Роман о шестерых не повешенных

Договорились они с Николаем Егоровичем, что забирают всех и идут к нему. Квартира у него была трехкомнатная — получена когда-то от завода для всей большой семьи, от которой сейчас оставались он сам и его внучка — она училась в Краснозаводске, т.е. бывшем Царезаводске. — В тесноте, да не в обиде. А дальше разберемся. Дальше надо было забирать подарок Михася, которого не было в живых уже 99 лет, и думать, как жить в другом мире. Перед уходом Митька вдруг вспомнил, что Дора и Лиза в своих тюремных халатах выглядели бы весьма странно, и спросил Николая Егоровича, есть ли у него какое-то женское тряпье. — Да от внучки того добра навалом, забирайте хоть все. Митька порылся, сгреб что-то и засунул в сумку. Выслушав рассказ Митьки и Ивана, Антон задумался: — Переводил я как-то для заработка рассказ одного англичанина «Машина времени». Там представитель английской мелкобуржуазной интеллигенции — Лиза и Сергей заулыбались этому марксистскому штампу — попадает на машине времени в далекое будущее, где пролетариат и буржуазия распались на два биологических вида. Но у него средство передвижения было — машина времени. А мы как попали? Ответа ни у кого не было. Понятно, что Иван и Митька конкретный план действий рассказали в отсутствие Чухонцева, которого вывели на время беседы из дома и привязали к дереву. Несмотря на вчерашние беседы с Николаем Егоровичем, сами Иван и Митька понимали далеко не все, а уж те, кому они все это рассказали, понимали еще меньше. Понятно было, что в 17-м году в стране произошла революция, затем победила контрреволюция, проходившая в два этапа — сперва при Сталине (Иван и Антон гадали, кто бы из членов партии это мог быть), затем — в 91-м году. Антон был единственным, кто по-своему радовался: с самодержавием и пережитками феодализма в стране покончено, существует настоящий капитализм, стала возможной борьба прямо за социализм, почва для разногласий с Иваном и отчасти даже с максималистами исчезла. Иван был мрачен, хотя и шутил. Причин для его мрачности было много — и кроме причин политического характера он думал, что его мать так и умерла когда-то (когда, он не знал), не узнав, что он жив. Митька был весел. Жизнь продолжалась, впереди были новая борьба, новые приключения и подвиги. Сергей смотрел на всех остальных — и думал, что они — это все, что у него осталось. Еще он вспоминал Павла, Михася, Химика, Казачка, даже Мортимера (в провокаторстве которого был не уверен), и думал, что все они умерли давным-давно. Лиза вспоминала своих родителей (как они прожили остаток жизней?), вспоминала сагитированных ей в максимализм юных эсерок, Котьку и Ривку (Маша, приезжавшая сюда в 1960-м — это Маша Савельева? Кто была вторая?), и думала, что для того, чтобы начинать все заново, у них пока почти ничего нет. Дора жалела Ривку и Павла (вряд ли они дожили до 2018-года), с любовью смотрела на Лизу и Сергея, и думала, что пока они есть, все возможно. После всех этих обсуждений и переживаний Митька решил развеселить компанию: — Очаровательные дамы! У меня есть для вас преприятнейший сюрприз. Вы можете, наконец, скинуть этот пережиток самодержавия — он дернул Дорин халат, она слегка щелкнула его по пальцам, — но не оставаться в чем вас родили ваши уважаемые матушки, а надеть самый последний писк моды. Дарю — он протянул кулек с одеждой внучки Николая Егоровича. Мужчины вышли, из дома долго раздавались шуршания, перешептывания и смех, наконец, на крыльце появилась Дора. На ней были мини-юбка и топик. Покрутившись на крыльце, она сказала: — Мальчики, или я не права, или я все-таки стала зарабатывать на хлеб не на фабрике, а в борделе тети Двойры? — Дорочка, в Вашем наряде Вы столь прекрасны, что не знаю за Ваш Белосток, но у нас в Одессе бендерши брали бы за Вас двойную цену. Рассмеялся даже привязанный к дереву Чухонцев. На физическом уровне Дора весьма нравилась Митьке Греку, но он не мог влюбляться в лишенных юмора фанатичек, юмор же прорезывался у Доры весьма редко. За Дорой народу явилась Лиза. По настоянию Доры, ей достался более приличный наряд — джинсы с драными коленками и майка. И то, и другое было на ней в обтяжку. — Знаете, я вот думаю — может, лучше бы меня повесили? На этот раз до города добрались без приключений. Хотя компания, конечно же, выглядела немного странно. На Митьке была его долгополая шляпа и кумачовая рубашка, на Сергее — студенческая тужурка, на Антоне — пиджак, на Иване — косоворотка, словом, нормальная одежда 1907 года. Идя по городу, Лиза и Дора чувствовали себя в своих странных нарядах весьма неуютно. Им казалось, что они идут голые — впрочем, в отношении Доры это почти так и было — и все на них смотрят. На самом деле, смотрели на них чуть-чуть — нормальные симпатичные девушки современной эпохи, — и не более того. Попадавшиеся на улицах девушки часто были одеты так же. Лиза даже нашла удобство в брюках — не мешают ходьбе в отличие от длинной юбки или длинного платья, хотя тот факт, что джинсы были драные, и сквозь них просвечивали коленки, ее смущал: — Впрочем, чего я хотела? Одежда внучки пролетария. Дора засмеялась: — Ленивой внучки пролетария. Что она заплаты не пришила? — Так может, здесь эксплуатация страшнее, чем у нас, и она на фабрике по 20 часов работает. — И подрабатывает в борделе какой-нибудь тети Сары. Иначе откуда у нее то, что на мне одето? — Ладно, когда разберемся в местной жизни, одежду все равно придется менять. — Меня другое сейчас интересует, Лиза. Что у всех у них в головах? Видишь, два мужика разговаривают? Может, они спорят, кто правильнее — местная ПСР или РСДРП? Мужики, о которых шла речь, обсуждали на самом деле перспективу совместной поездки на рыбалку — но об этом наши героини не узнали. По дороге Антон спорил с Иваном: — Я пока плохо представляю, что было, но, сколько могу понять, история подтвердила нашу правоту. В 1917 году была революция, она покончила с самодержавием, но вопреки вашим и максималистским фантазиям, дело кончилось не социализмом, а полноценным капитализмом. Этого и следовало ожидать. На самом деле, Антона грыз червь сомнений из-за прочитанной им странной книжки. Как убежденный сторонник Добролюбова и Плеханова, он считал искусство отражением реальности, а если эта книжка правильно отражала реальность России начала 21 века, то условия для борьбы за социализм были в ней еще хуже, чем 100 лет назад. Но, в конце концов, одна книжка ничего не решала, может, описанная в ней Серобуровка была чем-то вроде Крыма — курорта для представителей рантьерского капитала и «маффии». В их спор вмешалась Лиза — они с Дорой замыкали шествие, впереди были Сергей и Митька, за ними — Иван и Антон: — Ага, еще вспомните про фабричный котел, в котором капиталисты должны сварить крестьян, чтобы превратить их в сознательных социалистов. — И вспомню! И с каких пор мы на «Вы»? — Прости, забыла. — Котел — не котел, — это подал голос Иван — но думаю, что работы для нас хватит. — Сперва нужно разобраться в обществе, в которое мы попали, — ответил Антон, и с ним были согласны даже склонные к радикализму Дора и Лиза, причем Лиза попросила Дору на первых порах не горячиться и не лезть на рожон без крайней надобности. Чухонцева, посовещавшись, решили оставить на даче и для надежности запереть — хотя то, что рано или поздно он выберется, не вызывало вопросов. Ему оставили остатки хлеба и колбасы, объяснили общую политическую