Роман о шестерых не повешенных

Первой в себя пришла Лиза. Последнее, что она помнила — это виселица с петлями и скамейками, стоящий подбоченясь палач и слова Сергея «Не бойся, ты сможешь». Дальше был шум в ушах — и тишина. Неужели милосердная память забыла самое страшное? Она потрогала себе шею, петли не было и следов от нее тоже, грудь дышала свободно. Рядом сидел Сергей, в бессознательном состоянии продолжая сжимать ее руку — в аду или в раю мы будем вместе. Впереди удивленно протирали глаза товарищи-эсдеки, Сзади во все стороны глядела Дора, а пришедший в себя Митька Грек бормотал «Ну и дела!» А за ними — сюрприз! — мертвым кулем лежал надзиратель Чухонцев. — Лиза, сердечко мое, мы даже здесь вместе — Дора встала, подошла к Лизе и прижалась к ней. — Хотел бы я знать, где это «здесь» — Митька Грек тоже встал на ноги. — Товарищи марксисты, что говорит об этом диалектика? — Диалектика говорит, что в мире много непознанного, но нет непознаваемого, — Антон за 20 лет подпольной работы разучился удивляться, и попади в ад, первым делом начал бы агитировать чертей бороться за повышение заработной платы и улучшение воистину адских условий труда. — Ну и дела — выходит, не врут проклятые попы — сказал Иван. — Вот и Плеханов пишет, что большевики склонны к богостроительству — не удержался Антон. — Если это место не похоже ад, то и такого рая мне не надо, — Митька взглядом изучал окрестности, они были на странной поляне, рядом росло несколько яблонь, крыжовник, смородина, и все это производило впечатление и не природного, и не искусственного. Впечатление было, что когда-то это создавали люди (или ангелы), но потом давно забросили. Недалеко был домик — в таких домиках не жили даже самые бедные крестьяне, печи не было. Такие же домики виднелись и дальше, все вокруг заросло деревцами, кустарником и травой. Присутствия людей (или других разумных существ) не наблюдалось, хотя было чувство, что когда-то они здесь были. Лизе это напомнило заброшенную деревню, хотя нет, все равно не то. Было лето, впрочем, не жаркое. На всех была их последняя одежда. Сергей, наконец, пришел в себя, огляделся, ощупал себя за руку и спросил: — Кто что помнит? — Мы просто провалились в никуда — сказал Иван. Воспоминания всех заканчивались на середине тюремного двора, своей смерти не помнил никто. Наконец, Сергея осенило: — Ладно, предположим, нас всех казнили, и мы попали на тот свет, забыв свои последние минуты, но этот-то как здесь оказался? — он показал на Чухонцева, что-то невнятно бормотавшего, лежа на земле. — А это что такое? — Митька нагнулся и поднял гривенник 1895 года выпуска. Дора сорвала яблоко, укусила его и плюнула: — Совсем зеленое. — Это хорошо, — Антон пояснил мысль — духи не едят яблок и не плюются. Они совсем забыли про Чухонцева, а оказалось, зря. Он пришел в себя, грузно поднялся, и, пробормотав — Стой, куда, бунт — полез в кобуру за смит-вессоном. — Именем революции — Вы, гражданин Чухонцев, разоружены. Сдать пистолет и шашку — Иван наконец-то увидел, что можно заняться делом. Против него было шестеро, из которых трое были еще те душегубы, да и девахи им не многим уступали, он был один, к тому же внятного приказа от начальства, что делать в неожиданной ситуации, не было. Поэтом Чухонцев сдал оружие. — Что делать-то с ним будем? — задал Сергей вопрос товарищам. — Шлепнем — и закопаем — ответ Митьки Грека был ожидаем. — Митя, нас шестеро, а он один. — Да пусть идет на все четыре стороны, — предложила Лиза. Чухонцев огляделся по сторонам — и вдруг все понял. Он понял, что его привычный мир кончился, и он попал в мир, в котором на каждом шагу могли быть ужасы пострашнее выговора от начальства, и о котором он ничего не знал. — Господа, не прогоняйте