минус за скобки

      В первый день после каникул Серёжа, против своего обыкновения, пришёл в школу пораньше и первым делом отправился не на утренний перекур с пацанами, а в кабинет математики.       — Таисия Ивановна, можно? — постучался он и, пока в кабинет не успели набиться девятиклассники, ожидавшие начала урока, поспешил зайти, прикрыв за собой дверь.       — Да, Серёжа, проходи, — удивлённо посмотрела на него, подняв взгляд от тетрадей, математичка. — У тебя какие-то проблемы?       — Да не, всё нормально, — замялся Трубецкой. — Я это… спросить хотел. Какого числа там олимпиада?       — Ты всё-таки решил пойти! — обрадовалась Таисия Ивановна и потянулась за календарём.       — Ну да, — пожал плечами Серёжа, — подумал и решил — а чё не сходить?       После зимних каникул он вообще много чего для себя решил.       — Ну это же замечательно! — приговаривала учительница. — Олимпиада будет проходить восьмого февраля в соседней школе. Не придётся далеко идти. К девяти тридцати надо быть на регистрации — но это всё я тебе потом ещё раз продублирую и выдам логин участника.       — Ага, понял, — кивнул Трубецкой и уже собрался было уходить, как вдруг Таисия Ивановна задала ему вопрос.       — Серёжа, я очень рада, что ты передумал, но, если не секрет, что всё-таки на тебя так повлияло?       Не «что», а «кто».       Учительница с интересом смотрела на него в ожидании ответа, а Трубецкой задумался на секунду, не зная, что лучше сказать. Вряд ли математичка поверит в то, что он осознал свою ответственность перед школой и бла-бла-бла, думал Серёжа, а потому решил сказать правду.       — Ну, это вообще долгая история… Мне, короче, один человек сказал, что надо там, ну, верить в себя и всё такое… И что он в меня тоже верит… И я решил, что не буду больше сливаться. Я ж могу всё-таки… Ну, в общем, как-то так, — попытался объяснить он, избегая, впрочем, подробностей, которые Таисии Ивановне знать было необязательно.       — Конечно, Серёжа, — как-то тепло улыбнулась она ему, — конечно, можешь. Ну, иди-иди. Звонок скоро.       — До свидания, — сказал Трубецкой и у самой двери добавил. — А, и это… Я, короче, на допы хотел прийти, по математике и по физике ещё. Они ж по средам и пятницам, да?       Выходя из кабинета, Серёжа оглядел толпу толкавшихся возле дверей девятиклассников, выцепил в ней взглядом Бестужева-Рюмина, улыбнулся ему уголком рта и кивнул в знак приветствия, отмечая про себя, что литератора рядом с ним не было.       Должно быть, опаздывает, решил Трубецкой и отправился на урок.       На переменах он ходил по коридорам, сверяясь с расписанием и высматривая Рылеева, но всё никак не мог поймать — то звонок прозвенит, и ему надо будет идти, то его отвлекут чем-нибудь Пестель с Муравьёвым, то ещё что-нибудь. В общем, перехватить литератора всё не выходило, и Серёжу начало терзать нетерпение. Потому что это было очень важно.       — Миш! — Трубецкой остановил его на выходе из столовой. — Где Кондратий?       — Чё? — встрепенулся какой-то угрюмый и словно задумавшийся о чём-то Бестужев-Рюмин. — А, это ты, Серёж, привет.       — Не «чё», а «что», — нетерпеливо поправил его Трубецкой. — Рылеев где? Мне ему сказать надо…       — А, Кондратий… Так его домой отправили.       — Схуяли? — удивился Серёжа. — У вас ещё два урока по расписанию и подготовительные.       — Так он сегодня вообще никакой был, еле матан высидел. Таисия послала в медпункт, там сказали, что вроде как температура. Ну и отправили домой отлежаться. Ты не знал? Серёжа!       Трубецкой уже не слушал. Он развернулся и, бросив что-то вроде «скажи пацанам, чтоб меня не ждали», быстрым шагом направился к раздевалке.       — Ты куда это намылился? — строго окликнул его охранник на выходе.       — Мне надо, извините, — ответил он, не оборачиваясь, и покинул школу.       — Надо ему… Я вот завучу всё доложу, что ты с уроков посреди дня сбегаешь, посмотрим тогда, как тебе будет надо! — ворчал охранник ему вслед.       Но Серёже было похуй.       Он выскочил за ворота и почти бегом побежал по узкой тропинке, через дорогу, а затем чуть левее. Остановился, только когда чуть не уткнулся носом в домофон нужного подъезда дома номер двадцать два по улице Дыбенко, набрал номер квартиры.       Домофон настойчиво запиликал.       — Ну давай, литератор, алё, сними трубку, — ругался он вполголоса. — Твою ж мать!       Ответа не было. Серёжа сбросил и позвонил ещё раз. То же самое. Тогда Трубецкой достал телефон.