ситуацию, а Дора предупредила, что если он попытается донести жандармам, то ее пуля его не минует. Антон сделал более серьезное предупреждение, которое Чухонцев, на свою беду, проигнорировал: — Если Вы попытаетесь донести на нас, то попадете в сумасшедший дом. Из обрывков разговоров Чухонцев понял, что никакого социализма в России 2018 года нет, то, что есть, при некоторых особенностях, все же похоже на милую его сердцу Россию 1907 года, и поэтому сделал роковую ошибку, но об этом речь пойдет чуть позже. Зал остался за Николаем Егоровичем — впрочем, он настолько часто беседовал там допоздна с Иваном, что тот, чтобы не будить своих, заваливался там спать на пол, в одну комнату поместили Дору и Лизу, в другую — всех остальных. Соседям Николай Егорович сказал, что приехали погостить друзья его внучки. Щербановка была родным городом только для Ивана, Антон приехал в нее в 1903-м, после очередной отсидки, да так и остался, но Иван любил Щербановку так же, как Митька — Одессу. Поэтому все ближайшие дни он львиную часть времени уделял прогулкам по городу, иногда вместе с Николаем Егоровичем, иногда — один. Первым делом он, конечно же, пошел в родную Кустаревку. Она изменилась куда больше, чем Защербанье, там, где по расчетам Ивана был его дом, стояли пятиэтажки. Он пробовал осторожно расспрашивать о Марфе Потаповой — вдруг здесь остались какие-то внуки и правнуки его соседей, но никто ничего не знал. Николай Егорович вместе с Сергеем и Иваном поехал в лес и достал из схрона подарок Михася. Это были не ассигнации, а золотые слитки, монеты, кольца, брошки — хватило бы этого добра не только на их жизнь на долгие годы, но и на что-то гораздо большее. Полуистлевшее послание Михася было коротким — словесные красивости он никогда не любил — «Товарищи! Когда вы вернетесь, это вам пригодится. Дора! Павел просил передать, что испытывает к тебе не только товарищеские чувства». Кроме драгоценностей и записки, было еще 3 револьвера и 2 македонки — впрочем, как легко можно догадаться, за 111 лет их боевая ценность свелась к нулю. Сергей смотрел на записку человека, которого почти 90 лет не было на свете, в глазах его стояли слезы. Сокровища надо было реализовывать маленькими порциями, за это взялся Митька. Он энергичнее всех остальных взялся за изучение щербановской реальности, въезжал в новую для себя жизнь, все узнавал, завязывал странные знакомства. В конце концов он сделал вывод — настоящей цены в экс-Щербановке не видать, нужно ехать в Краснозаводск. Лучше бы в Москву, но это далеко и пока нет связей. Дора хотела поехать с ним, но он сказал, что в таких делах лучше справится один — и уехал на электричке. Книгочеи Антон и Лиза засели за изучение библиотеки Николая Егоровича, Дора больше прочих возилась по хозяйству, Сергей несколько раз съездил с Николаем Егоровичем на дачу (ягод было много, нужно было их привезти) и обдумывал общую ситуацию. Через несколько дней Николай Егорович, вышедший погулять один, вернулся с известиями о Чухонцеве. — Встречаю Петьку своего, а он мне и рассказывает: — Вот умора. Приходит вчера в городское управление хмырь ряженный — форма как в кино показуют, усики закрученные и говорит: — Требую господина начальника жандармского управления. Ну, дежурный шутки ради и звонит нашему Иванычу: так и так, посмеяться хошь? — Тому делать нечего, веди, говорит, а то я от безделья в танчики гоняю. — Честь имею представиться. Старший надзиратель Щербановской тюрьмы Чухонцев — ну и фамилия, ёкорный бабай — Считаю своим долгом доложить — во вверенном вам городе находятся государственные преступники, осужденные к повешению и перед казнью сбежавшие, провалившись в никуда. И фамилии называет. А Иваныч-то ихний не молод, в советской школе учился, и всю эту историю знает, ее тогда все знали. — Реконструктор? — спрашивает. — Никак нет-с. Старший надзиратель Чухонцен, служу Государю Императору. Иваныч его и так и эдак успокаивает, а сам хохочет про себя, а тот свое: требую исполнить свой долг, принять все меры и доложить вышестоящему начальству. Да ладно, говорит, сами доложите — отправьте его к самому Государю Императору прямо в Красноперовку, у того теперь там резиденция. А в Красноперовке дурка у нас. Там, сердечный, и мается, — закончил рассказ Николай Егорович. — Нужно что-то сделать, замучают его там, — запричитала Лиза. Сергей схватился за голову, а еще не уехавший Митька сказал: — Лизонька, счастье мое, знаешь, за что я тебя так люблю? Если бы ты попала к каннибалам, то жалела бы, что плохо кушала у мамы с папой, поэтому у тебя мало мяса, одни косточки, и бедные каннибалы останутся голодными. В дурке Чухонцев на все вопросы отвечал правду и только правду — год рождения — 1871, место работы — старший надзиратель Щербановской тюрьмы. С такой правдой ему пришлось несладко — и он надолго выпадает из нашего повествования, хотя потом еще в нем появится… Петька при встрече иной раз рассказывал Николаю Егоровичу истории, почти не уступающие истории несчастного Чухонцева. Была, например, история про старушку, подавшую заявление в полицию с требованием найти воров, укравших груши с дерева на ее даче. Защербанские дачи, выделенные местному населению в 1950–1960-е годы за городом, в том районе, где некогда была сгоревшая в 1907 году Щербановская тюрьма, к 2018 году были почти полностью заброшены и превращались в дикий край. Полупролетарские и полулюмпенские элементы и воспринимали их в таковом качестве, поэтому ходили туда подкормиться, наплевав на неприкосновенность мелкой трудовой частной собственности. Найти, кто именно забрал груши с того дерева, полиция все равно не могла бы, даже если бы и хотела. Чтобы отвязаться от вредной бабки, ей сказали, что, если она не заберет заявление, то полиция обвинит ее, что она сама и сорвала свои груши и продала их на базаре. Но бабка была принципиальной, не отступила, и сказала, что будет жаловаться в вышестоящие инстанции. Через две недели старушка увидела на Защербанских дачах у своей соседки по даче две сумки — и сразу же вызвала полицию, чтобы та проверила, нет ли в этих сумках груш, пропавших две недели назад. Это была история, достойная Гоголя. Но Гоголя в Щербановке не было даже в 19 веке… Социальная и политическая история 20 века стала для наших героев непредвиденным кошмаром — но об этом речь пойдет дальше. А вот техническая история — другое дело. Они были людьми начала 20 века, а не позднего Средневековья, поэтому не говорили в лифте «Замуровали, демоны!» — впрочем, лифта в хрущевке Николая Егоровича и не было. Многие технические достижения, определившие облик 20 века, появились еще при их первой жизни — хотя, конечно же, степень распространения электричества или автотранспорта в 1907 году была несравнима с той, которую они увидели в 2018-м. Кое-что успело расцвести и отцвести, пока их не было. Привычные им — хотя редкие в их эпоху — телефоны к 2018 году были оттеснены на задворки мобильниками. Появившиеся уже после них телевидение удерживало позиции, но оттеснялось Интернетом. Так же обстояло дело и с радио. Телеграф (о, телеграфисты, вместе с железнодорожниками — авангард Октябрьской стачки в 1905-м году!) исчез за ненадобностью. Самолеты, бывшие в начале 20 века забавой, теперь могли за 12 часов отвезти тебя на другой край света — если у тебя были деньги. Свет и тепло стали легкодоступны — и по некоторым параметрам самые бедные бедняки (если они, конечно, не