Роман о шестерых не повешенных

Стачка на Щерабановском машиностроительном произошла тремя месяцами раньше, в начале апреля 1907 года. По меркам своего региона, Щербановка была тихим местом, там даже 1905 год прошел почти без кровопролития. В 1905 году рабочие Щербановского машиностроительного завода, принадлежащего бельгийскому капиталу, добились серьезного повышения зарплаты не столько собственными усилиями, сколько благодаря общей обстановке в стране. Но к началу 1907 года обстановка резко изменилась, и владельцы компании решили вернуть все на круги своя. Работники завода делились на две категории: квалифицированные рабочие, стаж которых иногда достигал 20 лет, и чернорабочую массу, постоянно то приливающую, то отливающую. Квалифицированные рабочие были более серьезны и ответственны и именно поэтому — более осторожны. Чернорабочие больше склонялись к радикализму, однако радикализм этот был непостоянен, и зачастую сменялся апатией и подавленностью. Меньшевики (их в Щербановке возглавлял 40-летний Антон Кореневский — старый и опытный революционер) опирались на квалифицированных рабочих, большевики (их неформальным лидером был 23-летний механик Иван Потапов) были более популярны у неквалифицированных рабочих, однако популярность эта была непрочной. И большевики, и меньшевики понимали, что революция отступает, поэтому стремились к тому, чтобы забастовка сохраняла мирный характер (хотя Иван Потапов и его лучший кореш Захар Павлов на всякий случай захватили с собой револьверы). Но пролетариат предполагает, а буржуазия располагает. Навстречу толпе рабочих вышел управляющий заводом мсье Эмиль Жирар. Он сказал, что разговаривать со всей толпой не будет, и потребовал, чтобы рабочие выбрали делегатов. Рабочие, пообсуждав, сказали, что согласны на переговоры с делегатами при условии, если эти переговоры будут проходить на глазах у всех, у крыльца конторы. Несколько человек — никто их не выбирал, они вышли сами — подошли к мсье Жирару. Он потянул носом и пробормотал: «Фи, как воняют эти русские свиньи». Иван и Захар Павлов только ухмыльнулись — но беспартийный Антипыч вспылил от оскорбления — нервы у всех были на пределе — и взял мсье Жирара за грудки: — Это кто воняет, нехристь ты некрещенная! Мсье Жирар, владевший приемами английского бокса, не рассчитав силы, дал Антипычу в нос. Антипыч отлетел и ударился виском о камень, про необходимость убрать который с площадки перед конторой мсье Жирар даже устал говорить. С губ Антипыча потекла струйка крови. -Убили, сволочи, Антипыча убили! Нависло молчание. И тут совершенно неожиданно из толпы выскочил недавно пришедший на завод парень, имени которого даже никто толком не знал — и пырнул мсье Жирара ножом. -Бей паразитов! — вскричала толпа. На крыльце появился командир ингушской охраны (1)– ее рабочие так ненавидели, что мсье Жирар приказал ей сидеть в управлении и без надобности не вмешиваться в переговоры — он тянул время, скоро должны были подойти войска. Начальника ингушской охраны застрелил Захар Павлов (идиот — сказал ему Иван — э, теперь все одно пропадать!) Хронологию последующих событий толком не смогло установить даже следствие. Громили управление, били ингушей, драли бумаги. — Это — провал, — сказал Ивану пришедший на завод через черный ход Антон Кореневский. — Сам вижу. — Что делать думаете? — Драться, если получится. Не бросать же нам рабочих. Впрочем, и Антон Кореневский, хоть и меньшевик, тоже был не из того теста, чтобы бросать рабочих. Толпа редела. Квалифицированные рабочие, готовые к забастовке, но не к восстанию, расходились, пока это было возможно. Часть буянов, отведя душу, уходила тоже. Иван и Захар — да еще несколько заводских большевиков — носились туда и сюда, что-то кричали, что-то делали, никто их не слушал. Антон стоял в стороне, размышляя о диалектике истории и суете людских усилий. Когда всезнающие мальчишки доложили, что войска уже близко, на заводе оставалось человек 100. С несколькими револьверами принимать бой было бессмысленно. Иван пробовал убеждать, чтобы все уходили задворками — мы с Захаром этих какое-то время задержим — но никто его не слушал. Толпа вывалила за фабричные ворота — кто с дубьем, кто с кирпичом. Иван и Захар, матерясь, пошли за ней, сжимая свои револьверы. В толпе они увидели Антона. — Хоть Вы-то уходите, — попросил его Иван. — А почему не вы? Солдаты выстраивались, брали на прицел, играл горн, полковник крутился на коне, сейчас должен был быть залп, Иван думал, что ссадить полковник из револьвера не получится — слишком далеко. Все должно было кончиться через минуту-две. И тут где-то сзади, за солдатами грянул взрыв, за ним второй. Там же зацокали выстрелы. Солдаты бросились врассыпную — и рабочие тоже. Иван, приказав Захару Павлову — уводи всех, кого сможешь, подошел к раненому полковнику, и выстрелил в него… А за 10 дней до этого в Щербановку под видом молодой супружеской пары прожигающих жизнь дворян приехали Сергей и Лиза. Дора сопровождала их в качестве служанки. Независимо от них, под видом подыскивающего работу инженера, в город приехал Павел. Целью Южного летучего отряда Боевой организации максималистов была не Щербановка, а соседний губернский Царезаводск. Там уже находился Михась, но всему отряду светиться до срока было ни к чему. По данным максималистской разведки, в Царезаводском казначействе скопились большие деньги — и взять их было относительно легко. Деньги были нужны — и пример удачной операции тоже. После арестов и казней Володи Мазурина, Василия Виноградова и его товарищей (2), наконец, после ареста и казни харизматичного вождя организации — Медведя (он же — Михаил Соколов), после ареста Наташи Климовой (3) и т.д. и т.д. организация испытывала тяжелые времена, люди гибли, деньги кончались, контрреволюция наступала. Часть уцелевших максималистов группировалась вокруг Сергея, некоторые даже считали его преемником Медведя. Это было преувеличение, и сам Сергей осознавал, что ему далеко и до Медведя, и до Володи Мазурина, тем не менее, из остававшихся на свободе максималистов он, пожалуй, был единственным, кто обладал качествами вождя воюющей организации. Он был учеником Медведя, под начальством которого в декабре 1905 года сражался на Пресне — и учеником хорошим. Поэтому, узнав о деньгах, решение он принял сразу. — Я с тобой — обняла его Лиза. -Я не сомневаюсь, — ответил Сергей, целуя ее. — Кто еще? — А у нас богатый выбор? Павлик, Дора, на разведку пошлем Михася, у него это получается. В Питере, правда, от нашей группы останутся только Химик и Казачок, но если мы возьмем деньги, придут новые люди, а если не возьмем, то все остальное уже бесполезно. Сергей Карандышев несколькими годами ранее учился философии в Гейдельберге. Там он и познакомился с компанией тянущихся к народничеству в политике и кантианскому идеализму в философии русских студентов, которая дала таких звезд правого эсерства, как Авксентьев, Зензинов, Фундаминский и другие (и к которой принадлежал, к слову, будущий герой немецкого коммунизма Евгений Левине (4)). В отличие от Авксентьева и прочих во время дискуссий 1904 года Сергей Карандышев поддержал сторонников аграрного террора, чьим лидером был Михаил Соколов. Так они познакомились — и подружились. Сергей признал в Медведе вождя и шел за ним с той уверенностью в победе, которая есть у офицеров, руководимых талантливым генералом. Гибель Медведя, как и все удары, понесенные ССРМ почти сразу после откола от ПСР, во второй половине 1906 года, сильно изменили ситуацию. Сергей понимал, что все складывается так, что заменить погибших придется ему — больше некому. Ноша была тяжела…. В звезду Сергей непоколебимо верила Лиза, дочка генерала