Роман о шестерых не повешенных

А было все так. Покинув товарищей, и идя мимо кустов, деревьев и покинутых домиков, Митька и Иван достаточно скоро вышли на дорогу. Дорога была странная — не грунтовая и не булыжная, а покрытая чем-то темным и твердым. Но это была именно дорога — нельзя было сомневаться. Пройдя немного по дороге, они увидели навес, под навесом они увидели — о! — человека. Человеком был не кореец и не американец, а нормальная русская старушка, правда, в немного странной одежде, но странности были невелики. — Маманя, а далеко до города? — спросил Иван. — Да километров 10. Но чего вам идти — скоро автобус будет. Вскоре вдалеке зашумело и показалось нечто. Митька дернул Ивана за рукав и шепнул: — Авто, ей же ей, авто. В 1907 году автомобили были еще редкостью, приближающееся к ним авто было непохожим на известные Митьке, но это было именно оно. Автобус остановился. Митька и Иван вошли вслед за старушкой. Он был почти пустой, сидячих мест было много, и Митька понял, что это — нечто вроде конки или трамвая. К ним подошла немолодая грузная баба с сумкой — внезапно в брюках и с накрашенными губами и волосами — и строгим голосом сказала: — А за проезд платить Пушкин будет? Ситуация для Митьки была привычная, и он пустился в длинное рассуждение, что все деньги были в пинжаке, а пинжак украли, когда они с другом купались в очаровательном озере. — Совесть у Вас есть? Да сейчас на этих Защербанских дачах не то, что вора, но и честного человека не встретишь. При словах «Защербанские дачи» Иван вздрогнул. Неизвестно, чем бы все кончилось, если бы обернувшийся на шум водитель вдруг не крикнул Ивану: — Костик, не узнаешь! Я — Федя Пухов, с тобой в 13-й школе учился. Я от вас в пятом классе ушел — мои родители в Кустаревку переехали. Кустаревка была родным районом Ивана, недалеко от машиностроительного завода. Его сердце громко забилось, он подошел к водителю, тот спрашивал его о каких-то людях и сам же отвечал на свои вопросы (А Ленка Беспалова замуж вышла? А то я слышал, что уже дети есть — Есть), женщина перестала требовать деньги и даже пустилась в разговор с Митькой про свою тяжелую жизнь и низкую зарплату. Митька слушал и думал: нет, это не анархня. Куда бы мы ни попали, но у нас будет работенка. Наконец, они въехали в город. Иван попросил остановить, они дружески попрощались с водителем, предложившим Ивану при случае поискать его «вконтакте» — я там так и есть, Федор Пухов, и фотка моя на аватарке с моей Зинкой — сразу найдешь, Иван плохо понимал — «вконтакте» — кабак, что ли, так называется, а на нем висит портрет лучшего покупателя — Федор Пухов с супружницей, — но поддакивал. Это была окраина города, были знакомые Ивану деревянные домики, но много чего было непривычного. Не было лошадей — и не было конского навоза. Это больше всего поразило Ивана. Дорога была вымощена все тем же темным и твердым — не привычная пылюка и не деревянный тротуар, по большой дороге, которой они приехали, время от времени мчались авто — они были совершенно непохожи на знакомые Митьке и Ивану — Иван видел авто несколько раз в Царезаводске, в Щербановке их еще не было — но это были именно авто. Из одного проезжавшего авто чей-то бас ревел «Владимирский центрааал! Ветер сеееевеерный!» (ох, никак мы все же в России? — подумали наши герои). У Ивана не было ощущения, что он попал в рай или в ад. Знакомые одноэтажные домики, скамейки, на которых удобно сидеть по вечерам, куры, роющиеся в земле. Сердце Ивана ныло — ошибся он или нет. Людей не было. Раз навстречу попалась совсем юная девушка — ее юбка не доходила до колен, в руках она держала что-то маленькое и черное, в которое смотрела не отрываясь, а волосы были покрашены в зеленый цвет. Митька проводил ее взглядом: — У нас в Одессе я видел такое только в цирке. Шли они долго, Иван смотрел по сторонам и убеждался — он в Щербановке, но в какой-то совсем другой Щербановке, чем та, которую он знает. Походило это больше не на его Кустаревку, а на Защербанье в противоположном конце города, но все же это была Щербановка. Его сердце заныло — неужели скоро он увидит мать, что она, как она? Наконец, они дошли до мостика через речку, и сомнения Ивана исчезли полностью. Щербань! Ему ли ее не знать? Навстречу шла пожилая женщина с сумкой. Иван с замирающим сердцем спросил: — Мамаша, это Щербановка? — Была Щербановка, давно