Временная трудность первого отдела

—Давайте начнём с поздравления Кириллова, — предложил Ставрогин, открыв холодную бутылку водки. Все переглянулись, и как бы в знак согласия кивнув, пожали плечами и взяли в руки либо рюмки, либо бокалы с фужерами, либо стаканы — кому что было удобнее и нужнее всего. Ставрогин с Разумихиным и Верховенским налили себе немного водки, Онегин за компанию с Печориным в конце стола попытались открыть шампанское. Пробка, громко хлопнув, вылетела в потолок. Женя и Гриша громко рассмеялись так, будто бы они уже в хламину пьяные были, хотя праздник только начинался. Оказалось, что Печорин умудрился облиться пеной, что как раз-таки вызвало у них такой звонкий смех, который обращал на себя внимание других. Желающие выпить игристого протянули бокалы и фужеры к Печорину, что так активно пытался оттереть остатки шампанского с рукавов своей рубашки, поэтому роль временного бармена взял на себя Онегин. —И Ленскому налей, — подмигнул Печорин Онегину, выкинув мокрую салфетку в стоящий в углу кабинета мусорный бак. —Мне? — удивился Ленский, — мне не надо, я не пью, — отнекивался он, открывая коробку с соком, — у меня вот, что есть. —Даже капельку не выпьешь? — настойчиво спросил Печорин, подойдя к Ленскому и положив обе руки ему на мягкие плечи. —Даже капельку. —Какой ты все-таки скучный! — бросил Печорин, отвесив Володе в шутку слабый подзатыльник. —Ну не хочет он, — рыкнул Онегин, налив шампанское Заметову, — что ты к нему прицепился как банный лист к заднице? Печорин, ухмыльнувшись, похлопал Ленского по плечу и, отойдя от него в угол, жестом подозвал Онегина к себе. —Что случилось? — не понимал Евгений, недоуменно смотря на Гришу и хлопая глазками. —Не прикидывайся! — шикнул на него Печорин, замахнувшись рукой, но заметив, что на них все смотрят, он улыбнулся и мягко погладил Евгения по холодной руке, — я же вижу, что ты просто хочешь выиграть наш спор. Вон, аж за Ленского вступился, хотя я знаю, что ты его всей душой ненавидишь. —Откуда ты вообще знаешь, насколько я его ненавижу? Может, я не его самого ненавижу. —Ой, кому ты врешь? Все равно, не кажется ли тебе не совсем честным то, что ты именно сейчас за него вступился? Может быть, у меня бы прям сейчас получилось бы его споить и начать придумывать действие, которое ты беспрекословно бы выполнил, но как раз-таки ты, явившись, как мать Тереза, испортил весь мой план. —У нас не было уговора, что я не могу за него вступаться, пока ты будешь устраивать тут алкогольную пропаганду среди малолетних. Захочет — выпьет. —Не захочет — не выпьет. Одно и тоже. Давай договоримся, что ты к нему больше не лезешь сегодня. Хорошо? Онегин, услышав, что разговоры позади них затихли, кивнул, хотя был совершенно не согласен с этим новым условием. Почему Печорину можно настойчиво предлагать алкоголь, а ему уберегать мальчика нельзя? Спор и вправду не совсем честный выходил. Но несмотря на это, Онегин был полностью уверен в себе и в своей победе. На все сто процентов. Ставрогин, подняв бокал, подозвал Онегина и Печорина за стол, поинтересовавшись, что же они там вдвоём в углу так долго делают. Печорин, кокетливо стрельнув глазками, шлёпнул Онегина. Евгений, цыкнув и закатив глаза, сел на своё место, что было, как ни странно, рядом с Ленским. Эркель, к слову, очень был расстроен, когда его посадили напротив Володи, а не рядом, но он очень надеялся на то, что во время празднования Онегин куда-нибудь подальше отсядет или вообще уйдёт, и он сможет сидеть рядом с Ленским, мило с ним беседуя. Да даже, если и не беседовать, то все равно одно нахождение Володи рядом с неописуемой силой грело Эркелю сердце. Ему казалось, будто бы в Ленском он нашёл свою родственную душу. Он неимоверно стеснялся признаться Володе в этом, так как они были знакомы всего ничего, и он переживал за то, что Ленский может остро или как-то не так отреагировать на такое признание. —Я поднимаю этот бокал, — торжественно начал Ставрогин, сделав жест рукой, обозначающий то, что всем надо бы встать, — за нашего уважаемого Кириллова Алексея Ниловича, который с недавних пор уже майор, а не капитан, как мы с вами уже привыкли. Давайте от всего сердца пожелаем Кириллову долгих и успешных лет службы, я, сами понимаете, не железный, и нервы у меня тоже не совсем железные, поэтому следующим вашим, ну, или уже не вашим начальником будет как раз-таки Алексей Нилович. Ну, Кириллов, за тебя! Готовься сверлить в дырку в кителе! Сотрудники звонко чокнулись, кто бокалами, кто фужерами и рюмками, и по кабинету разнесся тихий хрустально-стеклянный звон, после чего, многие, забыв о различных приличиях залпом осушили содержимое своих бокалов. Даже Ленский, у которого в стакане был апельсиновый сок, вёл себя более сдержанно и прилично, по сравнению с остальными. —Кириллов, — прикрикнул Печорин, — ты же себе новый китель заказал? —Вообще-то, кхм, я в нем несколько дней подряд хожу, — напомнил Алексей Нилович, пока накладывал себе в тарелку один из салатов. —Да? А я даже и не заметил, — виновато ответил Печорин, почесав затылок, не зная, что и сказать, — Покажешь его ещё раз? Дай-ка на тебя поглядеть. Кириллов, вздохнув, положил ложку обратно в тарелку, вышел из-за стола и посмотрел на Печорина, ожидая одобрения. Григорий Александрович оценивающе оглядел Кириллова с ног до головы. —А покрутись, — попросил Печорин и сделал жест, будто бы вырисовывающий овал в воздухе. Кириллов, мотнув головой, снова недовольно вздохнул. Ему вообще-то очень хотелось поесть, а устраивать показ мод в кабинете в его планы не входило. —Крутой, да? — спросил Кириллов. —Ну красавец, да, — заключил Печорин, и Кириллов даже немного покраснел, услышав в свою сторону комплимент, — но... но ты же знаешь, что китель должен немножечко по-другому сидеть, да? Вот, если бы ты чуть похудел, то вообще было бы отлично, угу. Кириллову резко захотелось сделать то, что он совсем недавно сделал с Онегиным, а именно — выплеснуть на Печорина что-то за такие слова. Можно вылить шампанское, что будет на нем слегка шипеть, можно вылить вино и испачкать его белоснежную рубашку, можно вылить водку, но ее жалко, а забирать сок у Володи тоже как-то не по-человечески. Да и праздник портить не очень хочется, ни себе, ни