Незримо

Идеального мира, о котором мечтает каждый из нас, где есть справедливость, доброта и любовь, не существует и существовать не может. Это попросту невозможно, чтобы все были счастливы, хотя бы потому, что есть люди, которые не могут терпеть, когда счастливы другие. В мире всегда будет боль. Иначе мы все забудем, что на самом деле вредит нам, что на самом деле противоестественно. И мы не сможем развиваться дальше, испытывать раздражение от внутреннего дискомфорта из-за собственной неидеальности. Без этого зуда под кожей невозможно выжать из себя и слова, невозможно сыграть хотя бы одну ноту, которой можно было бы описать своё состояние. Счастье беззвучно, невидимо, прозрачно — мертво. Поэтому стоит ли стремиться к нему, когда оно практически заведёт тебя в вегетативное состояние? На часах 3:17. В горле сухо, стараюсь аккуратно подняться с кровати, чтобы не разбудить Анну, ищу свои тапки полуслепыми, но освоившимися в темноте глазами. Окно осталось приоткрытым, наверно, это из него дул сквозняк. Ощупываю подушечками пальцев свои губы, пересохшие и потрескавшиеся. Да, не хватало ещё простыть в последнее время из-за простого забытого окна. Сколько вещей я успел забыть за всё время, пока существую? Может, я и забыл, что значит быть счастливым или хотя бы радостным. Или, как минимум, здоровым… В носу заложенность, обхватываю себя за плечи. Хлопчатобумажный лонгслив не греет, я весь продрог за ночь. Случайно грубо касаюсь шрамов, руку словно пронзают тонкие иглы, кожа начинает гореть. Их количество увеличилось примерно до девяти-десяти. От первых — слабо заметные коричневые следы на коже, от свежих — бурые трескающиеся коросты. Я ненавижу смотреть на эту часть своего тела, но она завораживает тем, насколько хаотично поперечные полосы разбросаны по всей длине голубой нити вены. Меня поражает, насколько далеко я зашёл в том, чтобы хоть как-то навредить себе. Левая рука уже начинает плохо слушаться, мне всё труднее писать музыку, пальцы дрожат, готовясь сжаться в кулак, чтобы как-то отвлечься от боли. Я ни за что не прощу себе, если эта минутная слабость увечить себя выльется во что-то непоправимое. Можно сразу забыть о музыке, а значит и о группе. То есть, перечеркнуть почти двадцать лет жизни, вырезать их из общего полотна этим немного затупившимся канцелярским ножом в жёлтом корпусе с рифлением. Я никогда не был и не буду к этому готов. В горле развернулась настоящая Сахара, так сильно я ещё никогда не испытывал жажды, особенно ночью. Осветив телефоном дорогу до кухни, я нашёл в полумраке стакан, налил воды и в два глотка осушил его. В животе что-то противно заныло, на нижнюю часть рёбер будто упала чёрная дыра, слишком быстро стало плохо. Я попытался скорее опереться на что-то и не придумал ничего лучше, как сесть на стол, лицом к чернеющему окну. Ночь была пасмурная, на небе ни звёздочки. На фоне тёмно-синих облаков виднелись ветки акаций, тонкие и ломаные, словно глубокие трещины на полотне пейзажа. Пугающее зрелище, даже фонари были выключены ради экономии электричества, кажется, ещё обещали грозу — беззвучные светлые вспышки появлялись где-то далеко-далеко. Немеющая рука всё ещё держала пустой стакан с напечатанным на нём цветком незабудки. Я потянулся к графину, чтобы налить ещё воды, едва не роняя его на пол. Меня сильно трясло и шатало, я ощутил это, лишь почувствовав, как капли воды выплеснулись из стакана на сухую кожу ладони. Из отражения в оконном стекле на меня смотрел совершенно убитый, уничтоженный своими мыслями человек. — А вот не надо вставать посреди ночи, да? — сказал я своему отражению, нервно хохотнув. — Не надо продолжать сводить себя с ума этой околесицей, что крутится в голове. Надо просто жить. Согласен? Второй Майк, в стекле, естественно, молчал, смотря на меня сонным, но встревоженным взглядом. — Надо просто запретить себе думать об определённых вещах, из-за которых мне становится хуже, так? — я кивнул самому себе. — Вот, смотри, это же легко. Для подтверждения своих слов я встал на ноги и выпрямился. Теперь