Я хочу тебя в себе… Хочу всё — тебя! Каждый день…

— Что за …? Какого …? — Ты же предполагал, что они не дадут спать. — Но не в такую рань и не вне дома! Цзян Чэн накинул что попало (ханьфу Сичэня) и выглянул за дверь. Солнце сияло во всю и хохотало. Они что, сговорились? А, нет, хохотал Ванцзи, сияя солнечной улыбкой и светоотражающим ханьфу, махая рукавами в попытке увернуться от Усяня. Усянь же сосредоточенно наматывал круги, меняя направление и тактику преследования. Ванцзи был для него приманкой — вроде морковки или… — Да блин, что происходит?! — Что именно вам непонятно, глава Цзян? — Сичэнь, там твой примерный Ханьгуан-цзюнь носится и хохочет. — Есть повод для радости. — Такой? В смысле, я тоже рад, ещё и как, но это ж он — ведь он же не смеётся… Ну, то есть, до сих пор он… — Да. Осмелюсь предположить, сегодня будет знаменательный обед. А до тех пор у нас ещё есть время, Ваньинь… — Он медленно повёл ладонью по спине… Надо сказать, ладони у этих Ланей… Длани… А, впрочем, какой смысл говорить? *** — Вэй Ин… где?! — Нна ккухне, мой господин. — И что он там делает??? — Готовит десерт… Всё, получил то, что хотел, и теперь кого не отравит, того сожжет?! Сколько, блин, лет понадобилось, чтоб всё восстановить, и вот теперь… — Вээээй Ииииин!!! — Сс нним ммолодой господин Лань… — А, ну раз так… — Цзян Чэн притормозил и выдохнул, оглядываясь на Сичэня. — Боюсь, что как раз в этом случае стоит поторопиться. *** — А что здесь? А это что? А это зачем? А если смешать? А это горит? А если попробовать? Вэй Усянь натурально ходил следом за вторым молодым господином Лань и нещадно лупил по изящным рукам мокрым полотенцем. — Вот вернёмся в Гусу — там и экспериментируй! Я тебе сам отдельную кухню построю. Лабораторию и бункер для испытаний. А это всё оставь, тут люди еду готовят. Они, в отличие от тебя, в ней каждый день нуждаются. — Да? — Да!!! — В три голоса. Красиво получилось. — А-Чжань… — О, брат, а как ты тут… А. А-ха-ха… Ты знаешь, твой подарок… — Да. Пойдём-пойдём. *** Вэй Ин таки не спалил. Ни Пристань Лотоса, ни кухню, ни десерт. Ни Ханьгуан-цзюня, стащившего из кухни корзинку локв. К послеобеденному чаю в ту самую беседку над озером он собственноручно принёс зефирки в форме облаков. Два нефрита и два героя сидели друг напротив друга, брат напротив брата. — Так что, может, мне, как самому тупому, кто-нибудь, наконец, объяснит…? Жили-были два нефрита и два героя… А потом… — …И только благодаря тому, что ты хранил его… — А у меня был выбор? Сичэнь накрыл своей Ланьдонью кулак Цзян Чэна. — Никто другой не смог бы принять его — только тебя господин Вэй любил настолько, чтобы его ядро смогло жить в тебе. — А… — Нет. Он бы не смог. Не смог принять его. — Так я же не… — Тебе оно в то время было нужнее. И все твои решения тогда и после, и то, что ты продолжал искать — всё это поддерживало господина Вэя. — И твой подарок должен был дать мне понять, сколь ценной и желанной может быть такая сковывающая связь? — Да. Вы, как и обещали, были друг с другом в радости и в горе, и даже смерть не разлучила вас. Прошла секунда, еще одна — Цзян Чэн, так и не будучи проткнут Бичэнем, пристальнее всмотрелся в лица напротив: шикарный румянец, дрожащая тень от пушистых ресниц, закусанные губы… — Дзинь, — звякнули на столе чашечки с так и не тронутым чаем. — А ну руки на стол!!! — А? Ох, А-Чэн, тебе не понравились зефирки? Я так старался… — Я вижу, как ты стараешься! Как вы с твоим нефритом стараетесь… — Завидно? Вчера ты… — Всё! Замяли. Магическая Д‘Лань. — …Так …как так получилось, что вы друг с другом поменялись… — Вот именно так и получилось! — Тьфу! — Что сразу… — Ладно. И что дальше? — Теперь, благодаря тебе, я смогу воспринимать, как Лань Чжань, при этом не удавившись от тоски. Его тело, единственной радостью для которого была постоянная закалка… А что, нет? Его тело могло бы, наверное, даже больше, чем он — иногда мне кажется… — Вэй Ин! — Да. Я Вэй Ин. Вот ты всегда ругался на меня, а я