кому-либо. —В таком случае, давайте и за китель тоже выпьем, — постепенно загорался Николай Всеволодович, наливая себе ещё шампанского, что он забрал у Онегина с Печориным. Но те не сильно расстроились и открыли ещё одну бутылку с таким же шумом. Ночь, в таком случае, обещала быть веселой. —Ну, немного выпили, можно и поесть? — предложил Эркель, потирая руки и глядя на Кириллова, который, к тому времени, уже успел съесть тарелку салата и положить себе добавки. Эркель оказался самым умным — раз предложил поесть. Впрочем, никто не был против. Только Ленский, ничего не попросив и не положив себе, сидел, подперев голову рукой, скребя вилкой по тарелке. Дуня обеспокоено на него посмотрела и мягко коснулась рукой его плеча. —А ты почему ничего не ешь? — так ласково спросила она, аккуратно переведя руку с его плеча на волосы, что даже рядом сидящий Разумихин удивился и, закусив нижнюю губу от легкой ревности, качнул головой, — Стесняешься попросить или взять что ли? Онегин, увидев то, как Дуня аккуратно гладила Ленского по волосам, подавился и жестом попросил Печорина постучать ему по спине. «Вот кому нужно было его в напарники давать, а не мне. Надо же, даже Дуне он понравился...» — думал Евгений, пока, прикрыв рот рукой, тихо откашливался, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. —Нет, — помотал головой Ленский, — не стесняюсь. —Тогда в чем дело? — неустанно расспрашивала Дуня, продолжая перебирать кудряшки Володи, — Тебе что-то не нравится? —Авдотья Романовна, — вежливо обратился тот, убрав руку Дуни со своих волос. Несмотря на то, что многие поддавались соблазну потрогать кудри Ленского, самому Ленскому, на самом же деле, было это не очень приятно, — все нормально, я просто не хочу есть. Я дома поел, правда. —Не ври. Дуня пристально смотрела на Ленского. Ленский так же пристально смотрел на нее. Оказалось, что продержаться под таким испепеляющим взглядом Авдотьи Романовны оказалось не так просто. Дуня всегда выигрывала в таких гляделках, поэтому иногда Ставрогин даже брал ее с собой на различного рода допросы, так как многие и вправду раскалывались, когда на первый взгляд миловидная Авдотья Романовна, задавая вопросы, смотрела на них так, что казалось, будто она горит неистовым желанием их расстрелять. —Хорошо, скажу правду, — Ленский, поёрзав на стуле, выпрямился и кашлянул, — я не ел дома. Но я правда сейчас не хочу. Прям совсем. —То есть ты голодный и при этом не хочешь есть? —Вы абсолютно правы. Так и есть. —Так, — Дуня взяла ложку с салатом и поднесла ее ко рту Ленского, — открой рот. —Что? — переспросил Ленский, глядя на ложку как на своего врага — Я не хочу, я не буду. —А я говорю — ешь! Ленский чуть наклонился назад и, зажав рот рукой, активно принялся мотать головой в разные стороны, испуганно глядя на нахмурившуюся Авдотью Романову с ложкой. Дуня сейчас так сильно напомнила ему его маму, что он, несмотря на прикрытый рот, смог усмехнуться. —Ты ведёшь себя как ребёнок! — зло бросила Авдотья Романовна и Ленский, вздрогнув, перестал смеяться, — Открывай рот. Пока не съешь, я от тебя не отстану. —Только одну ложку? — окончательно успокоившись и придя в себя, уточнил Ленский. —Только одну. Ленский недоверчиво покосился сначала на ложку, потом на Дуню, затем снова на ложку, и опять на Дуню. Делать было нечего, и он приоткрыл рот, позволив Авдотье Романовне себя немного покормить. Ленский, прожевав салат, через силу улыбнулся и пожал плечами. —Вкусно, — довольным голосом сказал он, — но я больше не хочу, — жалобно протянул он, отодвинув пустую тарелку от себя. —Ну хоть ложку съел, и на том «спасибо»! Точно больше не хочешь? Ленский, положа руку на сердце, ответил, что он точно больше не хочет. Дуня, с умилением посмотрев на Володю, улыбнулась и тот, приподняв брови, непонимающе на неё посмотрел, так и спрашивая, в чем причина ее резкой улыбки. Авдотья Романовна осмотрелась по сторонам в поисках чего-то, понятного только ей. Наконец найдя то, что ей было нужно, она потрясла этим перед Ленским. Это оказалась салфетка. Дуня, мягко проведя ей по губам Ленского, заботливо вытерла его. «А почему он, а не я?» — спросил сам себя Разумихин, агрессивно хлопнув рюмку водки. —Я предлагаю еще один тост. Двойной, так сказать! — предложил Ставрогин, который раньше на выпивку и тосты был не сильно падок. Многие недоуменно переглянулись, не до конца поняв, что означало это загадочное "двойной тост", мало ли, что там креативному Ставрогину могло в голову прийти. —Давайте сейчас выпьем за двоих замечательных сотрудников, которые празднуют с нами что-либо впервые! А именно за Петра Кирилловича Безухова, что проделывает очень важную, сложную работу, которая почти во всех случаях является одним из залогов успеха практически любого расследования какого-либо убийства. Мы тобой очень дорожим! А второй сотрудник, — он, хищно улыбнувшись, глянул на Ленского, который так и ждал момента, когда про него наконец скажут, — еще слишком юн, слишком мил, еще особо ничего не сделал, но я думаю, многим из нас он запал в самое сердце, не правда ли? Ленский, прошу, не подведи меня и докажи, что ты сейчас сидишь здесь, с нами, в такой дружеской атмосфере не просто так. Ленский, чокаясь своим стаканом с соком с остальными, у которых по бокалам было разлито вино, шампанское да мартини, и чувствуя себя ребёнком на празднике, он случайно отвёл взгляд в сторону и увидел то, что его неприятно удивило. Даже задело. Онегин не поднял бокал. Он просто сидел, сложа руки на груди. Евгений заметил на себе презрительный, но одновременно грустный взгляд Ленского и, подняв на неимоверно расстроенного мальчика глаза, подмигнул ему. Володя, запаниковав, тут же отвернулся. Он чувствовал, как его щеки начинают гореть. «Я так странно себя чувствую... мне кажется, что меня тошнит. Но с чего меня должно, черт возьми, тошнить? Онегин такой странный. Сначала он меня ненавидит, мне кажется, что он меня преследует и хочет убить, потом он вроде бы спокойный и терпеливый, а потом он вновь меня ненавидит. Как его понимать вообще? Мне же с ним работать... » — размышлял он, глядя куда-то в одну точку. Он совершенно забыл о том, где он находится. Задумчивость Ленского сыграла Печорину на руку. Он, подсев к Володе, подлил