из Рязанской губернии, героя русско-турецкой и — насколько в той войне было возможно быть героем — русско-японской войн. С ранней юности она была знакома с Наташей Климовой и, в общем и целом, проделала тот же путь, что и она — от девичьих мечтаний о счастье человечества через увлечение толстовством к признанию бомбы и револьвера единственной отмычкой, открывающей ворота всеобщего счастья. Вместе с Виноградовым, Климовой и другими Лиза входила в компанию рязанских мальчиков и девочек из хороших семей (в основном — семей мелкопоместного дворянства), превратившуюся затем в московско-рязанскую оппозицию внутри ПСР — и одну из важнейших составных частей ССРМ. Как читатели могли уже догадаться, Лизу и Сергея связывали те же отношения, что и Соколова и Климову или, скажем, Желябова и Перовскую. Лучшая подруга Лизы, смотревшая на нее восторженными глазами Дора Левина, по социальному происхождению относилась к другой составной части ССРМ. Дочь пинского лавочника, она сбежала из семьи в 15 лет, когда отец всерьез решил выдать ее замуж за Янкеля Фишмана, лучшего ученика хедера и в будущем — звезду талмудистской науки. Лучший ученик был горбат и слеп на один глаз, и вызывал у Доры отвращение. Попав в Белосток, Дора чуть было не угодила в бордель, но сумела избежать такой судьбы, и оказалась на фабрике. Там она познакомилась с социалистами. Новые знакомые Доры принадлежали не к Бунду, а к остаткам антибундовской рабочей оппозиции, отстаивавшей, вопреки Бунду, примат политической борьбы и русский язык, а не идиш. , Именно это задело чувствительные струны дориной души. Вечно голодная девчонка с фабрики была равнодушна к материальному благополучию — не будь она к нему равнодушна, то вышла бы замуж за будущее светило талмудизма — и видела в идише часть ненавистного ей заскорузлого еврейского мирка. Русский же язык открывал ей доступ к мировой культуре — и к моменту нашего рассказа она выучила его великолепно. Дора была увлечена романтикой революции — а чего еще ждать от 15-летней девчонки, сбежавшей из дома — и зачитывалась в свободные минутки не Марксом и Каутским — то, что на фабрике ее эксплуатируют, она знала и без них — а «Подпольной Россией» и биографиями Желябова и Перовской. Борьба за прибавку зарплаты на 5 копеек интересовала ее постольку-поскольку, а вот борьба за свободу, справедливость и человеческое достоинство — совсем другое дело. Собственная смерть ее не пугала — все равно на своей фабрике в 30 лет она умерла бы от туберкулеза, так не лучше ли, чем гнить как опущенное в воду бревно, сгореть ярким факелом, осветив людям путь к свободе и справедливости. Это была другая важнейшая составная часть максимализма — не идеалистические мальчики и девочки из хороших семей Рязани и Москвы, а нищая еврейская беднота Западного края (6), которой абсолютно нечего было терять. Путь Доры к максимализму был естественен и прост. В 1905 году она активно участвовала в революции в своем Западном крае, а когда земля уже стала гореть под ее ногами, была вынуждена уехать в Питер, где активно включилась в работу ССРМ. Вскоре она познакомилась с Лизой и очаровалась ей — генеральская дочь, пошедшая в революцию, это почти как Перовская. Кроме них, по большому счету, Сергей мог положиться только на Павла и Михася. ССРМ разваливался, ходили слухи, что в организацию проникла измена, некоторые подозревали в провокации даже Мортимера (5), другие им не верили, и в какой-то момент Сергей решил сократить до минимума контакты с другими остатками еще полгода назад наводившей ужас на самодержавие максималистской организации. 10 дней, проведенных в Щербановке, все они, по большому счету, валяли дурака, ожидая вестей от Михася. Раз в день Сергей встречался в трактире с Павлом, они перебрасывались парой слов — и расходились. За день до спутавшей все карты забастовки от Михася пришла условная телеграмма, что все приготовления сделаны и через два дня нужно выезжать. Сергей и Лиза потихоньку складывали вещи, когда в номер вошла выходившая по утрам за покупками Дора. Закрыв дверь, она сказала: — На машиностроительном рабочие восстали. Стреляют. Это путало все планы. Помочь рабочим они вчетвером (считая Павла) всерьез не могли, с другой стороны — проигнорировать рабочий бунт — да какие же мы максималисты после этого? — Собирайте вещи — сказал Сергей Лизе и Доре. — Я встречусь с Павлом. Павел успел разузнать о происходящем чуть больше, чем Дора. Сергей, задумавшись, принял решение. — Забирай Дору — и сразу к Михасю. Мы с Лизой прогуляемся до завода. Если там будем не нужны, то сразу — к вам. Если нет, вы осуществите операцию без нас. — Но… — Павел, — это приказ — так говорить Сергей научился у Медведя. А потом мягко сказал: — Ты справишься, ты обязательно справишься, все у тебя получится. И по возможности — береги Дору, она всегда слишком лезет на рожон. Вещи Лиза и Дора уже собрали, Сергей расплатился с гостиницей, сославшись на дела, вынуждающие их уехать раньше срока, и уже на улице сказал Доре: — Идешь к Павлу — и не медля едете в Царезаводск. Один чемодан тебе, другой — нам, — в чемоданах было оружие. — Я с вами, — Это приказ, Дора, это приказ. Без тех денег наша группа долго не продержится. — А без вас? — Павел заменит, если что. Лиза и Дора обнялись и расцеловались. Со стороны это, возможно, выглядело странно — молодая барыня в объятиях со своей служанкой — но их никто не видел. Сергей нанял пролетку. Доехав до поворота, ведущего к заводу, извозчик сказал, что дальше не поедет. Они быстрыми перебежками пошли к заводу. Завод был окружен бараками и сараями, они подходили почти вплотную, площадка перед фабричными воротами была маленькой, поэтому солдаты, если бы стали стрелять, стреляли бы в вышедших за проходную рабочих почти в упор. С другой стороны, спрятавшись за сараями, можно было оказаться в тылу солдат (едя в пролетке, Сергей и Лиза видели их марширующими по соседней улице) и достать в них из револьверов и, возможно, добросить бомбу. Сергей оценил местность сразу. — Вот здесь-то мы и засядем. Место за сараем оказалось уже занято. Там стоял невысокий чернобородый парень в долгополой шляпе. В одной руке у него был револьвер, в другой македонка. Еще две македонки лежали на земле, а другой револьвер торчал за поясом. — Митька, черт, сколько же мы не виделись? — Сергей сграбастал его в охапку. — Всего ничего, с декабря 5-го года. — Что ты здесь делаешь? — То же, что и вы. Кстати, я правильно понимаю, что вы заехали в богоспасаемую Щербановку, желая разузнать за Царезаводское казначейство? — Правильно, — Лиза доставала из чемодана их бомбы. — Зря вы эсеровскими бомбами пользуетесь. Они — не для уличного боя. То ли дело — наши македоночки. Кстати, я забыл представиться даме — Митька Грек, гроза одесской буржуазии. — Тот самый Митька? , — Лиза много чего наслышалась про него от Сергея и не только от Сергея. Самый отчаянный из одесских анархистов — это говорило о многом. — Всегда к вашим услугам, — поклонился Митька. — Кстати, Студент, я думаю, что даме — не место в нашем обществе. Пусть она уйдет, пока есть время. — Дама никуда не уйдет, — Лиза проверяла свои револьверы. — Если дама хочет попасть в рай, то зря старается — с Митькой Греком ее в рай не пустят. Лиза прыснула, несмотря на трагизм ситуации. Минуты казались бесконечными. Лиза прижалась к Сергею.: — Милый, спасибо тебе за все. — Вы рано собрались умирать, — нам еще безвластный коммунизм предстоит распробовать, как он вкусен. — Тихо! — сказал Сергей. — Идут. Дальше они ждали, пока солдаты, не ожидающие никакой угрозы с тыла, выстроятся в ряды, из ворот вываливали люди, одни увидев готовящихся к залпу солдат, пятились назад, другие