были бомжами) жили теперь комфортнее, чем аристократы и цари прошлого. Многие болезни были побеждены. С эпидемиями чумы и холеры было покончено, оспа исчезла. Благодаря пенициллину простуда стала легко излечимой, и воспаление легких перестало быть смертельной угрозой. Да, вместо тех болезней пришли другие, да, многие болезни так и не были побеждены до сих пор, но все же медицина сделала за эти 111 лет огромный прогресс. Наука развилась за 111 лет так, как она, возможно, не развилась за предыдущие 5 тысячелетий письменной истории человечества — и это, возможно, было единственным, что радовало наших героев, когда они узнавали историю 20 века. Однако исчез — и это было неприятным сюрпризом — культ науки. То, что раньше удивляло и вызывало восхищение, теперь стало обыденным и начало казаться недостаточным. Потребности росли быстрее, чем наука могла удовлетворить их — и это вызывало недовольство избалованных людей начала 21 века. Кроме того, наука раздробилась на множество частных наук, и в полном объеме была недоступна никому. Она все больше выглядела отчужденной от людей силой, а не продуктом их собственного разума, и поэтому вызывала отвращение и отторжение. Наука не контролировалась человеческим коллективом, ею распоряжались хозяева власти и собственности, а люди, отчужденные от науки и воспринимавшие ее как враждебную силу, нередко приписывали все свои беды ей как таковой, а не ее использованию. В итоге, когда наши герои со временем освоились с Интернетом — но об этом будет речь впереди — им приходилось наталкиваться на уморительные зрелища. Стопроцентные горожане, сидя за компом, призывали вернуться к жизни на лоне природы — жизни, которой им было бы несколько часов, до первой встречи с голодной волчьей стаей… Но повторим еще раз: технические достижения этих 111 лет были, наверное, единственным, что вызвало у наших героев безоговорочное одобрение. А вот социально-политическая история, чем больше они ее узнавали, порождала много мыслей — и эти мысли были невеселыми… Библиотека Николая Егоровича (до 90- он работал на машиностроительном заводе) была нормальной библиотекой советского человека — может, чуть лучше. Ивана, как и следовало ожидать, заинтересовали прежде всего «История Краснозаводской организации КПСС» и ПСС Ленина — особенно тома после 1907 года. Интерес к этим книгам имел и Антон, но также, наряду с Лизой, он изучал художественную литературу — некоторые имена были знакомые — Пушкин, Чехов, другие никому из шестерых ничего не говорили. Кто такой Михаил Шолохов и о чем «Тихий Дон»? Героизация цепных псов самодержавия? Лиза прочитала начало, и дальше читать не стала. Антон просмотрел места из середины и конца и решил прочитать потом полностью. Зато Лиза увидела томик Блока. Ага, ага, это я все знаю, а вот что после 1907 года — интересно. Она прочитала «Двенадцать», потом прочитала еще раз, потом еще, все, кроме уже уехавшего Митьки, сидели в зале, ее лицо стало неимоверно прекрасным и она торжествующе сказала: — Сережа! Я же тебе всегда говорила, что он — наш. А ты — декадент, декадент, традиции Михайловского и Некрасова… Слушайте: Она прочитала вслух от начала и до конца. Ветер революции звенел в их ушах — ветер, ветер на всем белом свете — революции, за которую они шли на смерть, но с которой разминулись на 10 лет — и на 101 год. Дора подошла к Лизе, обняла ее за плечи и спросила: а можно в 17-й год попасть? Никто ей не ответил. Еще Лиза несколько раз читала и перечитывала вышедшую уже после перестройки, в 92-м, книжку о Спиридоновой (1). Книжка была посредственная, но в ней было письмо Спиридоновой ЦК РКП (б), написанное осенью 18-го года. Лиза перечитывала его снова и снова, за ней его читали Дора и Сергей, живи все они в 18-м году, они писали бы так же. Спиридонову никто из них лично не знал, но все они гордились ею в 1906-м и гордились еще больше в 2018-м. Антон, прочитав письмо Спиридоновой, сказал, что согласен со многим, но слишком много народнического романтизма. Его интересовало, что делала в решающий период РСДРП, но меньшевистских книг у Николая Егоровича не было. Митька взял с собой почитать в дороге сборник Бабеля — Одессу он любил столь же сильно, как Дора — Лизу, а Иван — Щербановку. Иван изучал историю краснозаводской организации большевиков — сперва губернской, потом областной. Книга была издана в брежневские времена, многое по ней было совершенно непонятно, но, тем не менее, часть судеб людей стала проясняться. Дополняли книгу рассказы Николая Егоровича. Ярче всего сложилась жизнь неразлучного друга Ивана, Захара Павлова — но чем больше Иван узнавал про нее, тем больше сомневался, пожал ли бы он сейчас Захару руку. Захар скрылся из Щербановки после неудачной стачки, несколько лет был в подполье и эмиграции, участвовал в Пражской конференции, после нее вернулся нелегально в Россию, был арестован и получил каторгу. На свободу вышел после Февральской революции, входил в Бюро фабзавкомов, в гражданскую стал неоспоримым лидером большевиков всей Царезаводчины, на XI съезде избран в ЦК. Поддержал Сталина во время дискуссий 20-х, энергично проводил индустриализацию, в отличие от большинства старых большевиков, в 37-м не только не погиб, но выдвинулся, прославившись своей жестокостью. На XVIII съезде стал кандидатом в Политбюро, во время войны руководил оборонной промышленностью, был жесток не только к другим, но и к себе, работая по 20 часов, и умер в ночь на 10 мая 1945 года. В честь него потом переименовали Щербановку. Чуть раньше, в феврале 1945 года при штурме Будапешта погиб Васька Бреднев. В гражданскую он стал кавалером ордена Красного знамени, дослужился затем до комбрига, в 38-м был арестован, ни в чем не признался. В 39-м его выпустили и восстановили в должности, погиб он уже в чине генерал-лейтенанта (генерал! Васька Бреднев, кричавший громче всех в 1905-м, что после победы нужно будет упразднить в рабочей милиции чины и ордена, тогда ему было 16, он был самым младшим из них, Иван и Захар с высоты своих 20-ти лет посмеивались над его задором). А вот Полина Самойленко (в которую Иван в прошлой жизни был влюблен, и влюблен сильно — не только у максималистов были прекрасные девушки!) и которая в 1907 году была в ссылке, в 1920-м примкнула к децистам (2), и оставалась децисткой до конца. Так и не капитулировав перед Сталиным, она умерла в 1932-м в политизоляторе от туберкулеза. В 1937-м расстреляли Ивана Гречихина, Аршака Варданяна, Андрея Шаповалова и еще нескольких, кого Иван знал хуже. А Федька Курось, сорви-голова, мастер на все проделки, в 1929-м, поняв, к чему все идет, выхлопотал себе пенсию по инвалидности, жил тихо и незаметно, и умер аж в 1977-м, дожив до 90 лет без двух месяцев. Его хоронили с почестями, но его жизнь кончилась в 29-м, когда он струсил поддержать правую оппозицию, которой сочувствовал. У Ивана ум заходил за разум, когда он узнавал историю 20 века. Он пытался расспросить Антона, в 1901-м, после возвращения из Женевы и Лондона, где он общался с вождями «Искры», направившегося в Тифлис и Баку, где его и арестовали через 3 недели, видел ли он там «Сталина». Антон разглядывал фотографию молодого Сталина: — Был вроде похожий парень, больше молчал и улыбался. У меня тогда пиджак был весь в дырах, парень свой снял, мне отдал и говорит: — Бери, брат, Сможешь — отдашь потом. В том пиджаке меня и арестовали. Но точно он или нет, я не знаю. Весь их общий