тому водки в сок. Онегин осуждающе посмотрел на это действо, но перечить не стал. Решил пока посмотреть, что из этого выйдет. Несмотря на свою нелюбовь к Ленскому, в душе он все же надеялся на его благоразумие. Но наивность могла все испортить. —Ленский, пей! Ленский, резко моргнув, вздрогнул и, поднеся стакан с "соком" ко рту, брезгливо поморщился, почувствовав фруктовый запах явно смешанный с каким-то спиртом. Он повертел стакан в руках. —Это что? — не понимал Ленский, глядя на Печорина, — Что вы с ним сделали? —Какой ты неблагодарный, все-таки, — обиженно сказал Печорин, отвернувшись, — я тебе коктейль сделал, а ты... — он, выдержав паузу, трагично качнул головой, и Ленскому тут же стало очень стыдно. Этого Печорин и добивался. —Простите, — извинился Ленский, опасливо поглядывая на стакан, — я не хотел вас обижать... мне просто кажется, что это не самая лучшая идея. —Брось ты. Выпьешь — прощу. Идет? Не выливать же, правильно? Володе пить "это" не сильно хотелось. Но страх того, что Печорин затаит на него обиду из-за этой глупости, был сильнее. Не хватало испортить отношения еще и с ним, потому что он, как казалось Ленскому, был другом Онегина, а мало ли что могут устроить ему такие закадычные друзья, что любят поязвить. Он во второй раз поднес стакан ко рту, принюхался и, зажмурившись, выпил содержимое залпом. Гриша ухмыльнулся и, похвалив Володю с такой интонацией, будто тот сделал что-то невообразимое, спася Печорину жизнь, вернулся на свое место и сочувствующе похлопал Онегина по плечу. Пробили куранты, многие загадали желания, а алкоголь полился еще большей рекой, чем раньше. В кабинете стоял постоянный звонкий смех, Ставрогин пил с Маврикием на брудершафт, заставляя Верховенского ревновать, Печорин издевался над Онегиным, думая, какое же задание ему дать. Онегин был спокоен, ведь после гришиного "коктейля" Володя больше ничего и не пил, а на сок он смотрел с опаской и пренебрежением, поэтому он был уверен в том, что по итогу спор закончится ничьей, а победит не "дружба", а мозг Ленского, который, как оказалось, у него был. И это не могло не удивлять Онегина. Разумихин беседовал с Дуней, несмотря на то, что у него постепенно начал заплетаться язык. То ли это было от волнения, потому что рядом с ним сидела наипрекраснейшая ангелоподобная Авдотья Романовна, то ли выпитый алкоголь давал о себе знать. Дмитрий, развалившись на стуле, пытаясь красиво и грациозно жестикулировать, осыпал Дуню различными комплиментами, что приходили ему в голову. Авдотье Романовне было очень неудобно, она лишь тихо посмеивалась над Разумихиным, который и вправду был невероятно смешон и забавен. Ей хотелось пересесть куда-то в другое место, хоть к Верховенскому, которого она недолюбливала, но что-то не давало ей уйти, силой заставляя продолжать слушать оды уже пьяного Разумихина. Володя расспрашивал Заметова, Эркеля и Пьера о работе, и те с охотой ему отвечали, пока были в адеквате. Володя иногда усмехался, слушая истории коллег и не веря в то, что такое вообще может быть. Но кто же знал, что простое желание начать разговор о службе, станет для Ленского роковой ошибкой... —А что это мы тут обсуждаем? — спросил Разумихин, нагло подсев к ребятам и налив себе еще одну рюмку. —Работу вашу. Ну, теперь и мою, — с нежной улыбкой дружелюбно ответил Ленский, еще не подозревая, что может быть дальше. —Работу, значит?! — яростно спросил Разумихин, ударив кулаком по столу так, что все посуда, чуть подпрыгнув, звонко прогремела. Ленский удивился тому, что на такой гром никто не среагировал. Видимо, бьющий по столу рукой Дмитрий Прокофьевич тут явление частое. —Да, работу... — с осторожностью повторил Володя, который серьезно испугался такого Разумихина, который еще пару часов назад был дружелюбный и, казалось, он и мухи не обидит, не то что сейчас. Как ни странно, но Ленский в глубине души своей надеялся на то, что Онегин его спасет, если что. Разумихин резко схватил Ленского за волосы, и тот, нахмурившись, тихонько пискнул. Больше от неожиданности, нежели от боли. Случай с тем, как Онегин вывернул ему руку, научил Володю быть готовым и более терпимым к такому. Евгений, оторвавшись от телефона, поднял глаза на Владимира и его охватила какая-то странная гордость. —Это не работа! Это призвание! Это то, чем мы живем. Мы не можем работать по профессии днем, а вечером, ночью и в другое свободное время быть самими собой, как нам этого хочется! — Разумихин неудачно задел локтем стакан Ленского, и тот, упав со стола, разбился, — На счастье. — он помолчал, а потом грубо продолжил, — Да какое тут счастье? Противно... Ты же сериалы на НТВ смотришь? Роман Шилов, которого ты наверняка знаешь, сказал о том, что противно, что форму нашу стало стыдно носить. Что... что противно слышать вокруг «кто, где, кого, как и за сколько». И знаешь, Ленский, я подписываюсь под каждым его словом. Ещё я считаю, что у нас работа только для настоящих мужчин. И Дуни. То есть Авдотьи Романовны... — он влюбленными глазами посмотрел на Дуню, тряхнул головой и выпил ещё стопку водки, — Вот что ты молчишь? —Я просто стараюсь вас внимательно слушать и не перебивать. —Это правильно, это хорошо... — Дима даже как бы немного успокоился, — Но ты пойми, ты не есть настоящий мужчина. Женоподобным мальчикам, как ты здесь тут не место, — Разумихин с отвращением провел рукой по кудрям Ленского, чуть дернув их, — патлы твои лишние, да и лицо у тебя слишком девчачье, голосок такой тоненький, приятненький, понимаешь, ты, в конце концов, просто будешь изнасилованной недоохранницей со спер... —Ты нам с Эркелем тоже самое говорил, когда мы только к службе приступили. И ничего, все нормально, — вмешался Заметов, посчитавший, что продолжение веселой сказки Разумихина Ленскому слушать не стоит в силу возраста и чистоты душевной, — только ты тогда трезвый был. —Не пали контору! — рыкнул на Заметова Дмитрий Прокофьевич, что еще пуще разозлился из-за того, что Александр Григорьевич посмел его перебить, — Ленский, — его голос стал чуть мягче, — ты пойми меня, я не со зла, я же из благих намерений так говорю, честное слово! Чтоб у тебя потом никаких трудностей не возникло! —Но я же не мент все-таки, — Ленский начал уже было вставать из-за стола, потому