меня, пожалуйста, очень прошу. Я же вам зла не делал. Мнения разделились, но победила точка зрения Сергея, что в совершенно непонятной ситуации лучше, чтобы Чухонцев был под присмотром. Антон ничего не понимал. Версии рая и ада он, как убежденный последователь Маркса, Энгельса и Плеханова принять не мог, но вне этой версии все было непонятно полностью и до конца. Иван и Сергей были революционерами-практиками, Митька и Дора — простыми пролетарскими душами, Лиза же вдруг вспомнила про своих родителей, ждущих, что им выдадут ее тело — и лишенных даже этого печального утешения. Также она вспоминала Машу Савельеву и других сокамерниц, поющих сейчас, надо полагать «Замучен тяжелой неволей» (на самом деле, пение провалилось, все просто рыдали в три ручья, и пытавшиеся петь старые революционерки Надежда Григорьевна и Тоня Глухарева в конце концов присоединились к рыдающим, Ривка же, не знавшая революционных песен, не рыдала, а думала, как достать нож). Увидит ли она их когда-нибудь? Митька сказал: — Пойду-ка я прогуляюсь до этого очаровательного домика. Если что, позову, но чует мое сердце, шухера не будет. Он вернулся скоро: — Мы теперь богатые люди. У нас есть одна кровать, стол, два стула, несколько ведер, ржавая пила и кой-какая мелочишка. Кроме того, в доме висела бумага с надписью от руки: «Уважаемые воры! Не трудитесь — все украдено до вас!» (надо же, какая заботливость, — прокомментировал Митька) и пропыленный портрет похожего на японца человека с подписью внизу «В. Цой». Орфография отличалась от привычной. «Цой» — корейская фамилия, — сказал Антон. — Мы что, попали в Корею? Дом совершенно не походил на крестьянские избы, в нем можно было переждать непогоду, но печи не было, и жить зимой было совершенно невозможно. Никто ничего по-прежнему не понимал. Есть пока что никому не хотелось, но пить — другое дело. — Схожу-ка я прогуляюсь — на этот раз вызвалась Дора. Колодец она нашла быстро, и это был почти нормальный, привычный колодец, только какие-то мелочи говорили, что они попали в искаженный мир. — Нет, ребята, это не ад, но это и не рай, — подвел итог предварительного осмотра Иван. — Тогда что? Напрашивалась мысль, что они попали в другую страну, в ту же Корею, но как? И почему в Корее пишут почти по-русски. Митька, соблюдая осторожность, обшариввл соседние домики, иногда возвращаясь с хозяйственной мелочью, Дора занималась этим в другой стороне. Сергей и Иван — в общем-то, неоспоримые лидеры межпартийного революционного коллектива, почти ничего не делали, думая свою думу. Наконец появилась Дора — в руках она сжимала два обрывка печатной бумаги и странную я книгу без начала и конца — первые и последние страницы отсутствовали. Книга была небольшого формата, на мятой бумаге, все с той же странной почти русской орфографией. Повертев ее в руках, интеллигент-книгочей Антон сказал, что прочитает ее чуть позже. На одном обрывке газеты на все том же странном, почти русском языке можно было прочитать, что за прошедший….год доходы …банка выросли на…миллионов. . На другом говорилось о каком-то актере, подарившем своей возлюбленной «Ягуар». — Единственное, что я понял, товарищи, так это то, что там, куда мы попали, существует капитализм — мнение Ивана было логически безупречным. — У нас так пишут про великих князей. Великий князь Х подарил балерине У алмазное ожерелье. А здесь что, актеры вместо великих князей? — пытался понять больше Антон. — Дожили, этого вы для России хотите, господа социалисты? — Чухонцев совершенно не понимал, что ему делать дальше. — А хотим мы, морда твоя жандармская, трудовой республики и социализма. — Дора щелкнула его по носу. — Дора, мы — не они, — усовещивала ее Лиза. — Да будь мы как они, я бы его уже