напирали на них и лезли вперед, что-то орал белобрысый парень с револьвером, — и вот, когда полковник уже готовился скомандовать «Пли», Митька бросил в него свою македоночку. Следом за ним свою бомбу кинул Сергей. — А теперь, благославясь, — Митька открыл пальбу из револьвера. Рядом стреляла Лиза — Хорошо стреляешь, красавица, где училась? — У меня отец — генерал. — В какое общество попал сын простого контрабандиста! То, что было дальше, все они запомнили плохо. Митька бросил вторую македоночку, затем — третью, солдаты, не ожидавшие нападения с тыла, разбегались кто куда, рабочие через ворота отступали на фабрику, откуда можно было дальше уйти с черного хода, у ворот остался белобрысый парень, потом подошедший к полковнику и выстреливший ему в голову, да какой-то интеллигент с черной бородкой. — Антон Михайлович, уходите Вы отсюда, — сказал ему Иван Потапов. — Ага, чтобы потом вы говорили, что меньшевики бегают от слуг самодержавия. Сергей, Митька и Лиза вышли на площадь. Сделали они это зря, у них был еще шанс попробовать уйти тем же маршрутом, каким они пришли. Иван абсолютно не понимал, откуда появилась неожиданная подмога, но пожал им руки. — Спасибо Вам, товарищи! — Некогда рассиропиваться. Пора делать ноги! Но было поздно. Площадку с разных сторон окружали приехавшие с опозданием на подавление бунта казаки. Лиза поглядела на револьвер — патронов в нем не было. — У тебя остались? — спросил она у Сергея. — Один, — Сергей протянул ей револьвер. Она покачала головой: — Я буду с тобой до конца. — Какие нежности! — Митька тоже расстрелял все патроны, увлеченный боевым запалом. — Ну что ж, товарищи, прощайте, жаль, что не пришлось познакомиться, — Иван был уверен, что подъезжавшие к ним казаки сейчас изрубят их всех пятерых на месте. — Живыми брать, живыми! — приказал казачий командир, огрел Лизу нагайкой — и вдруг все из-за того же сарая прозвучал выстрел, и он схватился за плечо. Из-за сарая бежала, паля из револьвера, Дора ((Когда они перешептывались на суде, Дора сказала — Студент, я знаю, что была неправа, но как подумала, что вы будете умирать без меня, то поняла, что жить после этого не смогу). — Живыми, еще раз говорю! — Никогда не думал, что умирать придется в таком прекрасном женском обществе! — Митька Грек сугубо ради принципа отбивался от вязавших его казаков. Суду было предано 27 человек — кроме 6 героев этого рассказа, все остальные — рабочие с завода. Захара Павлова и других большевиков не поймали. Иван, понимая, что, добив полковника, он обречен, взял на себя ответственность и за бунт, и за убийство управляющего, и за убийство командира ингушей. Что и в каком порядке происходило на заводе, и кто что делал, следствие не установило, хотя и пыталось, поэтому охотно приняло версию Ивана и копать дальше не стало. Все рабочие получили каторгу. Из шести приговоренных к смерти Антон Кореневскийй был единственным, кого взяли без оружия, и вообще во время бунта он ничего не делал — просто присутствовал. Тем не менее, он сказал, что именно он был организатором забастовки и поэтому несет ответственность за все происходящее. — Ты с ума сошел — спросил его Иван, в тюрьме они уже перешли на ты. — Вы же, меньшевики, всегда были против показного героизма. — Мы, меньшевики, должны показать, что умеем умирать за рабочее дело не хуже вас. Антон Кореневский был старше своих товарищей почти в 2 раза и за его спиной было 20 лет революционного стажа — полжизни. Путь в революцию был ему предуготован с детства. Его отец, Михаил Кореневский был причастен к восстанию 1863 года в Западном крае. Меру этой причастности следствию выяснить не удалось, поэтому дело ограничилось ссылкой в Вологодскую губернию — узнай следователи о его сотрудничестве с Калиновским (7), не миновать бы ему, по меньшей мере, каторги. В Вологодской губернии Михаил Кореневский познакомился с дочерью сельского священника, затронутой прогрессивным влиянием идей Писарева, и дело кончилось свадьбой. Вскоре родился Антон. Когда срок ссылки его отца завершился — уже наступили 1870-е, семья кочевала с места на место, отец вел жизнь мелкого служащего в разных железнодорожных компаниях, но из-за прямого и честного нрава на работе нигде не задерживался. В революционном движении 70-х Михаил Кореневский не участвовал, но ему активно сочувствовал и по возможности помогал. Отец с сыном радовались тираноубийству 1 марта — мать Антона к тому времени уже умерла — и особенно радость Михаила Кореневского возросла, когда он узнал, что цареубийцей был почти земляк, сын мелкого шляхтича из-под Белостока Игнатий Гриневицкий. — Это тебе, лайдак, за Калиновского! Сам Антон, однако же, ни в Польше, ни в Западном крае никогда не был, по-польски знал лишь отдельные слова, и польского у него оставалась лишь фамилия. В 1886 году, блестяще закончив гимназию, он поступил в Петербургский университет. «Народная воля», к тому моменту, была разгромлена, хотя попытки продолжить ее дело не кончились. Антон общался с Петром Шевыревым и пару раз видел молодого студента-зоолога Александра Ульянова. Наверное, он вошел бы в их группу, если бы ему это предложили, но такого предложения от Шевырева, как ни странно, он не получил. Шевырев плохо разбирался в людях, поэтому привлек к делу, ведущему на виселицу, людей случайных, а на Антона не обратил внимание. Знакомых у Шевырева были сотни, поэтому по делу «второго Первого марта» Антона даже не допрашивали. Гибель Шевырева, Ульянова и их товарищей начала процесс, в результате которого Антон пересмотрел многие свои взгляды. Он не отказался ни от революции, ни от социализма, но стал считать, что их победа потребует гораздо больше времени, чем надеялись штурмовавшие небо народовольцы. И «Народная воля», и ее поражение оказали огромное влияние на Антона и все его поколение первых русских марксистов. От народовольцев он унаследовал непоколебимый социалистический идеализм, но поражение революционного натиска начала 80-х породило в нем твердое убеждение, что методическая работа важнее героического энтузиазма — хотя придет время, когда понадобится и этот последний. Революционеры начала 80-х верили, что «еще бы немного напора такого — и снято проклятие с рода людского», Антон же и все первое поколение русских марксистов взяли курс на долгую подготовительную работу. Руки при этом они не опускали и в «гамлетизированных поросят» не превращались. В начале 90-х Антон активно работал в группе Бруснева в Питере — одной из первых марксистских организаций в России. После разгрома группы Бруснева он получил 3 года ссылки в Сибирь. Срок ссылки закончился в 95-м, дальше Антону предстояло проживание под надзором полиции в одном из дозволенных для таких, как он, городов. Подумав, он выбрал Екатеринослав. Но прежде чем прибыть в Екатеринослав, он сумел нелегально незамеченным съездить на несколько дней в Питер, где познакомился с Владимиром Ульяновым и Юлием Цедербаумом — будущими Лениным и Мартовым. Второй ему понравился, первый не очень. В Екатеринославе Антон прикинулся мирной овечкой, хотя роль его в местном подполье была большая, и в начале 98-го ему разрешили вернуться в Питер. У него уже был в то время сын — жену он нашел в Екатеринославе — но это его не остановило. Возобладавший в те годы в русском марксизме «экономизм» с его отрицанием борьбы против самодержавия Антону был неприятен, и в Питере он начал работать вместе с Сергеем Андроповым, Виктором Ногиным и Сергеем Цедербаумом — младшим братом Юлия — называвшими себя группой «Рабочее знамя» и выступавшими за революционную борьбу с царизмом (8). Группа была разгромлена в конце того же 98-го года, Антон отсидел год и получил ссылку — но из ссылки сбежал в