Пульс смерти

      Ночь выдалась слишком тяжёлой и неспокойной: я периодически просыпалась от кошмаров, тем самым будила майора, заставляя меня снова и снова успокаивать, вытирать слёзы и держать за руку, пока я сплю.       Утром я резко просыпаюсь, оглядываю комнату, точно не понимая, насколько всё то, что произошло, было реально. С трясущимися руками и единственным вопросом я привела себя в порядок, ужасаясь своему измученному отражению в зеркале, и хотела узнать у майора волнующий ответ, надеясь, что он, как и всегда, стоит за дверью, охраняя меня, но не нахожу его там. Это разочаровывает и пугает ещё больше. Слёзы сами по себе появляются на глазах, но я пытаюсь их согнать. Я решаюсь сходить в комнату к маме, где она была на, скажем, реабилитации, чтобы убедиться в абсурдности произошедшего и доказать себе, что я просто сошла сума. «Это не может быть правдой», — как мантру повторяю в голове, уверенно направляясь к исследовательскому корпусу, но на улице меня за локоть останавливает Намджун.       — Куда это ты? — недоумевая, спрашивает он.       — К маме, — с надеждой и так просто я пытаюсь словно и его убедить, призывая сделать это вместе со мной.       — Но… — запуская пятёрню в волосы, он отпускает мою руку, немного мешкаясь. — Послушай, — он обеими руками берёт меня за предплечья, наклоняясь и заглядывая в глаза, — она умерла вчера. Эти слова опять выбивают воздух. Вчерашние чувства — это не сон, они заполняют всё тело, словно я сосуд под потоком воды. Так больно, что слёзы моментально появляются, окутывая лицо.       — Я думала… Я думала, что это неправда, — как-то жалко произношу, вызывая отвращение к самой себе, но в голову приходит более противная мысль. — Папа, — словно новая лампочка, вспыхивает в моей голове. Я резко разворачиваюсь, направляясь прямиком в его кабинет, заставляя майора, как всегда, следовать за мной. Ступая на землю, с каждым шагом я становлюсь злее и злее, понимая, насколько я одинока была в тот момент, и насколько эгоистичен был отец. Почему его не было рядом? Почему его не было рядом каждый раз, когда маме становилось хуже? Где он был, когда нужно было быть с нами? Без стука я врываюсь в его кабинет и замечаю, что в полной тишине он сидит за столом, сомкнув руки, смотря прямо в стену кабинета. Его глаза красные, скорее всего, от слёз и не выдают ничего, кроме грусти, боли и страданий где-то глубоко внутри.       — Мамы больше нет, — отрезаю слишком резко, наверное, причиняя ему ещё больше боли, но мне всё это время тоже было нелегко. — Почему… — снова роняя слёзы, пытаюсь сложить предложения. — Почему тебя не было рядом?! — он даже не реагирует, всё так же сидит бездвижно и смотрит перед собой, даже не моргая.       — Я был занят работой, — вот так просто и без малейших эмоций. Я не узнаю этого человека, это не мой отец, этот не тот папа, что всегда был на моей стороне, что защищал, что давал советы, хоть и глупые, но всё же. Это не тот папа, что шутил со мной и поддерживал любую мою глупость, выходящую за рамки адекватности. Я не знаю этого человека.       — Её нет, и мы должны смириться. Теперь мы вдвоём, ты должна быть аккуратна со здоровьем. Я тебя люблю. А теперь мне нужно работать. Поговорим позже, — проводя ладонями по лицу, он заканчивает разговор, как бы говоря, что больше не намерен это обсуждать, и просит меня удалиться.       Словно в тумане я выхожу из его кабинета, чувствуя, что я потеряла обоих родителей в один миг. По щелчку пальцев я осталась совершенно одна. Хочу вернуть всё назад, настолько далеко назад, прямо к моему рождению. И хочу проживать всю жизнь заново и заново до того момента, как весь этот ад начался. Хочу день сурка. Никогда в жизни я не хотела ничего глупее, но сейчас это кажется самым адекватным решением.       Я не помню, как точно я дошла до комнаты, но там я проводила последний месяц, может, полтора. Я потеряла счёт времени и даже сейчас точно не скажу, день или ночь царит за окном, потому что шторы завешены и едва пропускают свет. В моей комнате, как и внутри, царит тишина и темнота. Я не чувству ничего, кроме выжигающей боли вперемешку с леденящей печалью. Большую часть времени я лежу бездвижно, накрывшись одеялом с головой. Так мне кажется, что я в полной безопасности здесь, в маленьком пространстве. Мне на доли секунды становится тепло, но и этого не хватает, чтобы прогнать тот холод. Иногда я смотрю в белоснежный потолок и плачу, потому что от этого идеально белого цвета в моей голове всплывают воспоминания, которые я хотела бы стереть навсегда. Говорят, что воспоминания — это лучшее, что есть у человека, но теперь я думаю, что фраза неточная. Воспоминания — это лучшее оружие у человека, чтобы медленно и болезненно убивать частички хорошего, что приносили когда-то счастье, теперь ударяя больнее в те места, которые были радостью и генератором улыбки.       