мир давно исчез, стал прахом. Они открывали его постепенно, Антон долго-долго не верил, что обожаемый Георгий Валентинович в 1914-м стал оборонцем и призывал защищать царскую Россию. Не менее долго не верил он и в то, что СДПГ, краса и гордость Второго Интернационала, в том же августе 14-го поддержала кайзера, а в 19-м давила рабочие восстания. — Это все — большевистские преувеличения. Что я, вас, большевиков, не знаю, что ли? Иван тыкал тома Ленина за 14-й год, других изданий по данному вопросу у Николая Егоровича не было. Антон читал и говорил — узнаю ленинский стиль, из мухи раздуть слона. Лиза постигала историю СССР через художественную прозу — благо, ее у Николая Егоровича было больше, чем политической литературы. Есенин оставил ее почти равнодушной, хоть и был земляком — не плохо, но не Блок, зато Платоновым она была очарована и перечитала несколько раз, проникаясь странным очарованием его прозы. Сергей — не надо забывать, он был не только боевиком, но и философом — попробовал прочитать советский учебник по диалектическому материализму, но оборвал чтение на 133-й странице, прочитав меньше трети — как грубо и примитивно! Телевизор у Николая Егоровича не работал, но он слушал радио и, несмотря на скудную пенсию, регулярно покупал «Павловские известия». Антон сперва перечитывал их от корки до корки и быстро убедился, что его худшие опасения начинают оправдываться. Странная книга без начала и конца давала приблизительно верную картину их нового мира. — Эти ваши «Павловские известия» хуже, чем любая провинциальная кадетская газета. Даже «Щербановская речь» — ух, как он ее не любил в старые времена — была лучше. О чем они пишет? Отец в пьяной драке зарезал сына, сын, поспорив с отцом, какую программу смотреть по телевизору — кто им мешал смотреть по очереди, как книгу читают — зарубил его топором, пьяная проститутка угорела в бане, маниак изнасиловал 70-летнюю старушку, инспектора ГИБДД — надо полагать, ведомство местной «милиции», отвечающее за сохранность авто, — посадили за взяточничество. Где земство, где движение в студенчестве, где борьба рабочих, наконец? — Знаешь, Антон, чем больше я смотрю вокруг, тем больше склонен думать, что с борьбой рабочих здесь очень плохо. И даже земства — и того нет, — прокомментировал Иван. — Если есть капитализм, есть и борьба рабочих. По мере развития капитализма растут сознательность, организованность и революционность пролетариата, еще Маркс писал. Или ты совсем от марксизма отказался? — Да не горячись ты, мне и так паскудно. Узнавать все надо, и связи-выходы искать. Я сам не верю, что здесь рабочей борьбы нет. Надо нам с тобой на наш завод сгонять — Антон на заводе не работал, а был профессиональным революционером по призванию и земским статистиком по профессии, но для Ивана и его завод, и Антон были сейчас остатками его мира. Дора совершала экскурсии по окрестностям — иногда одна, иногда с Лизой. Пару раз к ним пытались приставать местные парни («Эй, телки, вы чьи?» — Дора и Лиза даже не поняли, что вопрос относится к ним и прошли мимо, недоуменно ища глазами телок, т.е. коров), но делали это настолько вяло и лениво, что не представляли никакой угрозы. По словам Николая Егоровича, в 90-е годы все было не так, и по Защербанскому парку (он же — парк имени генерала Бреднева) было опасно ходить даже днем. Сейчас по нему можно было ходить даже в полночь — впрочем, от греха подальше, он советовал этого все же не делать. Город опускался и нищал, все сильные и энергичные — если не в добре, то в зле, — уезжали в Краснозаводск или в Москву, в городе оставалась совсем зеленая молодежь, пенсионеры и самые пассивные и безинициативные из взрослых. Митька забавы ради как-то стоял на центральной улице Ленина и смотрел на прохожих, подсчитывая, сколько из них одето в красивую одежду. Мимо него прошло около ста (точнее, 97) человек, красиво одетых он насчитал двух, потом считать ему надоело. Также Митька любил изучать глазами местных девушек. Из прекрасного женского пола в городе оставались совсем юные девицы и пожилые тетки, плавно переходящие в старушек. Промежуточные возраста встречались редко. Юные девицы отпускали длинные ногти и красили их во все цвета — молодые продавщицы, получавшие в месяц 12-13 тысяч, тратили тысячу на покраску ногтей. (Шо, кроме ногтей, им таки нечего показать? — недоумевал Митька — А шо ты таки хочешь у них увидеть? — спросила Дора — Ум и обаяние, Дорочка). С умом и обаянием было плохо. Лица обычно были тупые, а разговоры никчемные. Митька был еще тот ловелас, но от бабы ему требовалось, чтобы у нее было не только, за шо ухватиться, но и за шо с ней поговорить — не обязательно о политике, но говорить с местными девушками ему было почти не о чем. Он пытался въезжать в круг их интересов, но вскоре грустно задумался, что овчинка не стоит выделки. Ивана и Лизу поражала неодухотворенность лиц. В их времена все было по-другому. Лица были одухотворенные и прекрасные, жизнь кипела. Щербановка не была центром России, но даже в ней рос завод, постоянно приходили новые люди, все было полно движения и огня. Сейчас казалось, что вся энергия общества растрачена в бурях 20 века, и то, что осталось, просто вяло доживает жизнь. Лиза все чаще задумывалась над сложным вопросом — если они задумают в новом виде активизировать ССРМ (, а пока были они трое, ССРМ был жив, об этом не было вопросов), с кем вместе это можно делать. — Да ты подожди, Щербановка (все они называли город старым именем), это еще не вся Россия, — успокаивал ее Сергей. Наконец, вернулся Митька: — Эти фраера хотели облапошить меня как лоха. Меня, Митьку Грека! Выяснилось, что за взятую им малую толику революционного запаса ему хотели дать «ненастоящую цену», но номер не прошел, и Митька получил то, что следовало и даже немного сверх этого. Привезенных им денег хватило бы при скромной жизни где-то на полгода. Но встал вопрос о приобретении документов, без которых ни о чем прочем и речи быть не могло, Николай Егорыч свел Митьку Грека с ментом Петькой, они посидели в местном кабаке, поняли друг друга — и колесо завертелось… Историю СССР и России последних десятилетий наши герои могли узнавать не только по книгам, но и из общения с живыми людьми. Николай Егорович был человеком общительным, знал почти всех в городе, в котором прожил всю жизнь — минус служба в армии. Соседи его были тоже людьми интересными. Одна из квартир на лестничной площадке второго этажа, где жил Николай Егорович, почти всегда пустовала. Хозяева в 90-е занимались бизнесом, в 2000-е переехали в Питер, купив там квартиру, но квартиру в Павловске оставили себе на всякий случай и приезжали в нее раз в год. В другой квартире жила Ирина Алексеевна, бывший инженер с машиностроительного, а ныне — гардеробщица в местном театре. Она была на 10 лет младше Николая Егоровича и принадлежала к другому поколению, причем была далеко не худшим представителем своего поколения. В детстве Ирка Авдеева любила бегать в кино — благо, ее бабушка работала билетершей в кинотеатре «Красный октябрь». Как и многие советские девчонки 1960-х, она мечтала стать актрисой. Но родители были резко против — баловство — не работа, к тому же все актрисы — еще те шлендры. Поплакав, Ира Авдеева отказалась от своей мечты и пошла учиться на инженера. Инженер из нее получился средний — не хороший и не плохой, какая из нее была бы актриса, не знает никто. Но жизнь она