Шинода в окне выглядел не таким уж и сломленным. — Я запрещаю себе думать о том, насколько сильно я ненавижу себя и то, что я делаю, — громким шёпотом отчеканил я. — Я запрещаю себе думать, что уже никто не понимает, что со мной происходит. Затянувшаяся пауза. Широкая, немного истерическая улыбка. Я вернулся обратно на стол, смотря на своё обезумевшее отражение. — Видишь ли, чувак, это всё крайне неоднозначно, — мозг усиленно пытался меня убедить, что разговаривать со своим отражением — не лучшая идея, особенно в доме, где живу не только я. — Здесь нет конкретного «да» или «нет», всегда будет какое-то «но». Я ненавижу себя, но, — я выделил союз интонацией. — Но меня любят мои друзья, моя жена и мои дети. Я думаю, что меня никто не понимает, но, опять же, у всех свой груз на душе, и я должен разбираться со своими проблемами сам, согласен? Отражение, конечно же, молчало, смотря на меня в упор всё ещё обеспокоенными глазами. В полутьме мне показались взгляды Анны, Честера, Брэда, Роба, даже детский блеск глаз Отиса привиделся моему воспалённому восприятию. С подутренними беседами наедине с собой следовало бы поканчивать. — Вроде бы кажется, что всё снова просто, да? — я всё равно продолжал этот безумный монолог, который меня же и пугал. — Но я опять на что-то натыкаюсь и возвращаюсь на точку старта. Я замолк. Действительно, а какая преграда в моей голове делает откат при любой моей попытке прийти в норму? Почему мне в чужих взглядах и голосах вместо любви и поддержки слышатся лишь сарказм и осуждение? Какая призма во мне сломалась, как перевернулись мои полюса? Я не мог на это ответить. Я искренне не понимал, почему моё сознание не так работает, почему я пытаюсь отрицать всё позитивное, что со мной происходит. А происходит ли? От этих мыслей моя бедная черепная коробка трещала по швам, очевидно, проклиная своего хозяина. — Посмотри на это, — я показал своему отражению левую руку, увидев в стекле отзеркаленные шрамы. — И на это, — я вновь столкнулся со своим взглядом. Больным, затравленным, уставшим. Ты уже другой. Бежишь от всего так быстро, будто небо вокруг тебя рушится. Надо было прекращать это безумие. Я на полном серьёзе разговаривал с самим собой, пытаясь доказать… Что? Я и сам не до конца понимал. Просто пытался убедить себя, что вред себе — это не выход? Что это не решает моих проблем? Возможно. Какой-то шум, приглушенный, словно находящийся где-то за стенкой аквариума, полного воды. Кажется, голос. Я не могу разобрать ни слова, я слишком глубоко погрузился в свои мысли. — Почему ты не слышишь, что я зову тебя? — неожиданно отчётливо проговорил тот Майк, в стекле, заставляя меня поднять голову и удивлённо уставиться на него. Всё ещё нервозно сжатый в руке стакан, те же мёртвые, остекленелые глаза. Нескольких морганий хватило, чтобы я понял, что на самом деле меня звала Анна, остановившаяся в дверях кухни. Оглянувшись на жену, я почувствовал очередной приступ тяжести под рёбрами — настолько мне было жаль её. Этот сонный, недоумённый, сильно обеспокоенный вид — я так не хочу представлять, что она чувствует каждый раз, находя меня в таком состоянии. А может, она ничего не чувствует. Может, тоже устала от очередного номера такого клоуна, как я, и хочет поскорее закончить это всё. — Ты давно не спишь? — Анна неспеша подошла ко мне, заметив, что я сконцентрировался на ней. — Я только воды попить хотел, задумался немного, — попытался оправдаться я, но я понимал по её взгляду, что в моих глазах она уже прочитала всё, что можно и нельзя. — Пойдём в постель, скоро вставать, — Энн слабо потянула меня за плечо к двери. Я не сопротивлялся, пошёл за ней, лишь оставив на столе стакан. Уже в кровати, обнимая её, тихо сопящую, я пытался сформулировать те строчки, которые так и крутились в голове, ещё не обретшие форму и размер. Скажи, что нужно сделать, ведь до тебя невозможно достучаться. Ты говоришь, что никто не может тебя понять, но ты не даёшь даже шанса. Куда тебе идти, если ты оставишь всех? В окнах горит свет, но в доме никого нет.