самом начале 1900-го. Больше года он прожил в эмиграции, сперва в Англии, затем в Швейцарии, очаровался «Искрой» и вернулся в Россию в 1901-м как агент «Искры». Арестовали его уже через три недели, долго мурыжили, но доказательств его связей с «Искрой» не нашлось, в итоге в конце 1903-го Антона отправили под надзор полиции в Щербановку. Узнав об обстоятельствах Второго съезда РСДРП, Антон поддержал меньшевиков — хотя первоначально большевики надеялись, что он примкнет к ним, и вскоре стал одним из лидеров меньшевиков Царезаводчины. Здесь меньшевики были сильнее большевиков, хотя и не принципиально сильнее. В ходе перипетий революции 5-го года Антон то арестовывался, то освобождался, то уходил в подполье, то легализовывался — это зависело от перипетий ситуации в стране. К 1907 году его сыну было 10, а дочери почти 7. Его жена Рая участия н подпольной работе не принимала — если нас двоих арестуют, с кем дети останутся? — но убеждения мужа разделяла, и на нее он всегда мог положиться. Молодые большевики Царезаводчины вроде Ивана Потапова и Захара Павлова с ним постоянно цапались — Антон в юности был травмирован поражением «Народной воли» и не верил в героические авантюры — но не уважать его не могли. Он совершенно не был карикатурным меньшевиком из советских фильмов — расхристанным бесхребетным интеллигентом, но воплощал в себе как сильные, так и слабые стороны первого поколения русских марксистов. Сильная воля, способность к длительной целеустремленной работе, беззаветная преданность рабочему делу сочетались в нем с осторожностью, предусмотрительностью и нелюбовью к не обоснованному риску — качествами хорошими, но только для мирного времени. Таким был человек, являющийся одним из главных героев нашего романа. И хотя сердце автора отдано не ему, но если бы такие, как Антон, встречались в современном мире чаще, мир мог бы начать изменяться… Остальные осужденные к смерти главной целью ставили не дать заподозрить, что целью их приезда в Щербановку было Царезаводское казначейство. Поэтому они — достаточно искусно — преувеличивали свою роль в забастовке, а Митька даже сказал, что приехал в Щербановку с целью поднять рабочее восстание и установить безвластную Щербановскую Коммуну. — В Щербановке — Коммуну? , — жандармский ротмистр Мациевич даже расхохотался. — Да проще ее в дебрях Африки установить. Или в Антарктиде. — Придет время — и там установим, — пообещал Митька. Мациевич догадывался, что дело неладно, и что не Щербановка была целью заезжих революционеров, но простейшая мысль о Царезаводском казначействе почему-то не пришла ему в голову. И Сергей, и Митька всячески пытались выгородить девушек, но те вели себя максимально вызывающе. Лиза даже пыталась доказать, что это она, а не Иван Потапов застрелила полковника. Поэтому приговор оказался предсказуемым. Был май 1907 года, еще заседала Вторая Дума, в Лондоне проходил Пятый съезд РСДРП (и Антон, и Иван были избраны на него делегатами — соответственно, от меков и беков, но попасть не смогли по уважительной причине). Утверждение приговора затягивалось, поэтому у Сергея теплилась надежда, что Лизу и Дору — ну, или хотя бы одну Дору — помилуют. Женщин в те года казнили на два порядка меньше, чем мужчин — а тут сразу две — и где? В тихой Щербановке. Третьеиюньский переворот (9) означал крах этих надежд. По тем временам, Щербановка была тихим провинциальным краем, картину патриархальной идиллии портил лишь машиностроительный завод. Накал классовой борьбы и порождаемое им озлобление не достигали такого уровня, какой был в соседних больших городах. Поэтому начальник тюрьмы был ленив и благодушен и больше всего хотел без происшествий дослужить два года до пенсии. Это ему не удалось. Впрочем, все оказалось лучше, чем он предполагал. Все смертники (кроме разве что Митьки Грека) были идейными революционерами, а не расплодившимися в последнее время экспроприаторами полууголовного типа, поэтому, будучи готовы стоять до конца в вопросах принципиальных, к конфликтам по мелочам они были не склонны. Ужиться с ними было можно, тем более что они сразу стали в тюрьме главными авторитетами и для осужденных с ними по одному процессу рабочих, и для мелкой шантрапы, и для немногочисленных политических, попавших туда раньше. Этих последних, как ни странно, было больше в женском отделении тюрьмы. Преподавательница женской гимназии Надежда Григорьевна, старая эсерка 30 лет от роду — куда только власти смотрели? Впрочем, проживала она по фальшивым документам — создала среди своих учениц проэсеровский кружок. Кружок был разгромлен, после того, как отец одной из учениц, Маши Савельевой, случайно обнаружил в ее столе эсеровскую литературу — и страха ради, донес куда следует. Участницам кружка (ну, кроме самой Надежды Григорьевны, за которой было много грехов) светила, самое большее, ссылка на Европейский Север, но ротмистру Мациевичу уважения к революционному подполью эта история не прибавила — детей уже совращают. Иногда он чувствовал себя мерзко и неуютно. Он был идейным, но странным человеком, однако о нем речь будет потом. Не удивительно, что авторитет Лизы и Доры среди участниц кружка сразу же стал неоспорим, и что пропаганда Лизой идей максимализма пользовалась большим успехом. Надежда Григорьевна лучше разбиралась в теории, но она не стреляла по войскам и ее не ждала виселица. Особенно привязалась к Лизе восторженная Маша Савельева — чей отец выдал гимназический кружок. Маша боялась, что все ее презирают и начинала презирать сама себя — но Лиза вернула ей самоуважеиие, объяснив, что она не виновата. Предоставив Лизе работу с гимназистками, Дора взяла на себя работу с воровками, проститутками и прочими жертвами классового общества. Авторитет ее среди них вскоре стал огромен. Молодую воровку Ривку она сагитировала в максимализм — и это было большим приобретением. Дора и Ривка были очень похожи, только Дора была на три года старше (почти 20, а Ривке — почти 17), и истории у них были схожие, только Ривка ушла из дома после того, как три года назад ее попытался изнасиловать отчим, богобоязненный резник. Ривка ткнула его ножом — впрочем, не смертельно, и была такова. Она хлебнула фунт лиха, но не сломалась, а закалилась. Проституток она презирала, как не способных к благородному воровскому ремеслу. При знакомстве она спросила Дору, за что та сидит (хотя ответ был понятен). — А ты за что? — Да одного толстобрюхого грабанула. — А мы всех толстобрюхих хотим грабануть. — Так возьмите меня в вашу банду. — Только дело это стремное, за него и повесить могут. — Да я все понимаю. В мужской части тюрьмы аналогичную работу с жертвами классового общества проводил Митька Грек — и тоже с большим успехом. Иван и Антон боролись за умы и души осужденных по их процессу на каторгу рабочих, и одновременно пикировались друг с другом, и подобные пикировки, как ни странно, их сближали. Также Антон уделял много времени своей рукописи о тенденциях обнищания пролетариата при капитализме. Сергей думал мрачные думы — правильно ли он сделал, что полез в заведомо обреченный бой, и сумеют ли Павел и Михась без него взять казначейство. Для всех осужденных приговор был утвержден вскоре после третьеиюньского переворота. И тут всплыл вопрос, над которым начальник тюрьмы думал давно, и ответа на который у него не было. Вопрос о палаче. В богоспасаемой Щербановке смертная казнь последний раз осуществлялась в незапамятные времена, когда начальника тюрьмы еще не было на свете. Никаких палачей в городе не было. Попытки предложить эту работу уголовным встретили единодушный отпор — да я лучше всех фараонов передушу. Поползновение начальника тюрьмы отправить осужденных в Царезаводск