прожила чужую, а не свою. Замужем она никогда не была, и детей у нее не было. После того, как завод окончательно исчез в 99-м, она работала билетершей в кино — пока «Красный Октябрь» не снесли, восстановив на месте этого памятника большевистского варварства божий храм, затем торговала газетами в киоске, а несколько лет назад получила место гардеробщицы в театре. У нее было три кошки, и свою нежность она изливала преимущественно на них. Интерес Ирины Алексеевны к кино сохранился, но принял своеобразную форму. Она покупала журналы вроде «Жизни звезд» и «Тайн знаменитостей», и потом рассказывала всем знакомым, что советский актер Х, которым она восхищалась в детстве, был еще тот распутник и имел 4 жены и 10 любовниц, а не менее уважаемый ею когда-то актер Y, у которого она даже взяла автограф в далеком 1973-м, в своих любовницах вообще со счета сбился. Лиза пыталась говорить с ней об искусстве, надеясь узнать побольше о советском кино, но узнавала только о личной жизни актеров и актрис. У нее возникло твердое убеждение, что таким образом Ирина Алексеевна оправдывалась перед собой за то, что некогда не попыталась осуществить свою мечту. К Ирине Алексеевне часто приходила ее лучшая подруга, еще со школьных времен, Маргарита Абрамовна. Ирина Алексеевна была гуманитарием по призванию и инженером по недоразумению. Маргарита Абрамовна была математиком — и математиком хорошим. В позднесоветские времена она работала в знаменитом Краснозаводском НИИ закрытого типа, занимавшихся разработкой ЭВМ. После того, как в 90-е НИИ закрылся, Маргарита Абрамовна вернулась в Павловск, некоторое время торговала семечками на базаре, затем сумела устроиться в Павловский театр бухгалтером и смогла потом пристроить в театр лучшую подругу. Она тоже не была замужем и не имела детей. Но если Ирина Алексеевна, после неудачи своей первой любви, стала еще той мужененавистницей, то у Маргариты Абрамовны за ее приближавшуюся к 70 годам жизнь число любовников перевалило за 20, с последним — на 15 лет ее младше — она рассталась три года назад, после его первого при ней ухода в запой. У Маргариты Абрамовны был ясный ироничный ум и хорошая способность к научному мышлению, но в конце 1980-х ее научное мышление приняло неожиданное направление. Разочаровавшись состоянием науки, которая не может дать ответа на все вопросы, она увлеклась исследованием паранормальных явлений психики — и дальше пошло-поехало, и за 30 лет она стала выдающимся знатоком таких интересных вопросов, как проблема снежного человека, Лох-несское чудовище, внеземные пришельцы, попаданцы из прошлого или будущего, нетрадиционная медицина, гомеопатия, йога, Тунгусский метеорит, новая хронология Фоменко и Носовского — и это лишь то, о чем я вспомнил. При этом Маргарита Абрамовна оставалась убежденной атеисткой. В бога она не верила — в снежного человека, другое дело. Свои изыскания про снежного человека и т.п. она считала ничуть не противоречащими науке. Когда Маргарита Абрамовна и Ирина Алексеевна делали паузу после третьей рюмки (а пили они только вина), разговор переходил на тему — что важнее для человечества — наука или искусство. Это был знаменитый спор физиков и лириков, в котором Рита Гольдберг и Ира Авдеева начали участвовать, еще сидя на школьной скамье, когда вся жизнь у них была впереди. Сейчас их жизни приближались к концу (хотя Маргарита Абрамовна была уверена, что благодаря йоге и нетрадиционной медицине доживет до 150-ти), а спор так и не был решен… В отличие от жизней людей первой половины 20 века, жизни Маргариты Гольдберг и Ирины Авдеевой должны быть изображены не в трагедии, а в драме. Но автор не обладает талантом Чехова, поэтому эту драму он не напишет. На их посиделки полюбила ходить Дора. Лиза не выдерживала табачного дыма — Маргарита Абрамовна, при всей любви к нетрадиционной медицине, курила в три раза больше Доры, как это ни невероятно. Абрам Гольдберг уехал из Гомеля в середине 20-х. Он был комсомольцем 20-х годов, комиссаром полка в войну и правоверным сталинистом, каким и оставался до конца жизни, несмотря на дело врачей-вредителей и антисемитизм позднего сталинизма — а умер он уже в 21 веке, когда ему было за 90. Его дочь политикой интересовалась постольку-поскольку, хотя да, считала, что социализм, как в СССР, это хорошо, только надо было исправить мелкие недостатки вроде игнорирования официальной советской идеологией вопросов о снежном человеке и внеземных пришельцах. Из идиша она знала лишь отдельные слова, но зато помнила рассказы своего отца о еврейском Гомеле первой половины 20-х. Дора наслаждалась этими рассказами, а один раз настолько интенсивно принялась поправлять мелкие неточности — в Гомеле она была несколько раз — что Маргарита Абрамовна с удивлением спросила: — Милочка, а ты случаем не попаданка из 1920-х? — Нет, — честно ответила Дора, еле удержавшись, чтобы не добавить — я — из 1907-го. Маргарита Абрамовна была единственной из окружения Николая Егоровича, кто заподозрила правду, но правда была столь неправдоподобна, что даже она не стала останавливаться на этой мысли. Другим соседом Николая Егоровича по лестничной площадке был Петя Сультицкий. Собственно, в 2018 году он давно уже был не Петей, а Петром Михайловичем, ему приближалось к 60-ти, но Николай Егорович называл его так, как называл в 1970-е. Тогда Петя был хиппи — единственным хиппи в тихом Павловске. О своем хиппарстве он рассказывал Антону много и красочно, но как-то так, что все его рассказы сразу забывались. Кроме хиппарства он слушал вражьи голоса и вообще был ценной находкой для павловского КГБ, которое изнывало от безделья — ни диссидентов, ни шпионов в Павловске не замечалось, а мужик, в далеком уже 1974-м году оравший на Красноармейской «Дайте-подайте американскому резиденту опохмелиться», оказался, как и следовало ожидать, местным пьяницей Кондратом Кочергой. Когда у Пети был обыск, Николая Егоровича пригласили в понятые. Увидев раньше, чем увидели обыскивающие, карманную библию заграничного издания — единственную имевшуюся у Пети вещь, тянувшую на нелегальщину, Николай Егорович засунул ее себе в карман. Он был честным коммунистом и диссидентов не любил, но человеческая солидарность была для него не пустым словом. Звездный час Пети наступил в конце 80-х. Он возглавил тогда местных демократов, стал председателем павловской «Демократической России» и даже удостоился рукопожатия Ельцина. По мнению Николая Егоровича, Петя был типичной провинциальной демшизой той эпохи — и его личная честность была только выгодна бесчестным капитализаторам и прихватизаторам. Утром 2 января 1992 года, придя в магазин за опохмелом и закусью, Петя с удивлением обнаружил, что взятых им денег по новым ценам не хватит даже на пачку сигарет. Далее честных и недалеких «демократов» оттеснили подлинные хозяева новой жизни, и борец с коммунизмом Петя Сультицкий повел жизнь провинциального полупролетария, работал много и получал мало. Живя в нищете, он оставался убежденным сторонником частной собственности и свободного предпринимательства, искренне верил, что никакого капитализма в России нет, и что в ней продолжает царить коммунизм. Николай Егорович некогда спорил с ним на эти темы, потом ему надоело, и разговаривать о политике Пете стало не с кем, а он это дело любил. Поэтому он вцепился мертвой хваткой в Антона, и, услышав его возражения, что капитализм не так уж хорош, парировал: — Зато