уже Павловск. Хотели после 91-го переименовать, да денег в бюджете, говорят, нету, — и пошла дальше. Павловск? Иван ничего не понимал. Они перешли речку, вид изменился, стояли пятиэтажные дома, и похожие, и непохожие на известные им, они пялились во все стороны, на встречу попались две пожилых женщины, одетые так же не по-людски, как баба, спрашивавшая деньги в авто. Донесся обрывок разговор: — Ох, и повезло Люське — хахаль у нее олигарх, баксы дает, в Италию свозил. На скамейке во дворике сидели два немолодых мужика, курили — и тоже донесся обрывок разговора: — Я и не ожидал, что хорваты на чемпионате мира так всем накостыляют. Что такое «чемпионаты мира», Митька знал — они проводились в одесском цирке примерно четыре раза в год. Митька любил туда ходить, он и сам занялся бы борьбой, но этому мешала его худощавая комплекция — совершенно не для борца. Так что он довольствовался тем, что пару раз видел Поддубного, а с Заикиным даже лично был знаком. Только до сих пор хорваты ничем во французской борьбе себя не проявили. Вот французы и русские — другое дело. Впрочем, другой мужик так и сказал: — Да уделают французы твоих хорватов, как бог — черепаху. По-хорошему, надо было бы как-то вмешаться в разговор, но как это сделать, чтобы не выдать себя, Митька не придумал. И Митька, и Иван при всей своей решительности и бесстрашии были сильно растерянны. Все, окружавшее их, было и похоже, и непохоже, было и Россией, и не-Россией. Так черт похож на человека — но не человек. Надо было решаться и завязывать с кем-то разговор, но как это лучше сделать, пока что никто из двоих не понимал. Поэтому просто медленно шли, глядя по сторонам, и ожидая удобного случая. Митька запоминал магазины — хотя как безопасно экспроприировать из них съестное, тоже пока было неясно. Вдруг Митька дернул Ивана за рукав: — Будет шухер. Если что — делаем ноги. Навстречу приближались два человека в форме, форма была непохожа на привычную, но Митька шестым чувством, понял, что это городовые. — Молодые люди, Ваши документы. Можно было попробовать рвануть — с большим шансом на успех, но это было бы неудачное начало, поэтому Митька принялся заговаривать зубы, что документы он оставил дома. Неизвестно, чем бы это кончилось, но сидевший на лавочке под подъездом старик, смотревший на спор, вдруг сказал одному из городовых: — Петька, да ко мне это приехали. Внучки моей друзья из Краснозаводска — фильм здесь снимать будут. — Ну, Николай Егорыч, под Вашу ответственность. Городовые козырнули старику и ушли (один из них был с этого двора и знал старика с детства), Иван сказал старику: — Спасибо тебе, дед. — Да идемте ко мне домой, что мы здесь сидеть-то будем. Они поднялись на второй этаж, Митька и Иван глядели во все стороны, старик открыл ключом дверь и ввел их в квартиру, посадив в большую комнату. Затем закрыл дверь, вернулся и сказал: — А ведь я вас знаю. Ты — Иван Потапов, а ты — он присмотрелся — Дмитрий Греков, ваши фотографии еще у нас в школе висели. Давно, в 50-е. С вами еще четверо должны быть. Вам и памятник стоит в центре, за два квартала отсюда. На Советской Ленину, а на Красноармейской — вам. В 1957 –м как раз поставили, я на открытие с Нюркой своей бегал — умерла она недавно. А тогда нам по 17 стукнуло, молодые были. Сказать, что Иван и Митька были удивлены — это ничего не сказать. Они старались понять окружающий их новый мир, но получалось это плохо. Старик обратился к Ивану: — Я ж не представился. Николай Егорович Нефедов, Кузьмы Нефедова внук, помнишь такого? — Коняги? — за трудолюбие у Кузьмы Нефедова было в комитете такое псевдо. — Вот-вот, значит, не ошибся я. Дед мой в гражданскую погиб, уже под самый конец, под Перекопом — комиссаром полка был в 51-й дивизии, но бате моему все рассказал. Батя после войны недолго прожил, в 49-м от ран умер, мне всего 9 было, но самое нужное мне сказал. У меня для вас гостинчик есть, его еще в 1907-м для вас моему деду Михась оставил. Он потом к большевикам перешел, в гражданскую комдивом был, погиб под Орлом в 19-м в боях с Деникиным. У нас еще улица в его честь названа — улица имени Михаила Цыгульского. Ох, и рубал он тогда белых гадов! Но гостинчик не здесь, он в другом месте хранится, это уже потом. Ох, увидел я вас — и гора с плеч! Мне-то оставить некому — сын далеко, а внучка — девка, конечно, душевная, да возьмет и махнет на эти деньги в Штаты. Долго я ждал, я вас все 90-е годы ждал. Молодой тогда еще был, и силы были. Да и завод еще держался. А сейчас — поздно все. Новая и совершенно непонятная информация обрушивалась на них — каким комдивом стал Михась, кто такой Деникин, на какой войне был ранен отец Николая Егоровича, что было в 90-е и т.