вызвало окрик начальства — вдруг сбегут. К тому же собственный царезаводский палач из уголовных недавно получил перо в бок, остался жив, но надолго стал неработоспособен. Начались поиски палача. В то время как раз прошла волна эсеровского тюремного террора, затронувшего и представителей этой почтенной профессии. Поэтому в ближайшей округе палачей не оказалось. Наконец, некий богобоязненный старичок из дальних краев откликнулся и сказал, что готов взяться за работу — при оплате за мужскую душу 100 руб., а за невинную девичью — 200. — Бога он не боится, креста на нем нет! Откуда у нас такие деньги? — возмущался начальник тюрьмы. — А вы поторгуйтесь, — ротмистра Мациевича вся эта суета забавляла, хотя с другой стороны была ему противна. На ум ему все чаще приходили мысли — почему у тех, — такие как Сергей и Иван, а у нас, — либо мразь, либо ничтожество. — Да уж расстреляйте нас, и дело с концом. Войска-то найдутся, — как-то предложил Сергей. — Не велено. Сказано «через повешение» — значит «через повешение». Да и губернский прокурор волком набросится. В начале июля Павел и Михась с помощью нескольких местных рабочих и босяков сумели экспроприировать Царезаводское казначейство. Это была блестящая операция, прошедшая без сучка и задоринки. С другой стороны, после нее начальство, возмущенное безнаказанностью революционеров, потребовало от начальника тюрьмы не тянуть резину и ускорить казнь осужденных по Щербановскому делу. Павел, взявший огромные деньги, которые на самом деле уже некуда было тратить, решил большую часть их пустить на освобождение товарищей и дать начальнику тюрьмы за организацию побега такую сумму, которая в два раза компенсировала бы потерю пенсии. Но реализация плана требовала времени, времени уже не было, и приехавший в Щербановку Михась даже не успел выйти на начальника тюрьмы… Когда Сергей понял, что гибель неизбежна — у него стал вызревать некий план. Раньше того свой план разработал Митька Грек. Его уголовные предложили план побега, и план этот с высочайшей вероятностью был реализуем. Проблема состояла в том, что побег по техническим причинам был возможен только из мужской части тюрьмы. Это означало, что Лиза и Дора остались бы ждать смерти. Митька рассказал свой план товарищам. — Я — нет, — как и следовало ожидать, ответил Сергей. Иван вздохнул (как он хотел увидеть Ильича! Как хотел дожить до решающих боев за социализм! Умирать приходилось из-за какой-то ерунды, из-за сразу пошедшей наперекосяк стачки): — Нет. — И я — нет, — подал голос Антон. — А уж я — само собой разумеется, — как любой одесский босяк, Митька не был фраером и имел совесть. Лизе и Доре они ничего не написали. У Лизы, между тем, появился свой план, каковой Дора почти реализовала. Смерть как таковая Лизу не пугала, но неизбежные подготовительные процедуры, связанные с казнью, вызывали отвращение. К тому же она в силу детских воспоминаний (подавилась косточкой) до жути боялась смерти от удушья, о чем знали только ее отец и Сергей. Поэтому Лиза как-то проговорилась Доре, что предпочла бы отравиться до казни. Саму Дору больше прельщала публичная смерть на воздухе с криком «Долой самодержавие!», но слово любимой подруги — закон, поэтому Дора при посредничестве жертв классового общества сумела достать яд. Яда, однако, с гарантией хватило бы лишь на двух человек. Впрочем, свою порцию Дора готова была уступить Сергею. Лиза задумалась. Реализация ее плана в таких условиях означала, что для себя она выбрала более легкую смерть, чем та, которая предстояла товарищам. Она написала Сергею — тот в ответном письме изложил свой план и спросил «Сможешь?» — Лиза подумала и ответила «Смогу». Тогда Сергей рассказал свой план товарищам. Иван спросил: А девушки смогут? — В Лизе Сергей был не уверен, но ответил: Смогут. В тот же день Сергей, Митька и Иван встретились с начальником тюрьмы. — И как с палачом? — Да, жадный, шельма. — А не нужно палача,. — Как так — не нужно? — Сами все сделаем. Сами дойдем, руки связывать не будете, накинем петли, скажем «Долой самодержавие!» — и все. С вас только столбы, веревки, табуретки и похороны по первому разряду — иногда Иван был склонен к черному юмору (10) Начальник тюрьмы задумался. — Вы же не хотите проблем? — спросил Митька Грек. — Если не согласитесь, проблемы будут. Вся тюрьма такой гармидер устроит! И не видать Вам пенсии. А так все пройдет чинно-благородно. — Точно чинно-благородно? — Зуб даю. — Только «Долой самодержавие!» кричите потише. — Ладно. В ту пору взаимное озлобление было велико, смертная казнь утратила романтичность 19 века, но Щербановка была очень провинциальным местом. На следующий день внезапно приехал палач. В его работе образовалось окно, и он, чтобы не простаивать зря, сказал, что готов взять за мужскую душу 25 рублей, а за невинную девичью — 50. Мациевич, у которого процедура, где ему предстояло присутствовать, вызывала омерзение, и с которого договор, достигнутый смертниками с начальником тюрьмы, снимал часть моральных проблем, сказал палачу: — Приготовишь все, что нужно, будешь стоять, смотреть и ни во что не вмешиваться. Понял? — Деньги — те же? — Те же, — Мациевич не в первый раз подумал, с какой мразью приходится работать. Проснувшись в предпоследнее утро своей жизни, Митька задумчиво сказал: — Сон мне снился — весь кошмар. Будто не казнили нас, а попали мы в другой мир. — В ад, что ли? — уточнил Иван. — Хуже ада. Будто снова я хожу по своей Одессе и общаюсь с местными анархистами, а они — хуже кадетов. — А большевики? — спросил Иван. — А большевики — еще хуже тех анархистов. Будто и те и другие говорят, что свобода для рабочих им не интересна, а интересна им свобода для барских болонок. — Ну, брат, уж лучше завтра помереть, чем такое увидеть. В последний день жизни свидания получили Иван, Антон и Лиза. Отец Митьки давно утонул в море, а мать спилась, родители Сергея тоже уже умерли, про Дору говорилось. Иван успокаивал рыдающую мать, и ничего интересного на их свидании не произошло. На свидание с Антоном пришла жена — та самая Рая и двое детей — 10-летний сын и 7-летняя дочь. Сын серьезно пообещал отомстить, когда вырастет. — Не надо мстить, — ответил Антон, — они сами — жертвы классового общества. Свидание Лизы с родителями было не первым. На одном из свиданий мать, заливаясь слезами, просила ее подать прошение о помиловании, Лиза, рыдая, говорила, что сделать этого никак не может, отец молчал. Если бы любимая дочь попросила помилования, он перестал бы ее уважать. Лиза была папиной дочкой, ее колыбельными были его солдатские песни, потом он научил ее стрелять и скакать верхом. Он был солдатом и уважал в своей взрослой дочери солдата, хотя дело, за которое она воевала, было ему непонятно. Он был честным генералом, многое в Российской империи вообще и в ее армии в частности вызывало его отвращение, но он считал, что политика — не его дело, к тому же давал присягу. На последнем свидании он спросил: — Зачем ты стреляла в солдат? — Я не стреляла в солдат, я стреляла в офицеров, — это было правдой. — Это война, папа, война народа с самодержавием. На войне стреляют и убивают. Ты тоже убивал турок и японцев. Не мы начали войну, ее начали те, кто расстрелял безоружных 9 января — 9 января для Лизы, как и для многих из ее поколения, стало решающим событием, убедившим, что свободы и справедливости можно добиться только бомбой и револьвером. Отец задумался: — Я убивал врагов в бою. Я не убивал безоружных пленных, — Лиза и его товарищи стали в его глазах военнопленными, а их казнь — непростительным преступлением власти, к которой прежде он был полностью лоялен. — Завтра с самого утра мы будем возле тюрьмы и будем молиться за