большевики 500 миллионов человек убили. Большевиков Антон, как читатели знают, не очень жаловал еще в те времена, когда бабушка Пети не была знакома с его дедушкой, но подобное обвинение показалось ему перебором. Он спросил Петю: — Почему называете такую большую цифру? Вам что, людей не жалко? Петя шутку не понял. Спорить с Петей было невозможно. В его голове было несколько словосочетаний, которые автоматически употреблялись в ответ на определенное слово. В ответ на слово «капитализм» выскакивали «общечеловеческие ценности и права человека», в ответ на «социализм» — «ГУЛАГ и совковая ментальность». Поэтому Антон, поняв это, постарался с ним не спорить, а сворачивать разговор на петины воспоминания о «Сайгоне» и «Демроссии». При всей хаотичности, эти воспоминания все же давали определенный материал для понимания истории последних десятилетий… Судьба Николая Егоровича была не менее драматична, чем судьба его соседей. Но драматизм этот был другим. В отличие от Пети Сультицкого, Николай Егорович был правильным советским человеком, и в отличие от Ирины Алексеевны, до 1991 года он был кузнецом своей судьбы. Всю свою взрослую жизнь — минус армия — Николай Егорович проработал на Павловском машиностроительном. Другие варианты у него были. Общественник по призванию, он мог бы попробовать сделать партийную карьеру, или, благодаря своему хорошему техническому мышлению, выучиться на инженера. Но и то, и другое означало бы как множество хлопот, так и сделки с совестью. Ни то, ни другое Николаю Егоровичу было не нужно. Как и его отец и дед, Николай Егорович был убежденным коммунистом. Но эпохи им выпали разные. Кузьма Нефедов (партийная кличка — Коняга) пришел работать на завод из села в 16 лет, в 1898 году, в 1903 вместе с Антоном воссоздал Щербановский комитет РСДРП, вовлек в РСДРП Ивана Потапова и Захара Павлова, долго колебался между большевиками и меньшевиками, после поражения революции 1905 года был меньшевиком-партийцем, а в 1914 году, когда обожаемый им прежде Плеханов стал социал-шовинистом, окончательно примкнул к большевикам. В 1917-м он устанавливал Советскую власть в Щербановке, в гражданскую комиссарил на фронтах, и погиб уже при штурме Перекопа, будучи комиссаром полка в дивизии Блюхера. Его сын, Егор, вступил в комсомол в 1919-м, в конце гражданской успел побыть ЧОНовцем, затем учился на рабфаке, хотел стать писателем — и книжка его рассказов на 40 страниц даже удостоилась похвалы журнала «На посту» — за верный классовый подход. Но потом он понял, что писатель из него будет плохой, и стал журналистом — хорошим советским журналистом областного масштаба. В партийных дискуссиях 20-х годов Егор поддерживал генеральную линию партии — не за страх, а за совесть. Однако из-за своего правдолюбивого характера он постоянно вступал в конфликты с местным начальством, три раза исключался из партии и три раза восстанавливался в ней. 37-й год он благополучно пережил потому, что в его начале уехал на другой край страны, где его никто не знал. В Павловск он вернулся через 2 года, в начале 39-го, вскоре женился, и у него родился сын Николай. На фронте Егор Нефедов был с июля 41-го года, попадал в окружения, но выходил, был сперва политработником, а затем майором фронтовой разведки 1-го Белорусского фронта. Домой он вернулся со множеством орденов и медалей — и с ранениями, от последствий которых и умер через 4 года, успев перед смертью рассказать сыну о кладе Михася. Павловск во время войны побывал в оккупации, но недолго, мать Николая Егоровича — жена коммуниста и комиссара, хорошо хоть не еврея — скрывалась с сыном у родни в деревне, но все кончилось благополучно. Воспоминаний о войне у Николая Егоровича не было — в 1942-м ему было 2 года. Эпоха бури и натиска в Советском Союзе закончилась в 1945-м. Отец и дед Николая Егоровича были, говоря языком монгольского «Сокровенного сказания», людьми длинной воли, сам Николай Егорович, наверное, обладал задатками, чтобы тоже стать таким, но в позднем СССР людям длинной воли места не было. Поэтому почти всю свою жизнь он проработал на одном заводе, всячески отказываясь от появлявшихся иногда соблазнительных перспектив продвижения. Он жил честно, и рабочие, и начальство его уважали, получаемая им зарплата и общие условия труда и жизни в целом его устраивали. Также в целом его устраивал Советский Союз, хотя многие конкретные недостатки вызывали раздражение. Николай Егорович не претендовал на то, чтобы решать вопросы мировой политики, однако участия рабочих в управлении производством, по его мнению, могло бы быть и побольше. Пусть партия занимается политикой, а рабочее самоуправление — экономикой. В этом было что-то от идеала революционного синдикализма и рабочей оппозиции, хотя и крайне выродившегося. Перестройку Николай Егорович встретил сдержанно-положительно. Многое в СССР нуждалось в изменениях, бюрократизм надоел, и идеи возврата к ленинским принципам были по сердцу внуку погибшего под Перекопом большевика. К тому же Николай Егорович вступал в сознательную жизнь в хрущевскую оттепель и принадлежал к последнему идеалистическому поколению советских людей. В эпоху его юности в Павловск возвращались выжившие в лагерях товарищи его отца и его деда, он слушал их рассказы, и его отношение к Сталину было очень диалектическим. Признавая его заслуги, Николай Егорович признавал и его преступления. Достаточно быстро отношение Николая Егоровича к перестройке стало меняться в худшую сторону. Болтливость Горбачева раздражала, а поощрение частно-собственнических инстинктов и сюсюкание с мировым империализмом стало порождать жуткое подозрение — не идет ли дело к реставрации капитализма. Переломной стала осень 89-го года — события в.Восточной Европе. Николаю Егоровичу было жаль не империю — он не считал СССР империей — ему было жаль социализма, пусть убогого и недоделанного. Теперь на смену этому недоделанному социализму в Восточной Европе пришел откровенный капитализм — и та же судьба ждала СССР. Поняв это, Николай Егорович решил, что нужно что-то делать. Он выступил на партсобрании коммунистов завода с критикой Горбачева — и услышал от секретаря парткома недовольное «Ты, Егорыч, говоришь совсем как Нина Андреева». Кто такая Нина Андреева, Николай Егорович не знал или забыл — со времени публикации ее письма в «Советской России» прошло почти два года. Взяв в библиотеке подшивку «Советской России» за 1988 год, Николай Егорович прочитал то самое письмо Нины Андреевой, но очарован не был — слишком много сталинизма. Газета ему, тем не менее, понравилась — она единственной из тогдашних крупных газет критиковала капитулянтство перед капитализмом. Читая «Советскую Россию», Николай Егорович понял, что не он один в СССР сохранил верность социализму и что существуют Объединенный фронт трудящихся и Движение коммунистической инициативы. 