закопала. — А кто такой ягуар? — задумчиво спросил Иван. — Что-то вроде льва, только поменьше. В Америке живет, — Антон знал всякие разности. — Так может он хотел, чтобы этот лев американский ее слопал? Надоела она ему — объяснение Ивана было вполне рациональным. — И шо, мы таки в Америке? — Митька пытался понять, что все это значит. — Ладно, товарищи, — подвел итог Сергей — нужно людей искать, если здесь вообще остались люди. Искать людей вызвался Митька Грек — кто бы сомневался. С ним хотела пойти Дора, но Лиза была настолько разбитой, что оставлять подругу она не решилась. К тому же их тюремные халаты могли вызвать у встреченных людей — если такие будут — естественный вопрос — не сбежали ли они из местной тюрьмы. Поэтому с Митькой пошел Иван. У него было странное чувство, какое он долго не мог сформулировать, пока, наконец, не сказал Антону: — А знаешь, на что это похоже? -И на что? — Да на нашу Щербановку. Вот не верю я, что в Корее такая малина растет, как у нас. — Где ты видел у нас в Щербановке такие безлюдные места? И как мы сюда попали? — Может, Павлик с Михасем все же лаз вырыли? Это объяснение Сергея было нелепым, но оно было рациональнее рая и ада. К тому же Павел по основной специальности был недоучившимся студентом-технологом и мастером на все руки. — Вы осторожнее там, ребята, — сказала уходящим Дора — может нас уже жандармы по всей округе ищут. Услышав про жандармов. Чухонцев насторожил уши, Дора, поигрывая его смит-вессоном, спокойно сказала: — Если здесь будут жандармы, ты умрешь первым. Единственное их оружие (если не считать тупой шашки) — смит-вессон — было у Доры, хотя вряд ли это было правильное решение. Стрелять лучше всех умели Митька и Лиза. Дора хотела отдать его Митьке для рискованного похода, но Митька, повертев смит-вессон в руках, сказал, что в случае серьезной неприятности он все равно не поможет, и рассчитывать в такой ситуации нужно не на оружие, а на ум и сообразительность. В наличии у Митьки (да и у Ивана) этих качеств товарищи не сомневались. Вернуться уходящие обещали не позже чем завтра к обеду. Им предстояло разузнать все по максимуму и заодно добыть какую-то еду, до завтра можно было продержаться на малине и смородине, но в перспективе нужно было что-то посущественнее. Некоторое время в домике ничего не происходило. Солнце начинало печь, Антон уткнулся в книгу, Лиза потихоньку приходила в себя. Когда она пришла в себя окончательно, Дора сказала, что во время рекогносцировки обнаружила пруд и предлагает Лизе сходить туда искупаться. Сергей хотел сперва пойти с ними — условностей между этими тремя давно не было — но затем подумал, что оставлять старшего надзирателя на попечение немолодого меньшевика было бы рискованно. Сергей не был склонен к мистике, но странным образом интуиция всегда предупреждала его перед реальной опасностью. Этому его качеству, которое спасало его несколько раз, удивлялся Медведь — и будь Сергей вместе с Медведем, тот избежал бы ареста. Сейчас интуиция говорила Сергею, что сегодня они находятся в полной безопасности и в этот день ничего больше не случится. Поэтому он с легким сердцем отпустил бойцов Южного летучего отряда ССРМ, оставив, впрочем, Доре смит-вессон и велев в случае угрозы стрелять и уходить. До пруда было минут десять. Подход к пруду хорошо зарос травой, но при желании добраться было можно. Раздевшись, они полезли в воду. Когда они вылезли из воды, Дора посмотрела на Лизу — капли воды на ее теле блестели — и всплеснула руками: — Лизка, какая же ты у меня красивая! Как ангел! — Ага! Ангел с бомбой и револьвером. Лиза прижала Дору к себе, расцеловала, погладила ее по коротким волосам и: сказала: — Чудесная ты, Дорка! Густые русые волосы Лизы рассыпались