13:54 литератор открывай давай я тебе в домофон уже 10 минут звоню я ж знаю ты дома ты уснул там что ли алло??? литератор блять

      Ничего.       Серёжа громко выругался.       К счастью, вдруг раздался протяжный писк, и из подъезда вышла какая-то женщина.       — Здрасте, — Серёжа придержал ей дверь.       — Спасибо, молодой человек, — кротко улыбнувшись, поблагодарила она.       — Ага.       Серёжа юркнул в подъезд.       — Ну давай, давай же, — ругался он на лифт, который, как назло, всё никак не хотел ехать.       Наконец Трубецкой оказался на лестничной клетке и, не долго думая, подошёл к знакомой двери и нажал на звонок. Звонок был очень громкий. Серёжа слышал, как он разносится по квартире, даже стоя за дверью. Но ему никто не открывал.       — Ты что там, помер, что ли, литератор, ёбаный рот? — ругался он себе под нос, напрягаясь всё больше.       Не выдержав, Серёжа нервно задёргал ручку двери, ни на что, впрочем, не надеясь, но с удивлением обнаружив, что дверь, которая, судя по всему, не была заперта, легко поддалась. Осторожно потянув её на себя, Трубецкой нерешительно зашёл в квартиру.       — Рылеев?       Закрыл за собой дверь, повернул верхний замок. Заметил валявшиеся у двери рюкзак и сменку.       — Кондратий, ты дома?

***

      Голова болела страшно, ноги и всё тело словно гудели и ныли. Он завалился в квартиру, неохотно раздеваясь, бросая рюкзак и мешок со сменной обувью у двери и радуясь тому, что хотя бы не свалился где-нибудь по дороге. Хорошо было бы переодеться и заварить себе чай, но сил на это не было. Собрав остатки воли в кулак, Кондратий кое-как добрёл до ванной, вымыл руки и попытался умыться, а потом пошёл в свою комнату и, как был, в школьной одежде повалился на застеленный диван.       Должно быть, он задремал, потому что во сне, словно сквозь толщу воды, до него доносился какой-то звон и другие беспорядочные звуки, а потом, будто из ниоткуда, рядом выросла чья-то большая фигура и протянула к нему свои руки.       — Рылеев… Рылеев, проснись, — тихонько звал его Серёжа, тормоша за плечо.       — С-Серёжа? — выдохнул Кондратий, едва-едва разлепив веки и всё ещё будучи уверенным в том, что спит.       — Ну, а кто ещё? — быстро ответил Трубецкой, настороженно оглядывая Кондратия и отмечая про себя, что выглядел тот, если быть честным, неважно. — Ты чего даже дверь не закрыл, а? Кондратий!       Кажется, Рылеев ещё не вполне осознал, что перед ним находился настоящий Серёжа Трубецкой, а не абстрактный образ, рождённый в его воображении, потому что, ничего не ответив, он повернул голову на бок и снова прикрыл слезящиеся глаза.       — Литератор, да проснись же! — взмолился Трубецкой. — Слышишь меня?       — Серёжа? — снова спросил Кондратий, кажется, выплыв ненадолго из тяжёлого полусна.       — Да я это, я, — сказал Трубецкой, без предупреждения касаясь губами его лба. — Блять, да ты весь горишь!       — А? — плохо понимая, что от него хотят, переспросил Кондратий.       — Бэ, сидели на трубе, — передразнил Серёжа. — Где у тебя градусник?       — Аптечка в ванной, — не вникая в смысл Серёжиного вопроса, ответил Рылеев. — А ты что здесь делаешь?       — Ну, походу, лечу тебя от простуды, или чего там, бля, надеюсь, не воспаление, — ответил Серёжа с явным беспокойством в голосе и ушёл в ванную, вернувшись уже с аптечкой в руках.       — У тебя же школа… — словно в пустоту, произнёс Кондратий.       — А у тебя, походу, температура, и чё теперь? — раздражённо ответил Трубецкой. — На вот.       Он протянул ему градусник, но, поняв, что Рылеев находился, мягко говоря, в состоянии нестояния, присел рядом на диван и сам поставил его больному, осторожно придерживая его руку, чтобы полусонный Кондратий ненароком не выронил.       — Как себя чувствуешь? — спросил Серёжа, хотя ответ был написан у Рылеева на его горячем лбу.       — Н-нормально, — закашлявшись, проговорил тот.       — Ага, пизди больше. И как тебя угораздило?       Кондратий еле заметно пожал плечами.       — Это мы так на коньках охуенно покатались, что ли? — спросил Трубецкой, соображая, где ещё Рылеев мог так простыть.       — Не знаю, Серёж. Какая разница? — вяло пробормотал Кондратий.       — Ну, теперь уже никакой, — согласился Серёжа и сочувственно оглядел своего литератора. — Что, совсем плохо?       В ответ Кондратий снова закашлялся, очень громко и надрывно. Видимо, дело усугублялось наличием астмы.       — Как тебя мать в школу сегодня пустила? — недовольно поморщившись, спросил Трубецкой.       — Она в командировке, — выдавил из себя Рылеев.       — А сам ты, конечно, на своё самочувствие решил хуй положить? — выгнул бровь Серёжа.       — Сегодня новая тема по геометрии, — немного помолчав, признался Кондратий. — Я потом ничего не пойму.       — Бля, литератор, ты чё, совсем ёбу дал? — возмутился Трубецкой. — А я тебе, блять, на что? Ладно, — смягчился он, поймав на себе виноватый взгляд Рылеева, — хули, будем тебя лечить. Давай сюда градусник.       Кондратий вернул ему градусник, и Серёжа нахмурился, вглядываясь в ртутный столбик, показывавший неутешительные цифры.       — Тридцать семь и девять, — сообщил Трубецкой. — Хуёво.       Кондратий молчал, наблюдая за действиями Серёжи мутным взглядом.       — Лан, давай, переодевайся во что-нибудь нормальное, а то хули в школьном. Чё тебе достать?       — Там, в шкафу, на нижней полке футболки есть и штаны домашние.       Трубецкой быстро подорвался с места и распахнул дверцу шкафа, отмечая про себя, какой же всё-таки идеальный порядок царил на полках у литератора, не то что у него. Выбрал хлопковую футболку какого-то светло-бежевого оттенка и серые штаны, осторожно положил их на диван рядом с Рылеевым.       — На вот, а я пока посмотрю, чё в аптечке есть, может, докупить чёт надо.       — Да ничего не нужно, Серёж, — попытался слабо возразить смущённый Кондратий, но Трубецкой лишь отмахнулся.       — Так, эт чё? «Терафлю»… Заебись, заварим тебе. «Парацетамол», если температуру сбить понадобится, нормально-нормально. От кашля микстура какая-то, тоже пойдёт. У тебя горло болит, литератор?       — Угу, — промычал в ответ Кондратий.       — Ну, от горла тут тоже леденцы какие-то. Щас вот только чаю ещё заварить, и вообще нормально будет. О, а ты сегодня чё-нить ел вообще? — вспомнил Серёжа.       — Ну, завтракал, — сказал уже переодевшийся и сидевший с ногами на диване Рылеев.       — А в холодильнике у тебя чё-нить есть? Ну, там суп или чёт в этом роде, — спросил Трубецкой, вспоминая, что обычно мать готовила ему, когда болел он сам.       Кондратий помотал головой. Борщ, который оставила ему мама, уезжая, он давно уже съел, а приготовить новый как-то руки не дошли, да и он не то, чтобы умел.       — Значит, придётся всё-таки метнуться в «Пятёрочку», — рассудил Трубецкой, не принимая никаких возражений. — Так, вот что мы сделаем.       Он взял в руки коробочку с «Терафлю», где оставалось несколько пакетиков, и стал крутить её в руках, видимо, пытаясь найти «Способ применения».       — Как это пить-то… За два часа или через час после еды… Ага, — бормотал он себе под нос. — Короче, сейчас заварю тебе эту хрень, а потом до магаза дойду. А ты… Ну, бля, не знаю, полежи пока. Идёт?       — Угу.       Кондратий согласно кивнул. Учитывая, что ни на что другое сейчас он чисто физически не был способен, такой вариант Рылеева вполне устраивал. И всё-таки, несмотря на своё отвратительное самочувствие, он не мог не признать, что то, что Серёжа свалил из-за него с уроков, ходил сейчас по его комнате и рассуждал, какие лекарства и в каком порядке в него запихнуть, собирался сходить для него в магазин, словом, переживал за него, грело душу.       