д. и т.д. Иван спросил не самое важное: — А наша Щербановка — сейчас Павловск? — Да в честь Захара же. Одни его хвалят — не только других, но и себя не жалел, другие ругают — сталинский палач, а где она, правда… Крут он был, и не скажешь, чтоб справедлив, но себя не жалел — это точно. Да что мы тут расселись — пойдемте на кухню чаевничать. Когда они вошли на кухню, Митька задал давно уже вертевшейся вопрос: — Дедушка, а какой сейчас год? — 2018-й. У Митьки все поплыло перед глазами. Иван, пошатываясь, спросил: — Царь есть? — Царя еще в 1917-м свергли, а через год шлепнули. Недолго он вас пережил. — А какой строй сейчас? Капитализм? Иван, вопреки собственным глазам, ждал отрицательного ответа, хотя какие-то черты увиденной им жизни подтверждали, что его надежда увидеть хоть одним глазом социализм не оправдалась. — Да капитализм, ядри его лапоть! Был социализм, да и тот с гнильцой, гнил-гнил, и рухнул. Молодой я был, 20 мне было, сюда две старушки приезжали, искали что-то, знали они ваших эсеров, по царским тюрьмам вместе сидели, а потом 30 лет по нашим, Советским, одну Маша звали, вторую — не помню. Нет, говорят, не за это мы жизни свои молодые отдавать собирались. — Да кто их посадил-то? — Да наши же, большевики. Еще при Ленине, а уж при Сталине-то как измывались… — Кто такой Сталин? — подумал Иван. — Ну и дела! — Митька присвистнул. — Дед, у тебя закурить не найдется? — Почему не найдется? Я уже второй год не курю, разве что с хорошими людьми по праздникам, но по такому поводу грех не выкурить. Николай Егорович ушел в соседнюю комнату, и вернулся с пачкой. «Беломора». — А анархисты что? — Митька сам не знал, что он хочет узнать своим вопросом. — Махно был тогда, проходил он мимо нас в 20-м. Долго его люди помнили — кто хвалил, кто ругал, да и те, кто ругал, все равно уважали. — Откуда он? — Митька перебирал в памяти всех знакомых анархистов, кто мог бы дожить до 20-года. — Да с Гуляй-поля. Махно Нестор Иванович. Ф ильм про него недавно сняли — у меня тогда еще телевизор работал. Митьку осенило: — Это шкет такой маленький, который под Володькой Антони (1) ходил? Гляди ж ты… — Вы уж не обессудьте, у меня только картошка, хлеб да огурцы — чай есть, и по стопке найдется, в магазин сходить надо будет… — Николай Егорыч, у нас — ни гроша. — Ничего. Михась же тогда часть того, что они с Павлом Овчинниковым в казначействе взяли, для вас оставил — в надежном месте лежит, но это потом уже, потом. Не верил он, что вы погибли, — вернутся, говорит деду моему, им пригодится. Мы не прикоснулись — ни дед, ни отец, ни я. Голодно жили, бедно жили — особенно как в 90-е завод закрылся, но ни копейки я не взял. Господи, я же вас всех всю жизнь ждал! Дальше они поели, выпили по чарке, — и Николай Егорович стал в сжатой форме рассказывать историю России с 1907 по 2018 год. Иван порывался вернуться за товарищами в тот же день, но вечерело, найдут ли они дорогу в темноте, было непонятно, и постановили забирать всех с утра. Потом вышли в магазин, и Иван попросил Николая Егоровича проводить их до памятника — благо, недалеко. Памятник был красив. В центре композиции был Иван, протягивающий руку вперед, чуть сзади стоял интеллигент с бородкой, держащий знамя с надписью «РСДРП», слева стояли парень в тужурке и длинноволосая девушка с револьверами, справа, тоже с револьверами, стояли парень в долгополой шляпе и девушка с короткой стрижкой. На постаменте было написано: «Иван Потапов (1884-1907). Антон Кореневский (1867- 1907). Сергей Карандышев (1883 — 1907). Елизавета Альметьева. (1885- 1907) Дора Левина (1887- 1907) Дмитрий Греков (1881-1907). Слава героям-большевикам, погибшим в борьбе с самодержавием!». — Это с каких пор я большевиком стал? — спросил Митька Грек у памятника. Памятник не ответил. Комментарии: 1). Во время революции 1905 года Владимир Антони возглавлял Гуляй-польскую группу анархистов, в которую входил юный Нестор Махно. После поражения революции Антони эмигрировал в Аргентину, в 1917-м не вернулся, приезжал на родину в начале 1960-х.