Иногда, в перерывах своих мыслей и рыданий, я слышала суматоху на коридоре, разговоры и что-то похожее на беспокойный крик, шаги целой толпы людей, как мне казалось, но мне было слишком всё равно на происходящее за дверью. Даже рамка света, которая была единственным источником яркого в моей комнате, периодами раздражала настолько, что я готова была закрыть её любыми вещами, лишь бы она не резала глаза, саднеющие от слёз.       Пару раз я замечала, что ко мне в комнату заходил майор. Он отчаянно пытался меня накормить, но всё заканчивалось тем, что я просто опрокидывала поднос. Он даже пытался разговорить меня, но получал в ответ ледяной и безжизненный взгляд и полную тишину. Я замечала его злость и раздражение, но не понимала, почему он снова и снова пытался бороться за возвращение моего рассудка.       С отцом всё это время я не виделась. Или лучше сказать, что я его не видела. В это время я мало что замечала, ведь мой мозг вообще отказывался функционировать и фокусироваться хоть на чём-то. Возможно, он приходил, но я просто игнорировала его присутствие, поэтому даже не могла запомнить и отложить этот момент в коробке своей памяти.       Каждый раз от очередного обрывка сна, по-другому это и не назовёшь, ведь я уже давно не могу получить полноценный сон, я открываю глаза и думаю, что так не должно быть. Я не знаю, что я должна делать дальше. В таком мире невозможно жить. Здесь можно существовать, но и как сделать это я не знаю. Мои руки опустились, а как заставить их снова работать? Мне всегда казалось, что мои проблемы в университете были такими важными, что очередной проваленный тест или ссора с Чонгуком — это худшее, что могло произойти, но я была так глупа и смотрела на мир, словно через щёлку. Теперь я точно знаю, что такое боль, что такое потеря дорогого человека, что такое на самом деле не знать, как поступить. Теперь я знаю, что такое потерять себя в один момент, я знаю, что такое иметь рядом близкого и находиться так далеко от него. Я знаю, что такое видеть смерть и потом жить с этим зрелищем перед глазами, каждый день прокручивая это у себя в голове. Я знаю, что такое хотеть стереть из памяти, но не мочь это сделать. Я знаю, что это такое. И сейчас я отказываюсь от того, что имею, но никто не хочет это забирать. Правильно, ведь никому не нужно это дерьмо: оно есть у каждого.       Я отрезвляюсь в тот момент, когда в моей комнате становится слишком светло, и мои глаза начинают болеть, будто кто-то одновременно тычет в них сотней иголок. Я шиплю от этого, накрываясь с головой одеялом, но и его в ту же секунду срывают с меня, удивляя ещё больше. Я с трудом поднимаю голову, приоткрывая сначала один глаз, а потом и второй. Картинка моей комнаты размыта, но со временем все приходит в норму.       Майор стоит прямо надо мной, что-то говорит, но я не разбираю ни слова. Все мышцы болят, скорее всего, потому что затекли без должного движения, так что с громким мычанием я пытаюсь сесть на кровати. Смотрю на свои ноги около минуты, пытаясь сосредоточиться на звуках вокруг.       — … ты должна поесть, иначе твой организм полностью откажет… — слышу отрывок его, видимо, долгой речи, но мне не становится легче, потому что даже от слов о еде появляются рвотные позывы. Поднимаю голову и встречаюсь с лицом майора, что находится на уровне моего. Он присел на корточки, заглядывая мне в глаза. Спустя секунды молчания, он говорит то, что я никак не ожидала услышать, и что меня отрезвляет окончательно, приводя в чувства:       — Я тебя понимаю, — эта фраза отдаётся эхом у меня в голове, но я не верю, потому что он это говорит, чтобы просто успокоить, я уверена. — Я тебя понимаю, потому что, — он немного запинается, скорее, собираясь с мыслями, — потому что тоже терял близких. Я знаю, какого это, и я знаю, что ты сейчас чувствуешь, поверь… — эти слова становятся отправным пунктом, стартом, выстрелом, как на эстафете при беге, только вот сейчас не люди соревнуются, а слёзы, используя в качестве корта для бега моё лицо.