Трубецкой принёс ему горячую кружку. В ней что-то шипело и, кажется, отдавало лимоном.       Порошок, который Кондратий всегда ненавидел пить, сильно горчил и вдобавок обжигал воспалённое горло, и Рылеев неприязненно поморщился, сделав глоток.       — Гадость, да? — понимающе произнёс Серёжа, наблюдая за Кондратием, который с мученическим видом отпил ещё немного. — Ну ничё, литератор, потерпи. Поешь — я тебе чай сладкий с лимоном намучу. Витамин С, хули.       Рылеев не смог не усмехнуться и чуть не подавился остатками напитка.       — Лан, допивай давай, а я в магаз. Ключи заберу, — крикнул Трубецкой уже из коридора.       Расправившись с остатками «Терафлю», Кондратий поставил чашку на тумбочку (идти до кухни было лень) и снова лёг. По телу разлилось приятное тепло, и, кажется, он опять провалился в сон, потому что, когда Серёжа снова потормошил его за плечо, за окном уже сгущались сумерки.       — Который час? — хрипло спросил Кондратий.       — Два часа уже дрыхнешь. Иди поешь.       На кухне пахло куриным супом и картошкой.       — Повар из меня, конечно, как из тебя математик, — смущённо почесал затылок Серёжа. — Но бля, я пытался.       То была чистая правда. Трубецкой почти целый час провёл у плиты с телефоном в руках, пытаясь с помощью видео-уроков на «Ютубе» разобраться, как готовить куриный бульон. И ведь приготовил, хотя, кажется, забыл посолить. Кондратий, несмотря на то что аппетита практически не было, съел всё, что налил ему Серёжа, и ему почему-то показалось, что это был самый вкусный бульон, который для него когда-либо готовили.       После обеда, плавно переходящего в ужин, Трубецкой со словами «в интернетах пишут, что при астме надо ингаляции», заставил его дышать над картошкой. Вид раскрасневшегося с взъерошенными волосами литератора заставлял что-то приятно томиться внутри. На Рылеева хотелось смотреть. Смотреть, не отводя глаз.       Сам же Кондратий выполнял все предписания доморощенного врача практически безропотно и иногда, улучив момент, пока Серёжа копошился с лекарствами или заваривал очередную порцию чая, украдкой наблюдал за ним, завороженно разглядывая сосредоточенное лицо и руки с длинными пальцами, которые постоянно что-то делали. Что-то незримо изменилось в Серёже: он как будто стал взрослее, и серьёзнее, и, может быть, даже немного красивее. Хотя куда ещё красивее, Рылеев уже не знал.       — Ну, как ты? — спросил Трубецкой ближе к вечеру, когда они сидели в комнате литератора.       Трубецкой делал какие-то вычисления в новой тетради Кондратия, которую сам же ему и принёс, когда в старой оставалась всего пара листов, а Рылеев полусидел-полулежал рядом, положив голову Серёже на плечо и изредка шмыгая носом.       — Голова болит, — пожаловался Кондратий и потёр воспалённые глаза.       — Чё, опять температуришь? — Трубецкой коснулся его лба тыльной стороной ладони — горячий — и потянулся за градусником.       Столбик термометра показал тридцать восемь и три.       Серёжа, не на шутку обеспокоенный, скормил Рылееву сразу две таблетки жаропонижающего, а затем безапелляционным тоном заявил, что тому пора спать, аргументировав это чем-то вроде «хули, ты выздороветь хочешь или нет, блять, алло?». Но, увидев, какими глазами смотрел на него Рылеев, зачем-то пообещал, что не уйдёт, пока тот не уснёт, и даже позволил ему устроить голову у себя на коленях.       — Серёж, а тебе разве не надо домой? — спросил вдруг Кондратий, слегка закашлявшись. — Уже ведь поздно.       — Не парься, я маму предупредил, — ответил Серёжа, машинально запуская пальцы в взлохмаченные кудри Рылеева. — Лежи уже, не дёргайся.       — Серёж, — снова позвал Кондратий.       — М-м?       — Спасибо.       — Было бы за что, — фыркнул Трубецкой.       Разве мог он сделать иначе?       — Серёж…       — Ну что ещё? — усмехнулся Серёжа, закатывая глаза.       — А можешь… а расскажи что-нибудь? Пожалуйста.       — Что тебе рассказать? — вздохнул Трубецкой.       — Ну, что-нибудь. Что хочешь, — Кондратий прикрыл глаза. — Про день расскажи.       — Это что, так интересно? — вскинул брови Серёжа.       — Мне всё интересно, — улыбнулся Кондратий.       А ещё мне нравится слушать твой голос.       — Ну… — подумал немного Серёжа. — Я сегодня утром к Таисии ходил.       — У вас был урок? — сонно спросил Рылеев.       — Да не, я ей просто сказал, что пойду на эту её олимпиаду. И про допы хотел узнать. Я чё подумал, мне ж матан написать несложно будет, а можно ещё физику подтянуть и сдать, ну, баллов на шестьдесят, вдруг пригодится. Я вроде ничё так её понимаю, надо только формулы все эти запомнить и прочую фигню.       Трубецкой немного помолчал, а затем продолжил.       — Ты мне просто в книжке той написал, что типа всё получится и типа надо там верить в свои силы… И что ты в меня тоже веришь. Гладко стелишь, короче, так что, считай, это из-за тебя я скоро заучкой стану, — усмехнулся Серёжа. — Но вообще-то, я это, не особо против. Я, кстати, тебе это ещё утром хотел рассказать, пока не узнал, что ты дома валяешься. И ещё хотел… Литератор, ты спишь, что ли?       Трубецкой, смотревший всё это время куда-то в одну точку и перебиравший волосы Рылеева, опустил взгляд вниз и увидел, что его литератор давно уже мирно сопит, уткнувшись носом куда-то Серёже в живот и иногда хмурясь во сне.       — Ну, спи, хули, — прошептал Серёжа. — Я тебе тогда потом скажу.       Домой он в тот вечер так и не ушёл.

***

      К концу недели Рылееву стало намного лучше. Трубецкой приходил к нему каждый день после школы (иногда пропуская последние уроки, из-за чего Кондратий каждый раз делал ему замечания, признавая, впрочем, что ему было приятно) и сидел у него допоздна. Следил, чтобы тот нормально ел и не забывал пить эти гадкие порошки со вкусом лимона (когда они закончились, Серёжа купил другие — со вкусом лесных ягод, менее мерзкие), а когда литератор спал, тихонько сидел за его письменным столом и делал домашку: в кое-то веки свою и иногда алгебру с геометрий за девятый класс, которые, когда Кондратию полегчало, Серёжа стал объяснять ему почти каждый день.       — Заметался… заметался голубой пожар. Бля, не, наоборот… Заметался пожар голубой, во.       Серёжа крутился на кресле с томиком Есенина, подаренным литератору на Новый год, в руках и бормотал вполголоса строки, которые всё никак не хотели запоминаться.       — Ты что там делаешь? — раздалось со стороны дивана.       Рылеев, проснувшийся от звуков Серёжиного голоса, приподнялся на локтях и с интересом стал разглядывать Трубецкого с книжкой. Зрелище невероятно занимательное.       — Ой, я чё, тебя разбудил? — обернулся Серёжа. — Сорян, литератор, я не хотел. Я просто тут с другим литератором мучаюсь уже полчаса, — Трубецкой показал на обложку книги. — Нам надо целый список стихов сдать для зачёта по лит-ре, вот пытаюсь чё-то выучить.       — И как успехи? — Рылеев склонил голову на бок.       — Бля, да никак, — угрюмо отозвался Трубецкой. — Я это стихотворение раз двадцать уже прочитал, а оно всё не запоминается. И ещё написано так… не, ну глубоко, конечно, спору нет, это ж, блять, Есенин, — он потряс книгой в руках, — но ни хуя не понятно.       — Так ты потому и запомнить не можешь, что не понимаешь, — сказал Кондратий, принимая сидячее положение и облокачиваясь на спинку дивана. — Это как у меня с математикой. Пока ты мне тему не объяснишь, я формулы не запомню.       — Ну так то формулы, — воскликнул Серёжа, — их объяснить на раз-два! А стихи эти… Тут пожары какие-то почему-то голубые, дали всякие, сады, ну короче, мутотень какая-то.       — Ну хочешь, я тебе объясню? — робко предложил литератор.       — Есенин сам-то хоть объяснить это мог? — фыркнул Трубецкой.       — А он и не объяснял, он чувствовал.       Что-то в этом и правда было, и, не долго думая, Серёжа согласился, перебираясь к Рылееву на диван.       — Ну, давай, литератор, просвещай, — усмехнулся он, придвигаясь к Кондратию чуть ближе и позволяя ему положить голову себе на плечо.       Он ведь сказал когда-то пацанам, что готов заниматься с Рылеевым даже литературой. Не соврал.       — Ну, вот пожар, — начал Рылеев, вглядываясь в текст, — это же метафора. То есть, употребляется в переносном смысле.       — Типа символ, что ли? — спросил Трубецкой.       — Ну, если тебе так понятнее, то типа да, — согласился Кондратий. — Пожар символизирует чувства поэта. Они вспыхнули, резко и разом, понимаешь?       — Понимаю, — тихо сказал Серёжа. — А почему он голубой?       — Кто? — переспросил задумавшийся о чём-то Рылеев.       — Ну, пожар этот. Он там что, газовую конфорку включил?       — А-а, ну, понимаешь, Есенин был имажинистом.       — Кем-кем, блять?       — Имажинистом.       — Это чё, секта какая-то?       — Нет, — рассмеялся Кондратий. — Это течение в литературе такое. Поэты-имажинисты считали, что самое главное в стихах — это образ, они через образы свою мысль доносили. А Есенин большое значение придавал цветам. У него даже своя «палитра» была. А любимый цвет — синий, ну, или голубой.       — Почему? — спросил Серёжа, не желая, чтобы Рылеев прекращал объяснять. Если бы все одиннадцать лет ему за лит-ру пояснял Кондратий, глядишь, он бы и сам стал не физматом, а литератором.       — Он у него ассоциировался с Россией, с нежностью, вечностью, любовью. Со всем, что ему дорого, в общем.       — Значит, если пожар был голубой, то тот, из-за кого этот пожар, был очень дорог?       — Значит, да, — ответил Кондратий и подумал о том, что его собственный пожар был бы ярко-оранжевым. Потому что любимый Серёжин цвет был не голубой, а оранжевый, как вечерние фонари.       — Так, ладно, а что там про сад? Был я весь — как запущенный сад, — почитал Серёжа.       — Ну, представь себе сад, который запустили. За ним никто не ухаживает, он никому не нужен, ему одиноко до тех пор, пока кто-нибудь его не найдёт, не обратит на него внимание.       И Серёжа представил. Очень хорошо представил.       — А «был на женщин и зелие падкий» — это он бухал, что ли, и по бабам ходил?       — Ну, — кротко улыбнулся Кондратий, — вроде того. А потом ему «разонравилось».       — Потому что он кого-то встретил?       — Ага.       Это Серёже тоже было знакомо, и он с удивлением заметил, что понимает Есенина гораздо лучше, чем думал.       — А почему он заканчивает стихотворение тем же, с чего начал? — спросил Трубецкой, немного помолчав.       — Это подчёркивает, насколько сильны его чувства, — пожал плечами Кондратий.       — Типа, что у него всё по-серьёзке?       — Ну да, — усмехнулся он.       Всё по-серьёзке.       Вечер прошёл незаметно. Стихотворение они всё-таки выучили, а потом Рылеев с горящими глазами стал рассказывать Серёже про другие стихи, про жизнь Есенина, про Серебряный век и про кучу всего ещё. Серёжа слушал, не перебивая и почти затаив дыхание. Ему нравилось. Нравились стихи, строки из которых читал ему Кондратий (особенно запала в душу фраза про хулигана и про поле, которое нужно кому-то рассказать — уже из другого стихотворения*), нравилось то, с каким восторгом он говорил о литературе, нравился он сам.       И Серёже до жути хотелось сказать ему об этом, но он просто не мог прервать литератора и разрушить момент.       Да и к тому же — придумал кое-что получше.