что Разумихин начинал ему чуточку надоедать, а признаться в этом себе было стыдно. —Сидеть! — скомандовал Разумихин, схватив Володю за плечо и с силой усадив обратно, — Встанешь так же — по команде. Ты не до конца меня дослушал! Так вот, пока ты здесь, в нашем отделе, сидишь с нами — ты ментёныш. Ясно? Он заботливо потрепал Ленского по волосам, к которым он пару мгновений назад и прикасаться брезговал. Володя от страха сжался, боясь, что его вновь начнут тягать за кудри. —Коли не захочешь быть таким как мы все, то мы тебя со свету сживем. Ты меня понял? — рука Разумихина легла Ленскому на шею и чуть вцепилась в нее. Ленский нервно сглотнул, и ему показалось, будто бы он лишился дара речи. Нравоучитель Дима, еще сильнее вцепившись в шею Володи, чуть притянул его к себе. —Я спрашиваю, ты меня понял? — твердо повторил он вопрос, глядя и без того напуганному Ленскому в глаза. Володя тут же почувствовал резкий неприятный запах перегара от Разумихина, что вдарил ему в нос, и, чуть из-за этого жмурясь, качнул головой, мол, он все понял, только отсядьте и вообще не подходите к нему больше никогда. Разумихин улыбнулся и вновь потрепал Ленского по голове. Он, взяв в руки пустую рюмку, налил туда немного водки и поставил её на стол перед Ленским. До Владимира сначала не сразу дошло, зачем алкоголь поставили именно рядом с ним, но потом, когда он все-таки "включил мозг", Володя понял, что его вновь пытаются споить. Только более настойчиво, а не как Печорин. С Печориным хотя бы договориться можно было, а тут уже никак не договоришься. Придется пить. Но Володя не терял надежды остаться самым адекватным в эту новогоднюю ночь. Он, вежливо отказавшись, улыбнулся и отодвинул рюмку от себя. Разумихин нахмурился, приказал пить и опять переставил водку поближе к Ленскому. Тот вновь отказался и отставил алкоголь от себя. —У вас какие-то проблемы? — послышался тягучий голос Печорина. Разумихин и Ленский, одновременно обернувшись, окинули Печорина взглядами. Взглядами совершенно разными. По одному можно было понять, что его обладатель невероятно радовался тому, что Григорий Александрович решил к ним присоединиться. Вот кто, а Печорину явно удастся влить хотя бы одну рюмочку в неподдающегося Володю. Другой явно говорил о том, что обладатель был бы неимоверно рад, если бы к ним подошел некто другой, но только не дурацкий Гриша. Теперь Ленский окончательно понял, что точно уже не отделается. Разумихин и Печорин — слишком сильное комбо, что состояло из бывалых любителей алкоголя, тут уже никак не договоришься. Ну, от одной неполной рюмки же ничего не будет? Да?.. Он так же боязливо оглянул рюмку, как и оглядывал стакан с коктейлем от Печорина, который, к слову, ему даже немного понравился. Наверняка потому, что процент алкоголя там был не такой большой, как сейчас. Он, как и полагается, залпом выпил водку и, чуть ли не отбросив рюмку от себя, закашлял, прикрывая рот рукой. Это было новое для него ощущение. Ощущение, когда спирт, чуть обжигая ему язык, разлился по горлу, согрев все внутри. Небольшая горечь немного подпортила впечатление. Володя, прикрыв глаза, даже немного покраснел. Все, одной рюмки с него было достаточно. —Я отойду. — предупредил Ленский, чтобы спокойно встать и попить воды, но его вновь удержали. Это начинало надоедать. Какое право они вообще имеют так делать? —Не отойдешь. Печорин налил ему еще одну рюмку. На этот раз — полную. Ленский вжался в стул, уже практически согласившись и осознав свою участь. Хотя в нем теплилась надежда на спасение и на то, что если он вдруг притворится уже пьяным от него отстанут. К слову, ему это не помогло. Печорин и Разумихин тут же его раскусили. Теперь он никогда в жизни не будет заговаривать насчет работы в отделе. —Володенька, — ластился Печорин, держа рюмку у володиного рта, — неужели тебе правда не хочется забыться на минутку? Ну, или на пару часиков. До завтра, короче. —Забыться? У меня в жизни вроде бы все хорошо. По крайней мере того, чтобы забываться оно не стоит, правда. Да и одной рюмки мне вполне хватило. Да и вам оно ни к чему, подумайте о том, как будете чувствовать себя завтра утром. А как же работа? —Ох, работа — она всю жизнь работа. А как же Онегин? — промурлыкал Гриша, одной рукой еще ближе поднося холодную рюмку к приоткрытым губам Володи, что обдавали ладонь Печорина сладким, чуть отдающим спиртом, теплым дыханием, другой поглаживая Ленского по лицу, едва касаясь кожи и вызывая у юноши мурашки и странные для него ощущения. —Онегин? — дрогнувшим голосом переспросил Ленский, — А причем тут Евгений? —А ты будто бы сам не понимаешь. —Если честно, то не очень. —Ты такой забавный. Видно, поэтому ты нам почти всем так нравишься. Причем тут Онегин? Я даже не знаю. Вот ты сам о работе заговорил, милый, мол, подумайте о завтрашнем дне. Ты тоже подумай, — Печорин, облизнув губы, ухмыльнулся, — завтра тебя ждет работа с Онегиным. Он тебя всей душой своей ненавидит, несмотря на то, что ее у него нет. Для ненависти к тебе появится. — он говорил шепотом, все ближе склоняясь к Ленскому, — Он ненавидел тебя вчера, ненавидит сегодня, будет ненавидеть завтра. Его мнение к тебе не изменится, даже если ты сам полностью дело раскроешь. Ах да, я забыл… ты не сможешь. Ты слишком слаб, прости. Тебе остается быть тихим, робким и услужливым. Услужливым — самое главное, малыш. Хочешь продолжать разрешать Онегину поливать тебя грязью и не только грязью? Пожалуйста! Печорин убрал рюмку ото рта Ленского и собрался уходить, но Владимир, которого слова Печорина хоть немного, но обидели, остановил Гришу, слегка ухватив того за рукав расстегнутой рубашки. Печорин остановился, погладил Ленского по голове и победоносно улыбнулся. Он знал, что сможет задеть Володю за живое. К тому же, это казалось ему довольно простой задачей. А в принципе, так и оказалось. —А что мне нужно сделать, чтобы Онегин не поливал меня грязью? — робко спросил он, покосившись на Евгения. —Что нужно сделать? Малыш, ты меня не очень внимательно слушал, видимо. — Печорину отчего-то резко очень понравилось называть Ленского «малыш». — Я же сказал, что ничего. Но сейчас у тебя есть шанс немного выпить, выговориться и сказать Онегину всё, что думаешь. И поверь, завтра он тебе