тебя. Может, так тебе будет легче. Родители Лизы попросили выдать им тело дочери или, по крайней мере, разрешить увидеть его. Начальник тюрьмы и Мациевич ответили, что, к сожалению, выдача родственникам тел казненных преступников запрещена законом, относительно же того, чтобы разрешить увидеть тело Лизы после казни, Мациевич обещал подумать и сдуру ляпнул: — Только это зрелище не из приятных. — Молодой человек, — ответил отец Лизы, — я за свою жизнь видел столько трупов, что не дай бог никому увидеть. — В любом случае я выйду после к вам и расскажу, как все было. И вот наступило последнее утро. Чуть раньше 8-ми в мужскую камеру зашли начальник тюрьмы и старший надзиратель Чухонцев: — Господа, пора. Прощайтесь! Последние объятия, последние рукопожатия, последние наказы — и 4 приговоренных тронулись к выходу. Их товарищи, которых они не увидят больше никогда, запели «Замучен тяжелой неволей». В конторе на первом этаже, где формальности ради должно было состояться последнее чтение приговора, уже были Мациевич, приехавший из Царезаводска губернский прокурор, тюремный врач и священник. Этот последний был нужен как пятое колесо телеги — все приговоренные были атеистами — но форма есть форма. Лизы и Доры не было. Сергей, поколебавшись между надеждой — вдруг их в последний момент все же помиловали — и страхом — вдруг их казнят отдельно и он не сможет с ними попрощаться — задал начальнику тюрьмы прямой вопрос. Тот махнул рукой: — Беда с этими бабами. Всё прощаются, всё расстаться никак не могут. Вернулся уходивший старший надзиратель Чухонцев и шепнул начальнику тюрьмы что-то на ухо. Тот спросил громко: — А зачем к чертовой матери им тюремные халаты? Они же от родителей Альметьевой вчера прекрасные платья получили. — Так сокамерницам отдали — сперва жидовка, а потом и генералова дочка. Сейчас халаты требуют — без них, мол, не пойдем. Носик так сморщила и говорит — надеюсь, вы не думаете, что мы пойдем на смерть в неглиже? — Почему бы и нет? — попытался сострить прокурор, но никто не засмеялся. — Так дайте им халаты, только быстрее, быстрее. — Да не суетитесь Вы так. Через час, самое позднее, все будет кончено — у Мациевича было паскудно на душе, и чего греха таить, в данный момент идущие на смерть враги вызывали у него большее уважение, чем люди своего лагеря. Наконец, появились Лиза и Дора. Взглянув на них в тюремных халатах, Сергей поневоле улыбнулся. Эти две отдавали за счастье людей свои жизни, и думали, что и этого мало, и нужно успеть отдать еще что-то. Лиза прижалась к нему и шепнула: — Если вдруг я не смогу, сделай это для меня. Сергей понял, ужаснулся, но ответил твердо: — Конечно. Некоторое время стоял шум и гам, Дора обнималась со всеми, она была счастлива, как никогда в жизни. Так были счастливы христианские мученики, когда их выпускали на арену к голодным львам. — Господа, позвольте приступить к чтению приговора. — Прокурор поморщился — что за тряпка, ну и нравы в этой Щербановке, нужно срочно все менять, уж теперь-то Петр Аркадьевич возьмет всех в ежовые рукавицы. А в это время у дверей тюрьмы родители Лизы, знавшие, что пошел последний час жизни их дочери, молились: — Боже, дай ее силы для достойной смерти. Об одном тебя прошу — пусть моя дочь сумеет умереть достойно, — отец Лизы знал о ее страхе удушья, поэтому просил у бога для нее достойной смерти. Содержание молитвы матери было противоположным: — Боже, ты всемогущий, ты все можешь, дай ей жизнь! Пусть мы не увидим ее больше никогда, пусть ее ждут каторжные муки, но пусть она будет жива!.. Приговора никто из осужденных не слушал. Иван и Антон заканчивали свои разговоры («видел я твоего Ленина два раза — в 95-м и в 901-м. Еще тот хам!»), Сергей и Лиза миловались, Митька Грек в последний раз вспоминал Одессу и Черное море, а Дора пылала энтузиазмом мученичества и с нетерпением ждала, когда все кончится. Наконец, чтение приговора завершилось. Все еще раз сгреблись в кучу-малу, начальник тюрьмы упрашивал — заканчивайте, заканчивайте, господа, там еще наобнимаетесь, Мациевич думал, что начальник тюрьмы, конечно же, тряпка, но лучше уж так, чем изувер. Он спросил осужденных: — Господа, могу я сделать что-нибудь для вас? Дора фыркнула: «Застрелиться», никто никак не среагировал Антон Кореневский попросил: — Передайте мою рукопись адвокату — она сугубо теоретическая, без прямого выхода в политику. Мациевич пообещал. — Расскажите моим родителям, как я умирала. И позвольте им попрощаться с телом. Мациевич подумал, что вряд ли в этом зрелище для ее родителей будет что-то радующее глаз, но пообещал. — И когда будете нас зарывать, положите меня рядом с Сергеем и Дорой. Сентиментальность государственных преступников его иногда бесила, но он пообещал сделать и это. Наконец, приговоренные выстроились по парам и двинулись к двери, выводящей прямо на задний двор тюрьмы, где стояла виселица. Впереди были Антон и Иван, в двух шагах от них — Сергей и Лиза, дальше — Дора и Митька. В нескольких шагах за последними шел старший надзиратель Чухонцев, за ним — еще несколько надзирателей, дальше — все остальные. Переступив порог и увидев стоящую у тюремной стены виселицу с щестью болтающимися петлями и скамейками под ними, с краю стоял палач, Лиза вздрогнула и прижалась всем телом к Сергею. — Не бойся, ты сможешь, — шепнул он ей. Дора, напротив, пылала фанатизмом мученической смерти, которую она, как и ранние христиане, воспринимала как аналог небольшой операции вроде пломбирования зуба. Немного боли — и дальше безмятежность. В загробную жизнь она не верила, но мечтала войти в память человечества, войти так, чтобы умерев, стать символом и знаменем борьбы за всеобщее счастье. Дора была ближе по своему типу не к ранним христианам — пацифистам, а к зелотам, шедшим с ножами на римские мечи. Это был тип еврейского революционера, появившийся в начале нашей эры, затем пропавший на многие столетия, и воскресший в бурях первой половины 20 века — чтобы затем снова исчезнуть и когда-нибудь снова воскреснуть… Иван и Антон дошли уже до середины двора, и Антон сказал: — Знаешь, я больше всего жалею, что не узнаю, что будет дальше. — Эх, хотя бы одним глазком социализм увидеть, — ответил Иван. Это были его последние слова, потому что после следующего шага они исчезли. Просто исчезли — и все. Было безмятежное летнее утро, и вдруг повеяло жутью, которой в человеческом языке нет названия. Лиза, погруженная в свои мысли и переживания, даже и не заметила того, что произошло, но Сергей заметил, и крепко взяв ее под локоть — если в ад, то вместе, сделал два шага вперед. Они исчезли в никуда, жуть жутчала. Дора замялась, но ее схватил за руку и повлек вперед Митька. Неизвестная жизнь лучше известной смерти. — Стоять, куда, побег! , — старший надзиратель Чухонцев, вытаскивая из кобуры смит-вессон и выгнувшись вперед, рванулся за ними. Все предыдущие исчезали сразу, у Чухонцева пропала сперва нагнутая вперед верхняя часть туловища, но долю секунды были видны ноги в высоких сапогах. Начальник тюрьмы собрался кинуться вслед Чухонцеву, но его удержал Мациевич, закричавший: — Всем стоять и ни двигаться! Надзиратели крестились. Мациевич задумался, порылся в карманах, ничего не нашел и обратился к тюремному врачу: — Илья Христофорович, у Вас есть что-то маленькое, твердое и ненужное? Тот, порывшись в карманах, извлек гривенник, Мациевич кинул его на место исчезновения, гривенник пропал без следа. В воздухе пахло чем-то, чему нет названия, мороз драл по коже. Начальник тюрьмы пробормотал: — Вот я и долиберальничался. Подкоп они устроили. — Успокойтесь, я эту площадку за последние дни вдоль и поперек исходил, и никакого подкопа здесь нет, — вариант с