по голым плечам, ей было бы неприятно, если бы их велели остричь перед казнью, но этого не потребовалось — мол, достаточно заплести косу, которую можно будет отодвинуть, чтобы она не мешала петле охватить шею Несколько часов назад косу заплетали ей всей камерой, причем все со слезами просили отдать волосок на память. Дора смотрела на ее лицо, и думала — не произойди нечто необъяснимое, сейчас это прекрасное лицо посинело бы почти до черноты, изо рта выпал бы распухший язык, лебединая гибкая шея была бы неестественно вывернута, и, скорее всего, это белое стройное тело уже начинало бы разлагаться в земле и его ели бы черви — то, что с ней самой было бы тоже самое, Дора не подумала. Читатели, которые дальше ждут описания бурного лесбийского секса, его не дождутся. Никакого лесбийского секса не было, просто две девушки — белокурая повыше, черненькая пониже лежали нагишом на солнышке, — загорали и ели прихваченную Дорой малину, разговаривая о всяких разностях. Идиллия, да и только. И нельзя было поверить, что одна из них — та самая Молния, которая в 1905 году застрелила в Белостоке владельца табачной фабрике, вызвавшего казаков для подавления забастовки работниц, а в 1906 году в Москве ушла от неминуемого ареста, ранив двух жандармов. Вторая же, Иволга, была связной на Пресне в декабре 1905-го, удостоилась за бесстрашие похвалы самого Медведя и чудом спаслась от расстрела казаками, прикинувшись дурочкой. Она же во время Щербановской забастовки застрелила двух офицеров. Ошибкой было бы считать Дору лесбиянкой по природе. Лесбиянкой она не была — разве чуть-чуть. Ее чувство к Лизе, очень сильное и страстное, было лишь чуть сильнее ее чувств ко всем товарищам по ССРМ. Периодически она влюблялась то в одного, то в другого из соратников по своей воюющей партии (даже в Володю Мазурина — и не принадлежи сердце Медведя Наташе Климовой, то влюбилась бы и в него), но они гибли настолько быстро, что она даже не успевала признаться им ни в чем. Павлу она тоже не успела признаться — просто сунула в руки чемодан с бомбами, чмокнула в щеку и крикнула — «Удачи тебе в Царезаводске, а я к нашим!». Почти призналась она Французу — Илье Забешанскому (1) за два дня до его гибели. Он улыбнулся ей во весь рот и сказал: — Что ж, мне приятнее будет умирать. И береги Лизу. Дора не поняла оттенка его последних слов. Но Лизу стала беречь больше прежнего, хотя бережение это было своеобразным, и измени Лиза Альметьева революционному социализму, Дора застрелила бы ее первой. Сердце Доры полностью и безоговорочно было отдано социализму, ССРМ и товарищам. Кроме них, у нее ничего и никого не было. У Лизы были родители, которых — особенно отца — она трепетно любила, была поэзия, Блок и Брюсов, были счастливые детские воспоминания. У Сергея было безмятежное детство в семье богатого саратовского судовладельца либеральных взглядов (отца он любил, хотя тот умер, когда ему было 15, и как отнесся бы к борьбе сына, этот вопрос не имел ответа), были споры в Гейдельберге о философии Канта и Маха, были странствия по Европе. У Ивана, пролетария из пролетариев, была мать, которая души не чаяла в своем младшеньком — из ее 8 детей выжила только старшая дочь Сима да Иван, правда, Сима давно ушла на заработки в Москву и там пропала, была любимая до дрожи родная Щербановка, в которой Ваня Потапов знал каждую собаку, были игры в городки с мальчишками. У Доры были пропахший селедкой и луком штетл (2), скаредные и тупые родители и работа на спичечной фабрике. Социализм дал смысл ее жизни и ее смерти, и вся ее страстная душа отдалась социализму — полностью и до конца. Дора была красива расцветающей красотой, у нее были прекрасные черные глаза, когда она смеялась, невозможно было в нее