за это ничего не сделает, потому что ты спокойно можешь свалить на то, что ты был неимоверно пьян. —А как же: «что у трезвого в голове — у пьяного на языке»? —Да кого это здесь волнует? Заодно и посмотрим, как ты к Онегину относишься на самом деле. Ты наверняка сам еще не понял, что чувствуешь… правильно? —Ну… — застеснялся Ленский, — не то чтобы… я совсем не понял, но можно сказать, что еще не определился. Я вроде бы его тоже презираю, как и он меня. А вроде бы он вызывает у меня уважение. —Онегин? Уважение? Да моя же ты прелесть. Жаль, он тебя никогда не будет уважать тебя так, как ты его. —Хватит! — от обиды и досады воскликнул Ленский, тут же хлопнув рюмку водки. —Обидно, да, малыш? — довольный своей выходкой переспросил Печорин. Ленский, всхлипнув, в ответ закивал. Он почувствовал какое-то облегчение, что было смешано с таким же новым и непонятным ему ощущением расслабления. Ему постепенно становилось хорошо и даже как бы немного весело, несмотря на подступающие слезы, которые он уже еле сдерживал. Однако голова его тяжелела. И вместе с этим Володе становилось одновременно плохо. Он, сам налив себе еще одну рюмку и тем самым приятно удивил Печорина и Разумихина, выпил её и, опустив голову на стол, сначала нервно посмеивался, сам не понимая, что с ним происходило, а потом, минуту помолчав, расплакался. Разумихин потряс его за плечи, попытавшись привести Володю в чувства, но это не помогло. Тогда он вновь прочел ему лекцию о том, что слезы — это, во-первых, есть признак слабости, а Ленский, по его мнению, быть слабым права не имел. Да и вообще, пока он у них находится он прав в принципе не имеет. А во-вторых, слезы — это знак и признак ненастоящего мужчины. Володя, хоть и молча, но изредка всхлипывая, уже не так внимательно выслушал Разумихина и разрыдался еще пуще. Печорин зло посмотрел на Диму, и тот, виновато почесав затылок, налил Ленскому еще одну рюмку — знак примирения и попытку его успокоить. После третьей рюмки — всё. Пошло, поехало, побежало и галопом поскакало. Ленский, продолжив горько плакать, обнял Печорина и уткнулся тому лицом в воздымающуюся от глубокого дыхания грудь. Григорий Александрович гладил содрогающегося от слез Володю по спине. Тот, в свою очередь, не сдерживая ни одного слова, жаловался Печорину на жизнь свою. Говорил он не очень внятно, но такому же пьяному Грише смысл практически всех слов был предельно ясен. Ленский, обнажив перед Печориным душу, высказал ему все, что было можно и нельзя. Он жаловался на то, как сильно его ненавидит Онегин, что он от этого уже невероятно устал, что он даже представить не может их будущую совместную работу в таких условиях, что Евгений и сам начал его раздражать, но одновременно ему его очень жаль, ведь Ленский считал, что у того явно были весомые причины на то, чтобы так высокомерно и холодно вести себя практически со всеми. —Я вот сейчас… я… я вот… — начал заикаться Володя, — я сейчас возьму и отдам ему подарок… вот! Чтобы он поумнел! И вообще… я сейчас возьму и на коленях перед ним извинюсь. Смотрите! Ленский, пошатываясь и придерживаясь за Печорина, встал и облегченно выдохнул. Он, еле дойдя до шкафа, достал из сумки коробку с золотой лентой и надписью: «Уважаемому Евгению Онегину. В знак примирения:)». Володя оглядел коробку еще раз, теперь она казалась ему почему-то смешной, как и все происходящее вокруг него. —Напарник! — икнув, обратился к потягивающему шампанское Онегину, который, как казалось не пьянел вообще, Ленский напрочь забыл и его положение в обществе, и звание заодно. Онегин, вынув из ушей наушники и отставив бокал с недопитым шампанским, обернулся и оценивающе окинул раскрасневшегося Ленского взглядом. Володя, снова икнув, забавно улыбнулся и протянул коробочку Евгению. —Это что? — Онегин взял коробку в руки и, повертев её в руках, осмотрел с неподдельным интересом, желая узнать, что внутри. Но все же он предпочел оставить её до завтра. —Это вам подарок. Там же даже написано, что он в знак нашего с вами примирения! — Володя попытался взять Онегина за руки, но тот вмиг их отдернул, словно от огня. Ленский закусил нижнюю губу, пытаясь сдержать вновь накатившие, стоящие в глазах слезы. Он снова не понял, что сделал не так. — Онегин! — он хлопнул рукой по столу и тут же за неё схватился, тихонько взвыв от боли. Евгений холодно усмехнулся и принялся потягивать шампанское, наблюдая за зрелищем в виде жалкого Ленского и ожидая феерического продолжения. И не зря. Володя, недовольно прошипев, упал перед Онегиным на колени и, постепенно заливаясь слезами, долго смотрел Евгению прямо в глаза, заставив того немного смутиться. —Что вам от меня нужно? — усмехнулся Онегин, — Я не понимаю. Честно. Стоите передо мной на коленях и плачете. Я по-вашему не следователь, а телепат? Должен сам догадаться, что вы хотите? Говорите, я вас внимательно слушаю. —Не понимаете? — всхлипнул Ленский. Он вытер нос рукавом и жалобно всхлипнул еще раз. —Не понимаю. —А жаль! Правда, как жаль, что вы не понимаете! Я хочу перед вами извиниться… —Повторюсь: я вас внимательно слушаю. По крайней мере, сейчас. —Извинится за то, что нагрубил вам в первый же день, за то, что перебил потом, за то, что посмел прикоснуться к вашему пальто тогда, на улице. Ещё за то, что не смог достойно вытерпеть то, как вы мне вывернули руку. Я показал себя слабаком. У меня много косяков за это время. Извините меня за всё! Если, конечно, сможете… Я не… я…. — Ленский уже начал чуть ли не задыхаться от волнения, но сделав глубокие вдох и выдох, он более менее пришел в себя, — я не рассчитываю на вашу дружбу, правда, но продолжать слушать ваши язвительные реплики в свою сторону, понимать, что вы меня ненавидите и видеть здесь не желаете — я тоже не собираюсь! Я не могу понять причину вашей раздражительности, злобы и ненависти. Я уверен, что вы не так холодны, как пытаетесь казаться. Я могу быть услужлив, я сделаю все, что нужно и все, что угодно, но только перестаньте меня так сильно ненавидеть! Даже не так… Только перестаньте меня так сильно ненавидеть на людях и высказывать мне все свои колкости, что вы так искусно придумываете. А в душе, а в мыслях своих можете меня хоть сжигать по несколько раз за день, топить — да все, что вам будет