подкопом был слишком прост, к тому же легко было увидеть, что на загадочном месте его и правда нет. Тюремный врач сказал: — Читал я недавно в «Вестнике знания» прелюбопытнейшую статью одного жидка австрийского — то ли Вайнштейна, то ли Эйзенштейна. Пишет он, что мир божий весьма преудивителен и имеет много измерений. — И что? — Мациевич ничего не понял, а он был самым умным из присутствующих. — А сие значит, что время и пространство сложнее, чем простому глазу кажется, и есть в нем, как бы уж сказать, ходы, через кои можно сразу попасть за тысячу верст и за тысячу лет. — Илья Христофорович, буде оные ходы были и вправду сущи, все наши узнички по ним давно сбежали бы, — ответил Мациевич, но задумался. — Прекрасное объяснение, — подал голос прокурор, — особо прекрасное, когда мы его в рапорте напишем. Так и так, осужденные государственные преступники по ходам, вырытым в пространстве и времени австрийским жидком Вайнштейном, сбежали в Америку или к древним половцам. Да за такое объяснение нас не только уволят, но и лечиться отправят. В палату номер шесть. — Не тревожьтесь, — Мациевич терпеть не мог прокурора, — карьера всех нас уже закончена. Хотя да, лучше пусть сажают в тюрьму, чем в сумасшедший дом — для чести не так оскорбительно. И тут вмешался поп — и это стало началом катастрофы, хотя сперва Мациевич этого не понял: — Аз многогрешный думаю в простоте душевной, что забрал их всех Диавол прямиком в преисподнюю. Уж если пророк Илия живым вознесся в рай, то злодеи государевы могут живьем попасть в ад. — Батюшка, да Вы никак уверовали если не в Бога, то в Дьявола? — тюремного священника Мациевич не любил тоже. — Ладно, про преступников я готов поверить, но как тогда объяснить судьбу Чухонцева? Против царя не бунтовал, в Бога верил, даже в церковном хоре пел. Правда, взятки брал, но за это пол-России живьем в ад направить можно. Своими словами о Дьяволе батюшка сформулировал мысль, уже бродившую в простых умах тюремных надзирателей. Несколько минут требовалось, чтобы они ее осознали. Первым ее осознал палач, отделенный от всех остальных загадочной жутью. Он уже давно скулил — заберите, заберите меня отсюда, но никто его не слушал. Наверное, он мог попробовать подождать, либо перебраться через тюремную стену, но голова у него работала плохо. Услышав про Дьявола, он задумался, затем решительно перекрестился, встал на скамейку — как раз посредине, где должна была в это время стоять (или уже висеть) Лиза, набросил себе петлю на шею, и повис. — Дьявол, дьявол пришел к нам! — завыл один из надзирателей, и бросился бежать в обратную от виселицы сторону, за ним рванули все остальные. Началась паника. Начальник тюрьмы пребывал в полной прострации, и бормотал только «Моя пенсия», батюшка побежал вслед за надзирателями, прокурор тоже. На площадке перед виселицей стояли Мациевич и врач. Оба курили и думали. Затем Мациевич сказал: — Похоже, только мы с Вами сохранили голову. — Быть в компании умного человека — всегда приятно. — Что произошло, возможно, не поймем не только мы с Вами, но и Ваш Вайнштейн или патриарх иерусалимский. Интересуют меня сейчас две вещи. Первое. Если в нашу Щербановку и вправду пожаловал Дьявол — при этих словах с загадочного места повеяло особой жутью — надо спасти от его лап всех, здесь присутствующих. Я присягал отправлять преступников на каторгу, но не в ад. И второе. Что бы это ни было, я не хочу попадать в сумасшедший дом. Знаете, Мациевичи сидели в тюрьмах, но не там. А если мы скажем правду, такое начнется…. Впрочем, нет. Попадем мы с Вами, Илья Христофорович, не в сумасшедший дом, а на каторгу — и надолго. Правде — смертники исчезли в никуда, начальство не поверит — и правильно сделает: я сам бы не поверил. Объяснение будет простое: максималисты потратили все деньги, взятые в Царезаводске, на спасение товарищей, и дали нам всем огромную сумму. А лепет надзирателей про Дьявола в Щербановке имеет простое объяснение: мы опоили их одурманивающим зельем, чтобы они не мешали. Надеюсь, Вам не надо объяснять, что опоить одурманивающим зельем слуг царя и отечества мог только врач, то есть Вы, Илья Христофорович. Илья Христофорович выкурил вторую папиросу, подумал и сказал: — Согласен. Что предлагаете делать? Мациевич изложил возникший у него в голове план. Строго говоря, реализация плана делала его преступником, но он, в меру возможностей, спасал арестантов от Дьявола, а себя — от каторги или сумасшедшего дома. Илья Христофорович согласился, только сказал, что берет на себя мужскую часть тюрьмы, женскую же предоставляет Мациевичу — надоели мне эти бабы. Мациевич был не против, тем более, что ему хотелось переговорить с единственным остававшимся в тюрьме умным человеком — эсеркой Надеждой Григорьевной. В женской камере густым комом стояло рыдание, когда Мациевич открыл дверь и вошел вовнутрь, оставив дверь распахнутой навзничь. — Палач! Убийца! Мало тебе мук Доры и Лизы, еще над нами издеваться пришел! — встретила его камера, а Маша Савельева, сагитированная Лизой в максимализм, даже рванулась к нему, надеясь успеть вцепиться пальцами в глаза, но другая неофитка максимализма, Лида Аверьянова, успела удержать ее. Ривка не шелохнулась. К истерикам она была не склонна и имела свой план — получить с воли нож и зарезать при случае Мациевича. Ножа еще не было, поэтому нужно было ждать. За убийство Мациевича ее бы повесили, но это Ривку не пугало. Дора открыла ей правду мира, к Доре она относилась так же, как сама Дора — к Лизе, и оставить ее смерть неотмщенной не могла (хотя сама Дора в последний вечер ее отговаривала, убеждая, что Мациевич слишком мелкая тварь, и что есть цели поважнее). — Тихо, успокойтесь! — сказал Мациевич властным, но совершенно не жандармским голосом, сел на табуретку и закурил, стряхивая пепел на пол. — У меня мало времени, у вас — тоже. Никто не знает, что будет дальше. Поспешу успокоить — казнь не состоялась. — Побег? — спросила Надежда Григорьевна, про себя недоумевая: неужели вражда максималистов к ПСР достигла такой степени, что Лиза и Дора даже не намекнули ей на подготовляемый побег, с блеском осуществленный в последний момент. — Нет, не побег. Они просто исчезли. Исчезли в никуда. Сперва два эсдека, затем Карандышев с Альметьевой, затем Дора с одесским анархистом. Потом исчез в никуда бросившийся их ловить Чухонцев. Палач повесился. — Зачем Вы врете? Зачем Вы так омерзительно-нагло врете? — истерила Маша. — Я — вру? Палач висит, сходите — посмотрите. Поверьте, мне легче было бы сказать, что они повешены — это было бы в пределах если не законов божеских, то законов человеческих. Но вмешалась сила, которую я не понимаю, и никто не понимает — тут мимо открытой камеры пробежал надзиратель, до которого весть о Дьяволе дошла с опозданием, он вопил: «Дьявол пришел в Щербановку!» — Воровки и проститутки закрестились, Маша Савельева вздрогнула «Ой, мамочка!», Ривка напряглась, готовясь к драке и задумалась, есть ли у Дьявола яйца, чтобы дать по ним ногой. И тут-то только вся женская камера поверила, что Мациевич говорит правду, и что произошло нечто жуткое. Он помолчал. — Надежда Григорьевна, Вы ученый человек, географию преподавали. Скажите, есть ли способы моментально перемещаться на тысячи километров, на тысячу лет вперед или назад? Надежда Григорьевна задумалась: — Если вырыть туннель сквозь весь земной шар, то по нему можно быстро попасть отсюда, скажем, в Америку. — Нет, не то. Если бы кто-то копал такой туннель, вся тюрьма ходуном бы ходила. В общем, собирайте вещи и уходите. Тюремные деньги поделите с мужчинами, как именно — договаривайтесь сами. На все вопросы, кто попадется, отвечайте — надзиратели сошли с ума и