не влюбиться — но смеялась она очень редко, и ее фанатизм восхищал и держал на отдалении. Понимали ее только Лиза и — отчасти — Сергей, и поэтому она к ним так и привязалась. Эти трое были одной семьей, хотя и не в обычном смысле, наверное, даже ближе, чем одной семьей — одним существом. Спал Сергей только с Лизой — но это было самое неважное в отношениях этих троих. Сейчас Лиза и Дора просто отходили от всего произошедшего и наслаждались жизнью. Странный поворот судьбы дал им отсрочку на несколько дней или на несколько месяцев — на большее они рассчитывать не могли, сегодня они были в полной безопасности — интуиция Сергея была проверена не раз, так почему же не дать себе заслуженный отдых? Наконец, Лиза высказала мысль, которая давно вертелась в ее голове и которая почти правдоподобно объясняла все произошедшее. — Не похоже это ни на Корею, ни на Америку. Россия, только не моя Рязань, а чуть к югу. — И? — Мне кажется, я все поняла. Павлик и Михась сумели подкупить кого-то, нам дали сильное снотворное, мы упали как мертвые, нас за них и приняли, а потом товарищи сумели выкрасть наши тела и отвезти куда-то недалеко от Щербановки. Иван же говорил, что здесь похоже на нее. — А где сами товарищи? И что с нами делает эта крыса тюремная? — Товарищи могли отойти по своим делам, а Чухонцев мог по ошибке тоже съесть снотворное, ну или он мог охранять наши трупы — Лиза засмеялась, говоря о себе как о трупе, Дора вслед за ней тоже — а они огрели его по голове и прихватили с собой — чтобы врага обмануть. Лежат себе трупы государственных преступников, охраняет их верный служака самодержавия, и вдруг — ни трупов, ни охранника. Дора от представившейся картины хлопнула подругу по плечу, но потом задумалась и спросила: — Ты думаешь, что товарищи могли оставить наши трупы на этой странной полянке и не забрать у Чухонцева оружие? — Мало ли что? Просто другого объяснения я не вижу. Не в Корею же нас кто-то привез. Если все это было правдой, то опасность была где-то рядом. Но пока что об опасности можно было не думать. С другой стороны, если версия Лизы была правильной, то рядом была не только опасность, но и товарищи, и скоро предстояло возвращение в строй борцов. — Не нравится мне что-то, Лизка. И не жандармы, что-то страшнее. Впрочем, смит-вессон при нас. И знаешь, больше я живой им в руки не попаду — ни жандармам, ни дьяволам. И тебя не отдам — как вспомню, как ты там на дворе пошатнулась и стала белая-белая — как она это увидела? — я уж испугалась, что ты не сможешь. — А если бы не смогла? Дора затянулась папироской — портсигар был конфискован у Чухонцева наряду с оружием, часами, карманными деньгами (2 руб. 46 коп.) и прочими мелочами. Курящими были все, кроме Лизы и Антона, поэтому папиросы надо было экономить, и в поход к пруду Дора взяла лишь одну: — Я бы тебе все сама сделала. Хотя ты ж костистая, если бы вдруг сознание потеряла, мне бы тебя трудно было одной на скамейку поднять. Так что на будущее — уж лучше вот этот красавчик — она любовно погладила смит-вессон. — Что бы я без тебя делала? — Лиза потрепала ее по волосам. Все они любили и дружили, ходя по тонкому волосу над Бездной, имя которой — Смерть. Пока Лиза и Дора загорали на солнышке и вели обычные девичьи разговоры, Сергей, Антон и Чухонцев сидели в домике. Антон изучал странную книгу, Сергей и Чухонцев думали свои думы. Сергей знал, что он, вместе с Иваном, стал лидером межпартийного революционного коллектива — Антон был слишком интеллигентом, Митька — слишком индивидуалистом, а Дора и Лиза, натуры сильные и волевые, все же привыкли идти за Сергеем. Общая ситуация была ему непонятна, но думал он о другом. Где искать Митьку и Ивана, если они завтра не вернутся? Они сказали, что