только теперь, глядя на Лань Чжаня, понял, какая я трепетная натура. Какая чувствительная, восприимчивая… Я, правда, также понял, как всем вам, и не только вам, бывало… неспокойно из-за меня. — Ну хоть теперь… — Тело Лань Чжаня сначала тоже не понимало, что с этим делать, но быстро приноровилось… — Мрр… — Лань Чжань потёрся носом в плечо Вэй Ину. — А мне вот совладать со всей его мощью было… никак. Сначала это казалось так круто — мега-объёмное восприятие, огромный информационный поток и бесконечные взаимосвязи — такая гармония, такая красота… Но вместе с этим и боль такая, и безысходность от невозможности… Я всегда думал, что есть варианты — а он, понимаешь, он знал, он видел, что их нет — никогда нет. Он видел, что будет, если… Я делал потому, что не мог не сделать… Не зная, что будет. Я он делал, зная. Зная, что, при всей многочисленности тропинок, пройдена будет именно эта. И почему. И как. Мне б никакого вина не хватило… так жить. А он… Вэй Ина трясло. Он сжал кулаки, в глазах стояли слёзы. — Он ждал меня и звал, зная, что я не могу вернуться. Он слышал, что я есть, и что меня нет. Он знал, что ничего не может сделать и что не может не продолжать… Я… Я просто умер, когда не смог… А он, он смог так жить! Ты понимаешь?! Он даже злиться не мог на меня! Он… Вдох — выдох. Вдох — выдох. Вдох — выдох. Чай. Вдох — выдох. Безмолвие. Ни разу не тишина. Безмолвие. — Ты знаешь, что он сделал в первый же день… Э…, ну в первый же вечер… ночь? Он написал… нет, создал… Кстати… Ладно, потом. Он создал новые четыре с половиной тысячи правил. — … — И я о том же. То есть тогда… Тогда я не смог понять — теперь понял. — ??? Сичэнь, понаблюдав за тем, что делает его Ванцзи с зефиркой — как нежно трогает, берёт, как внюхивается, проходится по впадинке кончиком языка, касается губами, надкусывает, закрыв глаза, смакует… Как улыбается, наслаждаясь… Он тоже взял одну. — Господин Вэй, признаться, я прежде был склонен верить слухам о вашей кулинарной… простите… несостоятельности. Теперь же вижу, сколь далеко от истины сие… заблуждение. Ваш десерт превосходен! — Благодарю! — Знаете, глава Цзян, есть поговорка: недостаточно встать на меч, чтобы полететь, но, чтобы полететь — достаточно встать на меч. Цзян Чэн молча отхлебнул чаю и взялся за зефирки. Просить об объяснениях сегодня он был больше не намерен. Задумчиво глядя на него, на лотосовые пруды и на стрекоз, на облака и снова на людей — таких разных и таких одинаковых его любимых — Сичэнь разговорился. — Без духовной силы не полететь, как ни вставай. Когда же меч становится духовным орудием, достаточно встать на него, чтобы взлететь. О силе духа не говорят, потому что она — основа духовного пути. Всё, что делает заклинатель, подчинено его духу и направлено на развитие духа. Поэтому в правилах говорится только о форме. В правилах нет главного, а в главном — нет правил. … Смысл не в том, чтобы не бегать, а в том, что в суетливости движений проявляется суетливость духа. Когда дух суетлив и рассеян — он не попадает в цель. … Идущий по духовному пути знает, что правила — лишь маячки. Тот же, кто видит в правилах ограничения, созрел пока только до ограничений. Понимание — это вопрос зрелости. И правила — сигнальные огни уровня зрелости — как цвет плода. … Истинно стремящийся к совершенству воспринимает очищение как благо — он ищет и жаждет его. Формальное же следование правилам — это как попытка добиться созревания путём искусственного окрашивания. Но такой плод по сути не является зрелым… Только естественный цвет Юньмэн Цзян делает фигу действительно сочной и сладкой. Цзян Чэн, до сих пор слушавший музыкальный голос Сичэня как продолжение журчания ручьёв, коими столь богат край Юньмэн, от последней фразы вдруг вздрогнул и покраснел. Лани бесспорно прекрасно умели призывать души. — Чтобы понять, чего воистину душа желает, отринь всё, что неистинно. Голос прозвучал так, будто это сказало само пространство, будто это была собственная мысль каждого.