угодно, Евгений! Я… я даже спросил у Заметова, что вам нравится, чтобы купить вам подарок, который должен будет понравится… Простите, пожалуйста... — он закрыл лицо руками и почувствовал, что сейчас вот-вот разрыдается так сильно, что его уже нельзя будет остановить. Никакого алкоголя, никаких откровений больше никогда! —Как трогательно. — саркастично ответил Онегин, похлопав в ладоши, — Только встаньте с пола, а иначе свои бежевые брюки испачкаете. —Не встану, пока не примите извинения! —Нет, встанете. Встаньте, — уже командным тоном повторил Онегин, — это приказ. А иначе не извиню. Ленский встал, посмотрел на усмехнувшегося Онегина и, гордо задрав голову, вернулся к ребятам. Те, похлопав его по плечу, выдали ему ещё три рюмки за смелость. Ленский заметно побледнел. Стало жарко. Он склонившись над любимым диваном Онегина, крепко зажал рот рукой, чувствуя, как к горлу подступила тошнота. Всем было неимоверно весело, поэтому никто и не обратил внимания на бедного Володю, которого вот-вот должно было стошнить. Конечно, выпить столько водки, никогда не выпивая до этого. Разумихин и Печорин — те ещё учителя. Как пить расскажут, а что делать дальше — ну, тут уже сами разбирайтесь. Только Онегин, на минуту отвлекшись от чтения статьи о работе в команде, обратил на Володю внимание. Большее внимание он обратил только на диван, за который он переживал больше. —Пойдёмте! — грозно прошипел Онегин, крепко схватив Ленского за свободную руку и быстро выведя его из кабинета. Печорин наконец обернулся и с жалостью посмотрел на своё алкогольное детище. —М-да... Мне кажется, мы немного переборщили. — виновато протянул Печорин, похлопав Разумихина по плечу. —А мне так не кажется, — ответил Разумихин, положив кусочек огурца себе в рот и громко им захрустев, — зато вон — мужик растёт! На наших глазах прям. —Ты прав... Заодно они и помирятся там, в туалете, — Печорин кокетливо стрельнул глазками, слегка толкнув Разумихина локтем и заржал от собственной шутки вместе с Димой.

***

—Заходите быстрее! Онегин затолкал Ленского в туалет и, тот послушно выполняя все требования, подлетел к первому унитазу, что попался ему на глаза, и, встав на колени, склонился над ним. Евгений, на минуту остановив уже приготовившегося блевать Ленского, собрал его волосы в хвост и зажал их в своей руке, чтобы они не спадали тому на лицо, не мешались и ни в коем случае не испачкались. —А Печорин, конечно, молодец, — рассуждал Онегин, держа Ленского за волосы, пока тот блевал, — спор он выиграл, а о последствиях не подумал. Если бы он был менее пьян, я бы отправил его вместе с вами вместо себя. Чтобы он вас по коридору вёл, тут вам волосы держал и всё такое. Как жизни учить, так они все молодцы, а как в этой самой жизни нужно дерьмо разгрести, то тут их профессионализм куда-то резко испаряется. Ленский вообще не понимал, что за бред нёс Онегин, и к чему он это все сказал. Какой спор? Какой профессионализм? Единственное, что он желал сейчас больше всего, так это того, чтобы все его небольшие мучения наконец закончились. Хотелось умыться, постоять у открытого окна, наслаждаясь ночной прохладой, а потом, укутавшись в одеяло, крепко уснуть и забыть этот аттракцион невиданной щедрости в виде водки и рвоты как страшный сон. Он продолжал блевать, уже и сам того не желая. Ему казалось, что он выблевал просто все, что в нем было. —Плохо вам, да? — наклонился Онегин. Так спросил, будто сам ничего не видел! Артист. —Очень, — с надутыми щеками буркнул Ленский и продолжил очищать свой молодой организм от всего ненужного и нужного. —Да вас уже всем чем нужно вырвало давно. А сейчас вы просто издеваетесь над самим собой и своим организмом. Не обессудьте, но у меня лично сложилось такое впечатление, будто бы вы сейчас и органы свои выблюете. —Прекратите, — Ленский, шумно выдохнув, чуть привстал, спрятав горящее лицо в ладонях, — уйдите к чёрту от меня! — он выкрикнул это и, вновь сложившись чуть ли не пополам, склонился к унитазу и попытался проблеваться опять. —К черту уйти? — Онегин схватил Ленского за шкирку и немного приподнял, недоумевая, — А вы не ошалели? Не? Ничего не перепутали? Я вас сейчас тут брошу и уйду, блюйте — сколько хотите, только на помощь потом не зовите. —Да не нужна мне ваша помощь! — врал сам себе Ленский, чуть ли не плача. Ему стыдно было признаться в том, что сейчас ему действительно нужна поддержка Онегина. Но ему вдруг резко почему-то начало казаться, что тот его не извинил, и теперь и у самого Володи создалось впечатление того, что и он к Евгению стал испытывать то, что и он к нему. Онегин оторвал Ленского от унитаза и потащил к раковине. Евгений повернул кран в сторону, попробовал воду — то, что надо! —Свалились же вы на нашу голову, — причитал Онегин, держа вырывающегося Ленского за шиворот и умывая его ледяной водой, — причём исключительно на мою! Евгений выключил кран, и Ленский, что все-таки вырвался из цепкой хватки Онегина, пошатываясь, начал вытирать лицо рукавом. Он чувствовал, как по его холодному от воды лицу начали катиться горячие слёзы, которые он, как ни старался, уже не мог сдерживать. Ленский, истерично захлебываясь слезами, продолжил шататься на месте, от стыда закрыв лицо руками. Евгений устало потёр переносицу. Сколько же хлопот с этими мальчиками, что не умеют пить. И вот исключительно Онегину нужно с ним разбираться. А ещё говорил, что его трудно на что-нибудь подбить. Так Евгений ему и поверил. Онегин чуть ближе подошёл к Ленскому и, слегка наклонившись, подставил ему своё плечо, понимая, что тот и шага самостоятельно сделать не сможет. Но Ленский не только не оперся о него, а взял, отмахнулся, отказавшись от всякой помощи, и ещё пуще разрыдался. Слёзы рекой текли из глаз, стекали по щекам и, доходя до подбородка, капали на кафельный пол. Онегин понял, что предлагать помощь ему бесполезно и, просто откинув голову назад, смотря на белый потолок, стал ждать, пока тот хотя бы немножечко успокоится. —Что вы тут стоите? — еле слышно прошелестел Володя, всхлипывая и икая от душивших его слёз. Он, нахмурившись, поднял на Онегина покрасневшие от слез глаза и с презрением посмотрел на него. —Я же сказал, что мне не нужна помощь, а тем более ваша! Вы вообще мне неприятны, я вас тоже