будут искать ближайшее село или город, но что делать, если таковых рядом несколько? И брать ли с собой Чухонцева, отпустить его идти своим путем или, вопреки несогласию Лизы, все же потратить на него пулю. Ответа у Сергея пока не было. Антон между тем дочитал книгу — она была небольшая, страниц 300 крупной печати и небольшого формата. — Знаешь, Сергей, на что это похоже? -На что? — На рассказы о Нате Пинкертоне, только тупее. — Увы, не читал. — Прелюбопытнейшие истории, скажу я Вам, — подал голос Чухонцев. — Нет, Каутский любопытнее — пресерьезно пошутил Антон. — Ну, так вот. Язык почти русский, только шрифт другой и много непонятных слов. Упомянута Москва — которая почему-то вновь стала столицей России и некая Серобуровка, где происходит действие. Имена русские, но много иностранных — Анжела, Рудольф… Главная героиня — скучающая барынька, надо полагать, принадлежит к рантьерскому капиталу. У нее прислуга, собачки и подруга — такая же барынька. У подруги некие злодеи — что-то вроде наших «иванов» — только называются по-итальянски, «маффия», хотят отнять клад. Клад — внимание! — зарыл дед этой подруги, помещик Серобуровской губернии — во время «бунта озверевшей черни». Сейчас, впрочем, эта губерния называется областью, хотя упомянут Серобуровский губернатор. Россией управляет президент, у которого власти больше, чем сейчас у царя. Скучающая барынька берется помочь подруге, и в одиночку — нет, не совсем, с помощью некоего Рудольфа, в которого она влюблена без памяти — он работает «дизайнером», что это, я не понял, — справляется с «маффией» — причем на наших дорогих соратниц она не похожа, и на Жанну д’Арк — тоже, обыкновенная тупая барынька. — А куда полиция смотрит? — Чухонцев обожал серию про Ната Пинкертона. — А полиция там называется нашим хорошим словом «милиция» (3), но каждого полицейского называют странным словом «мент». Полиция там настолько продажна и бестолкова, что куда уж Вам, Степан Ефимович, при всем к Вам уважении. Я уж про Мациевича не говорю. И да. Нет дворян — и нет крестьян. Нет рабочих — и нет настоящей буржуазии. Нет инженеров — и нет поэтов. Есть скучающие барыньки с прислугой и собачками, дизайнеры, какие-то «топ-менеджеры по продажам» — что-то вроде наших лабазников, «менты» и «Маффия». Неприятная очень страна, не хотел бы я в ней жить. Если она и правда такая, нам нужно скорее возвращаться в Россию. — А может, мы в Болгарию попали? Там язык похожий — Сергей не знал, что думать. — А почему тогда столица Болгарии — Москва? Чухонцев попросил книгу, попытался читать, но не читалось. Наконец, он не выдержал и спросил: — Господа, у вас есть дети? Ответ он знал прекрасно, но забыл. — У меня — двое, — ответил Антон. — У меня четверо, три мальчика и девочка, совсем крошка, два года ей. Как подумаю, как они сейчас без меня — ни о чем другом думать не могу. Мы же вернемся господа, правда? — искательно закончил он. Антону даже хотелось пожалеть его, но не получалось. Сергей подумал, что перед возвращением Чухонцева все же придется застрелить для надежности, хотя Лиза будет против — без угрызения совести убивавшая в открытом бою, она испытывала омерзение к убийству пленных. Наконец, вернулись Лиза и Дора. Халат Доры порвался о кусты, нога была оголена до бедра, но никто не обратил внимание, — Сергей видал ее и не в таких видах, Чухонцев был в печали, для Антона же существовала только его Рая. Начинало темнеть. — Господа, а нет ли чего поесть? — спросил Чухонцев, все остальные при необходимости могли не есть несколько дней. — Малина, смородина, даже крыжовник. — Это — все? — Избаловался ты на царской службе, гражданин Чухонцев, — голосом Ивана произнес Антон. На кровать категорическим приказом Сергей были помещены