7 ноября 1990 года он приехал в Москву, прошел с транспарантом «Нет — реставрации капитализма!» в колонне ОФТ и познакомился с Анпиловым. Так начались его 1990-е годы. Дальше он возглавлял павловские РКРП и «Трудовую Россию», боролся против приватизации родного завода, возглавлял две забастовки, а в октябре 93-го в составе дружины «Трудовой России» защищал Белый дом. Но все это было в прошлом. Краснознаменная оппозиция 90-х к 2018 году стала историей, и Николай Егорович давно потерял связи со старыми соратниками — с теми, кто был еще жив. Он не был политиком по призванию, и в политику был втянут против своей воли — правильный советский человек со всеми достоинствами и недостатками. Он был чужд имперства и ксенофобии — в отличие от очень многих своих соратников по «Трудовой России». Его интернационализм, конечно же, был куда более приземленным, чем интернационализм 1917-го года, но таджикские пролетарии были для него роднее, чем русские олигархи, и даже еврейского пролетария он воспринимал как своего, а не чужого. Он принадлежал к другому миру, чем мир наших героев, но все же эти миры находились в какой-то связи, и могли понимать друг друга. Некогда Михась, отдавая на хранение Кузьме Нефедову подарок для товарищей, кроме своей материалистической версии — товарищи смогли сбежать и скоро объявятся — изложил и альтернативную версию Павла. Товарищи попали в загадочный ход во времени, и когда объявятся, неизвестно. И Михась, и Кузьма были сугубыми материалистами, поэтому в эту неправдоподобную гипотезу не верили, а просто приняли ее к сведению. Также принял ее к сведению, узнав от отца, Егор Нефедов, пересказавший ее и своему сыну. Годы проходили, проходили десятилетия, Николай Егорович иногда задумывался, а не сдать ли ему честно клад государству, но вообще долгое время вся эта история была на периферии его сознания. Ситуация изменилась в 90-е. Механизм человеческого сознания устроен странно, и Николай Егорович, правильный советский материалист, в ситуации тотального поражения дела, за которое отдавали жизни его отец и дед и которому оставался верен и он сам, создал собственный миф. Мифом этим, правда, он не делился ни с кем, чтобы не показаться шизиком. В «Трудовой России», правда, не в Павловске, а в других городах, шизиков было немеренно, но Николай Егорович считал, что они только позорят рабочее дело. Миф Николая Егоровича состоял в том, что товарищи из 1907 года придут, когда наступит крайний срок. И тогда — дрожи, реставраторы капитализма! Он безуспешно прождал все 90-е годы, однако от своего мифа не отказался. Просто — еще не пришел крайний срок. И вот, похоже, он наступил. Николай Егорович этому не удивился — он был уже в том возрасте, когда реальность может выглядеть поразительным мифом, а миф — обыденной реальностью. Сидишь ты на лавочке, думаешь про чемпионат мира по футболу, полиция вступает в перебранку с двумя парнями — и они оказываются героями твоего детства, которых ты ждешь 70 лет. Обычная история, что в ней удивительного! Не будь Николая Егоровича и не будь сбереженного им сокровища Михася, адаптация наших героев к их новому миру была бы гораздо более проблемной. Больше всего Николай Егорович общался с Иваном. Только они были щербановцами, только они были рабочими машиностроительного — и только они были последователями Ильича (хотя и в несколько разных смыслах). Они много рассказывали друг другу о родном для обоих заводе — и о судьбах разных людей, кем они были в начале 20 века, и что с ними стало потом. Большинство этих людей Николай Егорович не застал — кроме Федора Курося, о судьбе которого уже говорилось выше, и кроме еще одного щербановского большевика, Трифона Огородникова, вернувшегося в город в 1956-м, после 19 лет лагерей. Он умер через год, успев поприсутствовать на открытии памятника. Увидев надпись на памятнике «Слава героям-большевикам, погибшим в борьбе с самодержавием!» он схватился за сердце — какой Кореневский большевик, он нам столько крови попортил! Умер Трифон Огородников через три дня, не успев дописать письмо в ЦК КПСС с требованием изменить надпись на памятнике в более нейтральном духе, например, «Слава героям революции, погибшим в борьбе с самодержавием!» Из щербановских большевиков 1907 года он был самым ортодоксальным и цапался на всех собраниях с Антоном больше, чем цапались с ним Иван с Захаром. Антон слабо улыбнулся. Трифона Огородникова он недолюбливал и некоторое время даже подозревал в провокаторстве — но был рад, что это подозрение не подтвердилось и Трифон оказался оказался честным товарищем. То, что Николай Егорович возлагает на своих гостей немалые политические надежды — не смогли мы, сможете вы, вы еще молодые — Дора заулыбалась — я, мол, престарелая еврейка, мне 131 год, столько не живут — было самоочевидно. Но он не торопил. Прежде чем начинать что-то делать, пришельцы из прошлого должны были разобраться в своем новом мире. Как-то раз Николай Егорович выступил с импровизированным рассказом о Московском восстании 1993 года. С особым интересом его слушали Сергей, Лиза и Митька — участники Московского восстания 1905 года. Сергей подверг резкой критике военную тактику — вместо того, чтобы тупо стоять у Белого дома, нужно было разбиваться на небольшие группы и действовать во всем городе. Лиза недоумевала: как социалисты, пусть даже умеренные (анпиловская «Трудовая Россия» по созвучию была для нее аналогом трудовиков) могли сражаться против кадетов (ельцинисты-либералы и кадеты — либералы, значит, ельцинисты это кадеты) вместе с черносотенцами — т.е. баркашами (3)? Митька задал свой любимый вопрос: — А что делали анархисты? Тут Николай Егорович заулыбался и сказал, что помнит одного анархиста, правильный мужик, хоть и москвич. Этот анархист сцепился с баркашами, попал в полицию, но, по счастью, все кончилось хорошо. Он даже книжку потом написал об этих событиях — хоть и роман, но близко к правде. Николай Егорович порылся в книжном шкафу и достал самиздатовскую книжку, вышедшую когда-то тиражом 100 экземпляров (4) Первым прочитал книжку Митька, затем — Лиза. Далеко не все было понятно, многих реалий той эпохи наши герои еще не знали, но Лиза сказала, что по психологической правде это даже сильнее Степняка-Кравчинского, уж не говоря о Савинкове, а Митька спросил у Николая Егоровича, не знает ли тот, жив ли еще автор, и если да, то как можно его найти. Но Николай Егорович этого не знал…. — А давайте сходим в музей — предложил как-то Николай Егорович. Музей был пуст, скучающая дежурная, увидев неожиданную толпу посетителей (туристы из Москвы — пояснил Николай Егорович), предложила провести экскурсию без дополнительной оплаты. Историю Щербановки до начала 20 века все слушали вполуха. Иван знал ее лучше дежурной, остальным она была малоинтересна. Щербановка была основана в 1660-е годы как крепость на Засечной черте, долго оставалась тихим провинциальным городом, хотя и дала России двух не самых известных поэтов (Лиза на всякий случай записала их имена), пока в 1880-е годы не был основан машиностроительный завод — и история пошла вперед куда быстрее. В разделе «Щербановка в годы Великой отечественной войны» кроме портретов Павлова и Бреднева внимание привлекала картина, изображающая красивого статного мужчину в странной шапке, похожей на древний шлем, с грудью, увешанной орденами (долой чины и ордена! — вертелось в голове Ивана). — А это — еще один наш прославленный земляк, легендарный летчик, дважды Герой Советского Союза Александр Степанович Пролетарский. На самом деле, фамилия его была Чухонцев — все вздрогнули — он был третьим сыном тюремного надзирателя Чухонцева. Когда его отца убили взбунтовавшиеся заключенные — после казни 6 большевиков -= посетители заулыбались — два старших сына поклялись отомстить, в Гражданскую они были в белой армии — и погибли оба, один в самом начале, в Ледяном походе, другой, сотрудник ОСВАГа, не захотел уходить с Врангелем, решив остаться в России и продолжить борьбу с большевизмом, но