ненавижу, как и вы меня! Онегин схватил его за руки, и тот, к счастью, не успел бросить в адрес Онегина ещё несколько оскорблений. Но и этого было вполне достаточно. Евгений, учащенно задышав от нахлынувшего на него гнева, со всей силы оттолкнул Ленского от себя и тот, врезавшись в стенку, ударился головой и, не удержавшись на дрожащих ногах, свалился на пол. —Ах ты сука, дрянь неблагодарная! — яростно вырвалось у Онегина. Его терпения и спокойствия хватило меньше, чем на один день. Теперь он точно был уверен в том, что он ненавидит не только образ Ленского, но и самого Ленского в частности. — Вы же только недавно говорили о том, что хотите со мной хороших отношений... и, блять, нет бы спасибо сказать, мол, благодарю вас, Евгений, бла-бла-бла, как хорошо, что вы оказались рядом и помогли мне в трудную минуту. Но это же слишком сложно, поэтому я вынужден наблюдать за вашими истериками беспричинными, да? Вы думаете, что один раз выпили в коллективе, подарочек подарили, поплакали, стоя на коленочках, извинились один раз и всё? Считаете, что я после такого сам к вашим ногам упасть должен? Или, может быть, вам прям здесь отсосать? Не хотите? Ленский, согнувшись пополам, положил голову на колени и закрылся от всего мира руками. Он все никак не мог успокоится и, продолжая рыдать, содрогался. Он не мог ничего сказать, слёзы комком как будто бы застряли у него в горле, не давая возможности нормально вздохнуть. Ему хотелось броситься к Онегину и начать извиняться, вновь встав перед ним на колени, как тогда, пару мгновений назад в кабинете. Но он сдержался, и это казалось ему самой настоящей пыткой. Он не хотел показывать свои слабости, не хотел снова чувствовать себя слабым. Не хотел осознавать, как сильно он устал за этот день. Володя поднял голову и посмотрел на Онегина заплаканными глазами. Он выглядел жалко. Ему было больно от всего этого, а Онегину хотелось просто уйти. Но как? Они оба понимали, что виноваты в том, что всё так началось. Ленский просто сидел, прижавшись к холодной стене спиной, слушая его размеренный, полный ненависти и презрения голос. А потом он услышал громкий агрессивный хлопок дверью. Володя поднял голову, вытер нос уже мокрым от слез и соплей рукавом и осмотрелся. Онегин ушёл, оставив его одного.

***

Пока Евгений находился в туалете с Ленским, наблюдая за его истерикой, у других сотрудников праздник был в самом разгаре. Все уже подавно забыли о них и продолжали наслаждаться новогодней ночью, которую они умело сами себе организовали. Портить себе настроение, как это сделал Онегин — они не собирались. Не умеющий пить мальчик, которого от выпитого тошнит — дело обычное, ничего в этом особенного нет, если бы Евгений с Владимиром вместе вернулись, никто бы даже внимания на них не обратил, но когда Онегин, хлопнув дверью и здесь, зашёл один и, рассерженно пнув свой стул, завалился на диван и отвернулся от остальных — это вызвало неподдельный интерес практически у всех. Печорин, ещё державшийся на ногах, осознающий происходящее и отвечающий за свои действия, подсел к Онегину и помахал перед ним рукой, пытаясь обратить на себя внимание. —Женечка-а-а, — сладко протянул Печорин и прилёг рядом, — что ты такой грустный? Надо веселиться! — он, потеревшись головой о плечо Онегина, прижался к нему и закрыл глаза. Евгений отпихнул Печорина от себя и тот, вскрикнув, упал с дивана. Все, показывая на Григория Александровича пальцами, громко смеялись. Больше не от того, что Печорин выглядел как-то смешно и провоцировал их на улыбку, а от выпитого ими алкоголя. Все казалось таким радужным и веселым, и всем было очень хорошо. Всем, кроме Онегина и Ленского, естественно. Несмотря на всеобщее веселье, многим уже хотелось спать. Дима, отставив рюмку не выпитой водки, руками оперевшись на стол, отодвинул стул назад и вышел. Он включил компьютер Верховенского, достал из-под углового стола старую колонку, которой уже лет сто никто не пользовался, подключил ее. По кабинету разошлась тихая, успокаивающая музыка, которая для праздника никак не подходила, но сейчас она была в самый раз. Эркель смотрел на Верховенского, что ревновал Ставрогина, глядя на то, как он мило разговаривал с Маврикием, гладил его по лицу и долго шептал ему на ухо такое, что Дроздов тут же краснел и в шутку бил Николая Всеволодовича по плечу. Эркель понял, что это был его шанс. Если он не сделает сегодня — завтра будет поздно. —Петр Степанович, — неуверенно начал он, глядя Верховенскому прямо в глаза, — не сочтите за глупости, но можно пригласить вас на танец? —Не уверен, что смогу, но, — опешил Верховенский, почувствовав на себе взгляд Ставрогина. Он, вспомнив, как его Николай Всеволодович позволял себе кокетничать с Маврикием, передумал отказывать Эркелю и сам протянул ему руку, — что терять? Почему бы и нет? Оперевшись на локоть, Эркель принялся кружить Верховенского под музыку с такой грацией, лёгкостью и гибкостью, каких не только никто не подозревал, но и сам Эркель не подозревал, что танцевать, оказывается, он умел. Может быть, не так хорошо, как ему и Пьеру хотелось бы, но вызвать пару восторженных возгласов пьяного, валявшегося на полу Печорина им удалось. Эркелю, в отличие от Ленского, алкоголь пошёл даже на пользу, одновременно расслабив его и прибавив смелости. Он чувствовал себя свободно, даже как-то по-хулигански, и с восхищением смотрел на Верховенского, который отвечал ему тем же. Они словно оказались в другом измерении, где не было ни их прошлого, ни их будущего, а только они — двое. Они двигались в танце, не слыша ничего, кроме себя. Пьер поймал себя на мысли, что никогда не видел Эркеля таким красивым. Нет, он всегда был красив, но в эту минуту он казался ему каким-то необыкновенным: сияющим, светлым, живым и лёгким. Этот Эркель был совсем другим, чем тот скромный, робкий, немного глуповатый и неряшливый Эркель, которого знал Верховенский прежде. Это был какой-то ангел, спустившийся на землю ради того, чтобы спасти его. В голове у Пьера мелькнуло, что у него сейчас, наверное, очень глупый вид. Серьезный и хмурый Верховенский наконец улыбнулся и, поблагодарив Эркеля за прелестный танец, захотел вернуться на своё место, но почувствовав на своей руке осторожное тёплое