Лиза и Дора — обе были худенькие, и кое-как могли разместиться вдвоем. Остальные пристроились на полу. При категорических возражениях Лизы голосами Сергея и Доры (Антон воздержался) Чухонцева на ночь связали. Дора вязала его с особым удовольствием и на возражения Лизы цыкнула: будь он на нашем месте, он бы не мерехлюндился — Дорочка, мы — не они. Дежурить решили каждый по два часа — часы Чухонцева служили свою работу. Первой дежурить вызвалась Лиза — ей все равно не спалось, она сидела со смит-вессоном, вспоминала родителей и сокамерниц и думала, что вчера в это время готовилась к смерти (Боже, тебя нет, но все равно — дай мне силу не дрогнуть). Сергей и Дора уснули сразу — солдатская привычка, Антон и Чухонцев долго вздыхали. Оба вспоминали своих детей… С утра все напились воды, выкурили по папиросе — кроме Лизы и Антона, но на голодный желудок не курилось, и стали ждать. Сергей решил, в крайнем случае, оставить Чухонцева связанным здесь — это давало некоторое время, пока его найдут. Долго ничего не происходило. Лиза и Антон от скуки спорили о символизме и его оценке с позиций социализма, Лиза увлекалась новыми течениями в поэзии, Антон писал иногда их марксистскую критику, причем одна его статья даже заслужила одобрение Плеханова, что было главной гордостью его жизни. Наконец, стали слышны два знакомых голоса, весело насвистывающие «Интернационал». Морды Ивана и Митьки были довольные, но радость их была какая-то странная, такая радость бывает после одного боя перед другим. Дора постаралась запахнуть халат — Митьку и Ивана она все же немного стеснялась, тем более что Митька иной раз посматривал на нее не совсем товарищеским взглядом. — Не робей, красавица, я тебе обновки привез — такой кралей будешь, вся Пересыпь ахнет. Не пропадем. Митька стал выгружать на стол хлеб, колбасу, какие-то пачки с надписью «Беломорканал» и необычную бутылку с наклейкой «Пиво жигулевское». Иван же сказал: — Ну, братцы, мы и влипли. Дора на всякий случай взяла в руки револьвер. — Да не томите душу уже, черти полосатые. Митька, черт, ты все это экспроприировал что ли? — Да за кого ты меня принимаешь, Студент ты мой дорогой, мы ж с декабря 5-го знакомы. — За анархиста. — Грешно обижать бедного сына одесского контрабандиста! — Он правду говорит. Экспроприация не понадобилась. Нам хороший старичок попался, он и объяснил кое-что, и денег дал немного. Кстати, Кузьмы Нефедова внук. — Это какого Кузьмы Нефедова? — спросил Антон. — Да того самого, который у нас комитете мимеографом заведует и между нами и вами все болтается — мол, и Ленин прав, и Мартов не ошибается. Кузьме Нефедову было 25, 2 года назад у него родился сын, но откуда у него взяться внуку? — Ванька, ты все шутки шутишь, — Антон ничего не понимал. Ну все, друзья-товарищи, остались мы вшестером. Больше никого нет — ни РСДРП, ни ССРМ, ни даже анархистов — резюмировал Иван. У Лизы ум начинал заходить за разум: — Да объясните вы все толком. Иван ответил ей: — Да вы сперва ешьте, а то эта скотина жандармская все один сожрет — изголодавшийся Чухонцев набросился на хлеб и колбасу и даже ухитрился открыть пиво. — Ешьте — ешьте, товарищи. Все не так плохо, как мы думали — все намного хуже, — Митька продолжал шутить, а потом, когда с едой было покончено, он закурил и спросил: — Знаете, где мы? — Ну? — В России 2018 года. Комментарии: 1). Илья Забешанский («Француз») — максималист, вместе с двумя товарищами взорвал дачу Столыпина. Все трое погибли, Столыпин остался жив. 2). Штетл — еврейское местечко. 3). Изначально под «милицией» подразумевалось народное ополчение, вооруженный народ. В начале 20 века требование замены армии и полиции народной милицией входило в программы всех социалистических партий.