подожгли тюрьму. У кого статьи легкие, тем советую разойтись по домам. Это прежде всего к вам относится — он повернулся к политической части женской камеры, — ничего больше пары лет ссылки в Вологодскую губернию вам не светит, и для вас оно будет лучше, чем жить в подполье. Кроме Вас, конечно же, Надежда Григорьевна — за Вами-то грехов столько, что впредь не попадайтесь. И да, кто захочет выйти на задний двор — посмотреть место событий — упаси Бог уходить дальше чем на 10 шагов вперед от двери конторы. В общем, собирайтесь. Чтобы через два часа здесь никого не было, ни единого человека. А у ворот тюрьмы стояли отец и мать Лизы. Они настолько ушли в себя, что не замечали происходящего, не заметили даже, как дверь тюрьмы открылась, и из нее, вопя о Дьяволе, стали выбегать надзиратели, на ходу скидывая мундиры и выбрасывая сабли и револьверы. Наконец, вестником смерти перед стариками предстал Мациевич: — Я обещал — и я пришел. — Как она встретила смерть? — спросил генерал, впрочем, после японской войны он был уже отставным генералом. — Она не умерла, во всяком случае, не умерла так, как было постановлено законом. — Сейчас не время шутить! — Павел Андреевич, я, конечно, подлец, но шутить в такой ситуации я не стал бы. Она просто исчезла в никуда. Она, все ее подельники и старший надзиратель в придачу. Палач повесился — впрочем, это единственно понятное во всей истории. — Мациевич рассказал о всем произошедшем. Мать Лизы перекрестилась: — Господь забрал ее живой в рай. — Или Дьявол в ад. Причем заметьте, что если я готов допустить, что Бог забрал в рай политических преступников, уважив их праведность, то зачем Богу в раю надзиратель Чухонцев? Дьяволу в аду он тоже не нужен. Я не буду Вас успокаивать. Я не уверен, что то, что произошло, для нее лучше, чем то, что ее ждало. И скорее всего, для вас она мертва. Для законов Российской Империи — тоже. Вмешалось нечто, что сильнее законов. Уходите отсюда, через час тюрьма сгорит. Или, впрочем, подождите немного — скоро выйдут все эти юные эсерки, они много чего вам порасскажут про вашу Лизу. Мациевич попрощался и вернулся в тюрьму, а Павел Андреевич Альметьев снова молился. Испытания его дочери не закончились, и он просил, чтобы она встретила их достойно. Между тем Ривка, Маша Савельева, Лида Аверьянова и сагитированная Лизой в максимализм молодая большевичка Антонина Глухарева — она не принадлежала к компании юных эсерок и вообще была не местная, а случайно была задержана полицией в Щербановке, когда еще до знаменитой стачки ехала через нее в Царезаводск — поузнавать про казначейство, не только максималисты и анархисты занимались эксами — решение съезда РСДРП о запрете эксов тогда еще не было принято, впрочем, большевистские радикалы с ним и потом не особо считались — стояли на заднем дворе и смотрели на качающийся труп палача. Жуть веяла сильнее прежнего. Маша Савельева долго думала, а затем вдруг рванулась вперед, так рванулась, что физически куда более сильные товарищки еле удержали. — Ты — куда? — Я — к Лизе. — А кто за трудовластие и социализм бороться будет? — т. Глухарева («Котька») имела серьезный революционный стаж аж с 1904 года, в 1905 году занималась всякими рискованными делами под начальством самого Красина, к максималистам решила перейти не только из уважения к Лизе и Доре, но и по той причине, что по ее мнению, Ленин был слишком мягок с меньшевиками в вопросе о сворачивании эксов. У максималистов же здесь никакого оппортунизма не наблюдалось. При такой богатой революционной биографии старая революционерка Котька (20 лет от роду) естественным образом возглавила максималистскую микрогруппу, но иной раз чувствовала себя с не нюхавшими пороха Лидой и Машей, этими сентиментальными дурочками, как преподавательница женской гимназии с ее ученицами. Ривку же она уважала, но при богатом жизненном опыте и волевом характере та была лишена пока что опыта революционного. Для Маши этот аргумент оказался убедителен. — Лиза! Дора! Когда я буду не нужна здесь, я к вам приду! — Мы все к ним придем, — Ривка не могла избавиться от чувства, что где-то скрыт обман, и что на самом деле Дора и ее товарищи все же были казнены псами самодержавия. В таком состоянии Маша здраво рассуждать была не способна, Лида Аверьянова ее успокаивала, Ривка настаивала, что нужно ехать в Питер и связываться там с остатками ССРМ, но победило более рискованное предложение Котьки пробираться в Царезаводск и искать там Павла и Михася. С ними можно было возобновить боевую работу. Когда уже почти все арестанты вышли из тюрьмы, Надежда Григорьевна спросила Мациевича: — А Вы куда теперь? — А это — не Ваша забота, как уже не моя забота — куда Вы теперь. Потом вдруг добавил: — Можете не верить, но у Вас в комитете два провокатора. Один — Черный, имя второго не знаю, знаю только, что работает репортером в «Южных ведомостях». Надежда Григорьевна, давно уже подозревавшая Черного, поверила ему сразу: — Спасибо Вам! И не поминайте лихом! — Идите уж, а то расплАчусь. Зрелище, достойное богов — трогательное прощание эсерки и жандарма. Впрочем, какой я теперь жандарм? Знаете, Бог оставил Империю — если она держалась на силе Бога, и Дьявол ее оставил — если она держалась на силе Дьявола. — Переходите к нам, — вдруг предложила Надежда Григорьевна. — У вас есть вера, у меня ее нет. Ладно, забирайте всех и уходите. Живы будем — может, и увидимся. Рядом с родителями Лизы стояли юные максималистки и о чем-то говорили. Надежда Григорьевна подошла к ним, что-то сказала, и все стали уходить. … Вскоре тюрьма запылала… Комментарии: 1). На многих заводах юга Российской Империи в то время наемники-ингуши выполняли функции современных ЧОПовцев. 2). Василий Виноградов — один из руководителей ССРМ, в отличие от Соколова и Мазурина, больше организатор, чем боевик, вместе с 7 товарищами казнен 18октября 1906 года после экспроприации в Фонарном переулке. 3). Наталья Климова — один из руководителей ССРМ, подруга Соколова. Умерла от испанки во Франции в 1918 году. Лиза, конечно же, отчасти писалась с нее, но все же от Наташи Климовой Лиза Альметьева многим отличается. 4). Евгений Левине — русский эсер и немецкий коммунист, расстрелян контрреволюционерами после поражения Баварской Советской республики в 1919 году. 5). Большинство историков считает, что максималист Соломон Рысс (псевдоним — Мортимер) не был провокатором, но вступил в контакты с полицией, надеясь использовать эти контакты в интересах революции. В итоге, когда полиция все поняла, он был казнен. 6). Западный край — приблизительно современные Литва и Беларусь. 7). Константин Калиновский (1838-1864) — руководитель радикально-плебейского крыла восстания 1863–1864 годов в Литве и Беларуси. Казнен в Вильно. 8). Русская социал-демократическая партия «Рабочее знамя» существовала в 1897–1901 годах, выступала против возобладавшего в тот период у русских марксистов «экономизма», отстаивала приоритет политической борьбы с самодержавием. После 1901 года часть рабочезнаменцев ушла к искровцам, часть — к эсерам. Из упоминаемых лидеров «Рабочего знамени» Сергей Андропов стал большевиком, но после поражения революции 1905 года отошел от политики и благополучно дожил до 1956 года. Виктор Ногин стал очень крупным деятелем большевизма, умер в 1924 году. Сергей Цедербаум стал меньшевиком и погиб в годы Большого террора. 9). Третьеиюньский переворот — разгон самодержавием Второй Думы и изменение в реакционном духе избирательного закона 3 июня 1907 года. Считается концом революции 1905–1907 годов. 10). Именно так в Кутаисе произошла казнь 6 бойцов «красных сотен» -см. С. Ушерович. Смертные казни в царской России. Харьков, 1933, сс. 342-344).