прикосновение, остановился. Эркель, не теряя ни минуты, привстал на носочки и поцеловал Петра Степановича в щеку, чуть задержавшись на ней. В этот раз покраснел не только сам Эркель, но и Верховенский тоже. —Вы мне нравитесь, Пётр Степанович, — признался Эркель, обвив руками шею Верховенскому, — очень-очень. —Это тебе вино с шампанским в голову вдарило, — в шутку отмахнулся Пьер, поглаживая Эркеля по голове, играясь с его волосами и понимая, что завтра он уже не сможет этого сделать. — И не только тебе, но и ещё кое-кому. После этих слов уверенный Эркель снова превратился в обычного Эркеля. Из него, бесстрашного романтика на одну минуту, выпорхнул робкий, скромный и безответно влюблённый мальчик. Он, не услышав удовлетворяющего его ответа (на который Эркель особо не надеялся), просто уткнулся Верховенскому в грудь. Он чувствовал, как вот-вот расплачется, прям как Ленский. Какой же позор! Теперь он сожалеет, что вообще посмел признаться Петру Степановичу, который уже в отношениях состоял. Теперь Эркель вообще считает себя разлучником, хоть таковым не являлся. Они и вправду родственные души с Ленским. Один считал себя разрушителем «счастливых» семей, другой обвинял самого себя во всех грехах человеческих, хотя они оба ничего не сделали криминального. Пока что. Пьер почувствовал, как по телу разлилось странное чувство. Это была нежность. Ему не хотелось отпускать Эркеля и он не знал, как сказать ему об этом. Он окончательно осознал, что Ставрогину он уже не сдался, а Эркель выглядел действительно влюбленным. Странно, что Пьер не замечал этого раньше. Дело пошло ко сну. Маврикий и Ставрогин ушли к Николаю Всеволодовичу в кабинет, Заметов — к себе, Авдотья Романовна — на дежурный пост, Разумихина и Печорина еле выпроводили на следующий этаж, а Кириллов, Безухов, Верховенский, Эркель и Онегин остались в том кабинете, где и отмечали. Евгений и Пьер разложили диван и приготовили постель, Кириллов раскладывал раскладушки на случай, если они кому-то понадобятся, а Верховенский убирал со стола. —А где Ленский? — спросил Эркель, устроившись на краю дивана и уже укрывшись еще холодным, ещё не согретым теплом, белым одеялом. —Где-где? В туалете в рвоте и слезах своих захлебнулся, — агрессивно ответил Онегин, жестко взбивая руками подушку, — Спи, Эркель, спи. —Ему очень плохо? — обеспокоено переспросил Эркель и выглянул из одеяла. Он понял, что теперь, пока Ленского не увидит — не уснёт. —Да. Евгений прилёг на диван рядом с Эркелем и Верховенским и попытался расслабиться, забыть тошнотика Ленского и уснуть. Но не тут то было. Эркель, выпутавшись из одеяла и объятий Верховенского, тыкнул пальцем Онегина в плечо. Тот лениво приоткрыл глаза и посмотрел на Эркеля, не совсем понимая, что тому от него надо. —Верните Ленского. —Влюбился в него что ли? Верховенский, крепче обняв Эркеля, недовольно прошипел. «Мерзость какая...» — подумал Онегин и отвернулся. —Нет-нет, не влюбился! Я переживаю за него. Он мой друг. Эркель отстранился от Верховенского и лег поближе к Онегину. —Кто-кто он тебе? — Онегин даже повернулся обратно, услышав такую сенсацию, — Интересно кошки пляшут, вы когда успели друзьями стать? —Не ёрничайте, а просто приведите Ленского. Пожалуйста-препожалуйста! Онегин, закатив глаза, поднялся с дивана и потянулся. Он приоткрыл дверь и, поглядев на Эркеля, покачал головой. —Только запомни то, что я сделаю это сейчас не ради тебя, а ради себя, чтобы ты, прекратив ныть, наконец замолчал, и я выспался. Он вышел. Эркель, довольно улыбнувшись, повернулся к Верховенскому и обвил ручками его шею. А сам в то время думал о Ленском, ведь его и вправду заботило его состояние. Через десять минут Евгений уже вернулся, держа спящего Ленского на руках. Вот только Онегина ждало небольшое разочарование. Эркель, которому Владимир был просто жизненно необходим, уже уснул. Онегин, закатив глаза, цыкнул. Какая подстава! Евгений положил Володю на свободную раскладушку и расстегнул несколько пуговиц на его рубашке. Ленский глубоко вдохнул, сделав один большой глоток воздуха, и медленно шумно выдохнул, слегка откинув голову назад. Онегин качнул головой и слегка прикоснулся к красной горящей щеке Владимира. Евгения насторожило то, что щеки за все это время нисколько не побледнели или порозовели, а все оставались такими же красными, пылающими и яркими. Хоть бы Ленский не заболел! Онегина заботило не столько здоровье Ленского, сколько продуктивность труда. Кто будет завтра работать при условии, если весь отдел сляжет от похмелья, а этот вообще букетик соберёт? Евгений, задумавшись о работе и завтрашнем дне, совершенно забыл о том, что держал ладонь на щеке Ленского. Он почувствовал тепло чужой руки на своей ладони и повернулся. —Прохладно... — еле слышно прошелестел во сне Ленский, держа руку Евгения в своей и пытаясь положить её себе на раскрытую грудь. Евгений, подумав, что это уже слишком, махом отдёрнул руку. Хотя с другой стороны, ему было забавно наблюдать за спящим и больным Ленским, который ищет источник холода в ладони, совершенно не осознавая, чья она. Володя перевернулся на бок, и расстегнутая мятая рубашка сползла, обнажив его бледное плечо. Ленский, шмыгнув носом, облизнул пересохшие губы и уткнулся лицом в подушку. Онегин, сам того не желая, устремил взгляд на открытое плечо Володи. Его глаза странно сверкнули любопытством, и он потянулся рукой к плечу так, как будто его притягивало магнитом. Он желал прикоснуться к этой нежной на вид коже, провести пальцами по каждому миллиметру, едва касаясь ее, услышать сбитый сладкий вздох, и... Онегин, закусив нижнюю губу, потряс головой и вовремя остановился. Это что за мысли такие у него? Не православные. С другой стороны, он бы так и сделал, если бы перед ним лежал не Ленский, а кто-то другой, более ему приятный, потому что Евгений ничего к нему не испытывал, кроме желания забить его до смерти палкой. Онегин укрыл Ленского одеялом от греха подальше и сам пошел спать. А то мало ли какой-нибудь Печорин в кабинет нагрянет. То, как он называл Володю уже настораживало. В противном случае, у них в отделе действительно появится изнасилованная недоохранница со спермой старших и средних начальствующих составов на штанах, как хотел сказать Разумихин, но не успел.