Пульс смерти

      — Мама… — подходя к разделяющему нас прочному стеклу, я смотрела прямо ей в глаза. — Мам, скажи, что с тобой всё хорошо, пожалуйста.       — Конечно, всё хорошо, я просто побуду здесь какое-то время, а потом выйду, и всё будет, как раньше, ладно? — измученно и как-то натянуто она улыбалась, сдерживая слёзы. — Ты, главное, кушай хорошо, и не ходи сюда часто, тут опасно для тебя, а за меня не переживай, и папе скажи, что со мной всё хорошо, пусть работает и не волнуется… Скоро всё наладится… — почему-то мне трудно в это поверить, смотря в её глаза, которые совсем не уверены в словах, что звучат, словно успокоение для того, кто знает свой приговор, но пытается убедить в обратном.       Не послушав её, я приходила каждый день целую неделю, и видела, как она увядает на глазах, будто бы цветок, который я забываю поливать и скрывать от палящих лучей солнца, закрыв под куполом без нужной порции воздуха. Она похудела, под глазами появились тёмные пятна, аппетит совсем пропал, ведь всю еду, что ей приносили, она возвращала почти нетронутой. Она практически не двигалась и лежала на кровати или сидела в кресле около стекла, общаясь со мной, жалуясь на слабость в организме. Потом появился удушающий кашель и насморк — типичные симптомы. Я очень хотела думать, что всё пройдёт, словно простая простуда, что мама поправится, я старалась изо всех сил себя убедить в лучшем, но с каждым днём мои попытки сгорали, словно мотылёк, летевший на яркий костёр.       В конечном счёте, мои мечты и вера разбились, когда в очередной раз я пришла с майором проведать маму, рассказать, как у меня дела, и что нового у папы, просидев там весь день до позднего вечера. Казалось, что всё как всегда, но взгляд у мамы был потерянным, она периодически теряла нить разговора, заставляя меня пересказывать заново, иногда на мгновения отсутствовала, а потом и вовсе начала бредить.       — Девушка, а Вы не видели мою дочь? — она взглянула на меня, словно вовсе не знает, словно никогда и не видела меня. — Я её давно не видела, наверное, она занята занятиями в школе, ей всего десять, но она такая смышлёная… Вы… Вы не могли бы её привести ко мне, хочу увидеть её? — эти слова напугали до чёртиков, заставляя обернуться на майора в жесте поддержки и помощи, ведь меня будто бы окунули в страшный сон.       — Мам… Это я… Я твоя дочь… — мне казалось, я сказала это достаточно громко, но из-за сильных ударов сердца, что отдавались во всём теле, я еле услышала свой голос.       — Вы не моя дочь... — слегка улыбаясь, произносит она в недоумении.       — Мам, пожалуйста, — на мои глаза накатываются слёзы, а внутри всё закипает о злости на несправедливость этого мира, — скажи, что ты шутишь? Ну… Ну же, скажи это! — уже громче проговариваю чётко каждое слово, ударяя на последнем кулаком по плотному стеклу, от чего мама слегка отступает от него, делая неуверенный шаг назад.       — Вы… Нет, не может быть… — мама берётся руками за голову, будто бы сходя сума. — Что же это такое? Моя дочь совсем маленькая… — периодически кашляя, она теряется в своих мыслях и словах, не веря тому, что она видит, и не понимая того, что она помнит обо мне.       — Мама, — я уже не сдерживаю слёзы, держась двумя руками за стекло, — посмотри на меня, — она поднимает голову и смотрит растерянными глазами, словно маленький ребёнок. — Мам, я твоя дочь, слышишь? Мы сюда переехали, потому что на улицах стало небезопасно, помнишь? — объясняясь, я видела, что ничего из того, что я рассказывала, она не помнила.       — Я… Я не помню, — кашляя всё сильнее, она не верила в мои слова, ходила из стороны в сторону, мечась по всей комнате. — Минхо, — она смотрит куда-то позади меня, называя имя папы, на долю секунды заставляя поверить, что папа решил прийти, но, когда я и майор оборачиваемся, там никого не оказывается. — Минхо, где наша дочь?       Понимая головой, что это значит, я не выдерживаю и начинаю рыдать, упираясь лбом в стекло, а мама продолжает требовать дочь, но вот я стою перед ней, а она вовсе не узнаёт. Майор подходит ко мне, опуская руку на плечо и слегка сжимая, но от этого не становится легче: мамин голос режет лучше любого хирургического скальпеля.       На мгновение я теряюсь в своих мыслях, и не сразу замечаю, что маме стало хуже: она начала задыхаться от кашля, пытаясь всеми силами ухватить хоть чуть-чуть воздуха. Когда я в полном недоумении и шоке подняла голову, увидела, как в комнату к маме зашли три человека в защитных костюмах, уложили её на кровать, пытаясь помочь всеми силами. Стоя около окна, я не чувствовала ни рук, ни ног. Всё будто окаменело. Мне казалось, что я потеряла все чувства, не слышала ни единого звука, словно в немом кино. Майор суматошно пытался достучаться до меня, но я не знала, как и что ему ответить. Понимание накрыло как цунами. Огромная волна реальности потопила меня.       — Мам… — шепотом и из последних сил я выговорила всего три буквы, видя, как она мучается и борется за последний вздох. Тела врачей закрывали практически весь обзор, и я видела лишь её руки, которые пытались ухватиться за необходимый воздух, матаясь в пространстве.       Я такая жалкая. Всё, что я делаю, это смотрю, потому что больше не могу. Я не могу ей никак помочь, и мне стыдно, ведь она всегда приходила мне на помощь, она всегда была рядом тогда, когда мне это было так необходимо, она была…       Мамины руки обмякают на кушетке. Весь мир будто бы возвращает себе привычную скорость, звуки становятся громче, а мне возвращаются все чувства, от чего становится невыносимо больно. «Это конец», — в голове проносится огромными красными буквами надпись, и, словно насмехаясь, маячит перед глазами.       — Нет! — громко выдаю я, срываясь к двери.       Только я открываю дверь, как все врачи оборачиваются, но не успеваю сделать и шагу, ведь меня хватают за живот, отрывая от земли.       — Пусти! — кричу я майору, брыкаясь и пытаясь вырваться, ведь я так хочу к ней, хочу быть рядом хотя бы сейчас. — Пусти же меня! Я хочу… — рыдая, пытаюсь сказать, но мало что получается из-за нехватки воздуха.       — Пожалуйста, пусти меня! — царапаясь и из последних сил вырываясь, прошу о милости, хочу, чтобы он понял меня. — Пожалуйста… — последний выдох, я обмякаю без сил, а он отпускает меня уже совсем далеко от тех страшных комнат, где-то в безлюдных коридорах, через которые я ходила каждый день. Майор разворачивает меня к себе, беря моё лицо в свои руки, заглядывая прямо в глаза.       — Посмотри на меня! — чётко и строго приказывает он, будто бы я его подчинённый солдат, но я не могу: сил больше не осталось. — Посмотри! — ещё громче и, слегка потрясывая, просит он, от чего я рефлекторно понимаю глаза. — Всё будет хорошо, слышишь? Ты справишься с этим! — пытается он меня убедить, но я не поддаюсь этой сладкой и такой упоительной лжи, я не могу, как бы ни хотела, не могу, потому что знаю, что хорошо уже не будет, ибо сейчас плохо, сейчас уже ужасно.       — Как… Как ты можешь…Так говорить… — тихо-тихо произношу я, начиная неистово рыдать, словно девочка лет пяти, а через секунду я ударяю его по руке, пытаясь вырваться из хватки. Майор в долю секунды реагирует, прижимая к себе и обнимая так крепко, одной рукой придерживая за голову, а другой за спину. Я пытаюсь вырваться, издавая полукрики от рыданий, ударяя его руками, а он смиренно держит меня в своих объятиях, крепко-крепко, словно хочет укрыть от всех страданий, словно хочет забрать половину той боли, а то и всю, что есть.       Когда я уже не вырываюсь, а лишь рыдаю, я чувствую лёгкие поглаживания по голове, но не могу остановить слёзы, они горячими ручьями текут по щекам, обжигая кожу, словно лава, мне даже на секунду показалось, что у меня останутся ожоги. Мне так хочется, чтобы он не отпускал меня, мне так намного легче принимать всё то, что произошло, хотя я до конца и не понимаю или не хочу понимать. Мои руки, что обмякли в какой-то момент, медленно поднимаются и обнимают майора, сжимая в кулачки его китель, пытаясь тем самым сократить душевную боль, хотя это мало чем помогает. В ответ майор чуть крепче прижимает меня, и мне приятно, что он помогает, что он не бросил меня, не оставил там одну, наедине со своим кошмаром.       Спустя, кажется, целую вечность я не рыдаю как прежде, потому что слёз, наверное, не осталось. Мы стоим в полной тишине, ноги немного потряхивает, как и всё тело, но я не двигаюсь: мне страшно пошевелить хотя бы пальцем. Кажется, будто бы я сейчас сделаю малейшее движение, и произойдёт опять что-то невообразимое, что причинит ещё больше боли, поэтому я стою бездвижно, сильно зажмурив глаза в страхе.       — Пойдём в твою комнату, тебе нужно отдохнуть, — аккуратно произносит майор, начиная отпускать меня из объятий, но я сжимаю его в своих только крепче, потому что страшно от того, что может произойти.       — Ладно… — в лёгком смешке, смущаясь, он возвращается в ту же позу, легонько похлопывая по спине. — Если тебе так легче, мы можем простоять так всю ночь… И день…       Как он может быть таким беззаботным и лёгким в такой-то момент? Почему мне уютно даже сейчас? Я хочу так всегда…       Спустя ещё пару минут я отпускаю его, поднимая глаза на него, а он лишь вопросительно смотрит на меня.       — Я очень устала, — на этих словах по моей щеке скатывается последняя слеза, которую майор поспешно стирает, будто бы пытаясь скрыть от меня самой. Он берёт меня за руку и молча отводит в мою комнату.       В мой комнате слишком холодно, хотя мне кажется, что мне холодно просто изнутри, пустота, что завладела всем моим телом, несёт с собой холод. Я не спеша пытаюсь переодеться в одежду для сна, тем самым смущая майора, заставляя его отвернуться, прокашливаясь. В любой другой день я бы точно пошутила, но сейчас в голове абсолютно пусто, все мысли разом выбились, и мозг не может ничего сгенерировать. Я забираюсь в кровать под ледяное одеяло в надежде, что через пару минут мне станет теплее, накрываясь по самый подбородок.       — Если что, я за дверью, — предупреждает майор, направляясь к двери.       — Нет! — как-то слишком громко получается у меня, удивляя нас обоих. — Ты… Ты не мог бы остаться в комнате… — смущаясь и зарываясь в одеяло ещё больше, прошу его об услуге. — Пожалуйста, — это выходит уже шепотом, вызывая улыбку у него на лице. Майор Намджун берёт стул из дальнего угла комнаты и ставит у моей кровати, удобно устраиваясь на нём. Какое-то время я смотрю на него, замечая лёгкую усталость на лице, которую он всеми силами пытается скрыть, вижу его легкие синяки под глазами, видимо, от бессонных ночей, и чувствую вину, за то, что эти бессонные ночи отчасти из-за меня, но потом я утопаю во сне, где мне так хорошо и спокойно, словно там моя реальность, а сейчас был кошмар, который я забуду спустя пару дней.