его сразу, в декабре 20-го в Алуште узнал на улице чекист Андрей Кореневский — Антон вздрогнул — и расстрелял на месте. Два старших Чухонцаева настолько допекли младшего брата своим буйством, что в 1918-м — ему было всего 16 — он добровольцем пошел в Красную гвардию, воевал всю гражданскую, сменил фамилию на Пролетарский, в 20-е стал летчиком, воевал в 30-е в Китае и Испании, а в Отечественную стал дважды Героем Советского Союза. Говорят, что его хотели арестовать в 37-м, припомнив отца и братьев, но вопрос дошел до самого Сталина и тот сказал — кроме Чкалова и Серова, других таких летчиков у меня нет. Поэтому сын за отца, и брат за братьев не отвечает. — Умер Александр Степанович уже в 64-м. — Говорят еще, что у Чухонцева была дочь? — Да, в 1907-м ей было всего два гола. В отличие от братьев, она прожила тихо и незаметно, работала на заводе и дожила до 1986-го года. Пожалуй, она умерла последней из людей их мира, — хотя на самом деле, все же не последней. Антон спросил: — А какова была судьба чекиста Кореневского? — Я не знаю, правда ли это, но говорят, когда ему было 10 лет, при прощании он поклялся отцу отомстить — и мстил страшно. Он вступил к большевикам в 13-м, ему было 16, успел побывать в ссылке — в Туруханске, не где-нибудь, в 17-м возглавил Щербановскую красную гвардию, в 18-м пошел в ЧК. Он был чист, бескорыстен и безжалостен. Ангел смерти. Он застрелился в 36-м, узнав о скором аресте, а перед арестом застрелил жену и детей, зная, что с ними будет. — Андрюша, мальчик мой ненаглядный, зачем, зачем, я же просил не мстить, — Антон Кореневский старался не разрыдаться. Говорить он не мог, поэтому за него спросил Иван: — А дочь Кореневского? — А она стала меньшевичкой, возглавила в начале 20-х, когда старых меньшевиков уже не было, остатки партии в нашей губернии, дальше были ссылки — и расстрел в 37-м. Ее мать тоже арестовали тогда, но не расстреляли, она умерла в ссылке уже в 49-м, когда ей было сильно за 70. Лиза спросила про Надежду Григорьевну и юных максималисток, но про них дежурная ничего не знала. — А что стало с ротмистром Мациевичем? — О, так вы и про это знаете, — дежурная хлопнула руками. — Это загадочная история, и этого не знает никто. По официальной версии, его убили заключенные во время побега. Признавали его то в бродяге, то в монахе, то в командире советского партизанского отряда в 42-м году. Но это все, скорее всего, просто легенды. Никто ничего не знает. Они вышли на улицу, это был центр города, рядом с Советской площадью, молодая мать катила коляску, две девочки лет по 10 ели мороженое, смеялась влюбленная парочка. В воздухе пахло кровью и смертью. — Вы прогуляйтесь, — попросил Антон, я посижу немного. — Я с тобой, — сказал Иван. Антон уже не сдерживал рыданий: — Думал ли я в 89-м, когда пришел в кружок Бруснева, что все будет так? Я был готов к своей смерти, но такое… — Так что, лучше, чтобы оставался царизм? — Если бы оставался царизм, мы бы с чистой совестью против него боролись. . Затем они съездили на завод — точнее, на то, что от него осталось. Осталось много — остовы зданий, кое-где даже станки, почему-то не сданные на металлолом. Сквозь все это бурно рос бурьян кое-где валялись шприцы и бутылки, пахло мочой — местные наркоманы, бомжи и прочая босота любили это место. Когда-то на воротах была табличка «Здесь, в апреле 1907 года, рабочие дали бой самодержавию» — но табличку давно украли и сдали в пункт приема металла. Иван пытался определить, где был его цех, но это было невозможно. В советские времена все много раз перестраивалось. Лиза смотрела вокруг и думала, что это напоминает прочитанную ей когда-то в «Мире Божьем» статью про то, как путешественники в джунглях Южной Америки натолкнулись на развалины древнего храма — остатки давно канувшей в небытие цивилизации. Митька не удержался и спросил Антона: — Ну что, проржавел ваш фабричный котел? — он ткнул ногой в какие-то ржавые железяки, назначение которых было уже непонятно. В советские времена Павловский машиностроительный завод гремел по всему Союзу, но в начале 90-х его приватизировали, после чего счастливый собственник, вместо того, чтобы развивать прогрессивную капиталистическую промышленность, а вместе с ней — проникнутый социалистической сознательностью рабочий класс, завод обанкротил, затем он переходил из рук в руки, опускаясь все ниже, и в 99-м был закрыт окончательно. Две забастовки (в них активно участвовал Николай Егорович) продлились недолго и успеха не дали. Лиза совершенно не была индустриалисткой, но почему-то именно она при посещении остатков Павловского машиностроительного завода вдруг разрыдалась: — Зачем, зачем меня не повесили тогда? Я бы не знала всего, что будет дальше… Сергей курил папиросу за папиросой, не докуривая одну, он закуривал от нее следующую, — он пристрастился к «Беломорканалу», и курившие «Беломорканал» поймут, что это такое — курить его папироса за папиросой — и думал, что если бы тогда, во дворе тюрьмы Лиза не смогла бы повеситься сама, и ему пришлось бы надевать на нее петлю и выбивать скамейку — даже это не было бы столь страшно, как все, что они увидели. Дора обняла Лизу и принялась успокаивать: — Лизонька, сердечко мое, еще ничего не кончилось. Пока мы живы — ССРМ жив. — Дорочка, свет очей моих, — сказал Митька Грек — я хоть и не согласен с вашей позицией по переходному периоду, но ради такого случая даже готов к вам вступить (он хотел добавить пошлость — а в тебя — особенно, но удержался). Лиза успокаивалась. Сергей все больше погружался в свои мрачные думы и все больше отдалялся от нее, и она иногда уже начинала чувствовать себя командиром отряда — из себя и Доры. — Узнавать надо дальше, Дорка. Мы еще мало что знаем. Сергей, ты с нами! — А куда я от вас денусь. В голосе Сергея не было энтузиазма. — А вот РСДРП — жива? — спросил вдруг у Ивана Антон. — Подожди, Антон, подожди. Мне еще во всем разобраться надо. Ивану было труднее, чем всем остальным. Ни максималисты, ни анархисты, ни меньшевики не несли всей тяжести победы. Кроме всего прочего, у Ивана была другая забота. Он всячески пытался узнать о судьбе своей матери, но не мог узнать ничего. Ее следы были стерты прошедшим столетием. Не злодейка и не героиня, просто скромная тихая женщина, проработавшая всю жизнь и до слез любившая своего Ваньку — последнего, кто у нее оставался. Что с ней было, умерла ли она через три дня после его казни или дожила, скажем, до 30-х, он так никогда и не узнал. После посещения остатков завода почти все приняли для себя некие решения, хотя еще очень неопределенные. Решения не у всех были одинаковыми. Антон приступил к поискам следов рабочей борьбы. Конкретно это выражалось в том, что он повадился забивать с мужиками козла и вести осторожные разговоры за жизнь. Пока что он и не думал агитировать — ему нужно было понять ситуацию. Понимание давалось с трудом. Он не мог понять самого главного в глазах исторического материалиста — а где, собственно, работают и за счет чего живут обитатели современной Щербановки: — Да так, делаем всякую хуйню — и получаем хуйню. Это был самый вразумительный ответ. Кроме пенсионеров, которых в городе было много и с которыми все было понятно, остальные жители либо торговали на базаре, либо сидели в офисах, перекладывали там бумаги и играли в танчики. — Где самое главное — где производство материальных благ? Кто производит то, что продают затем торговцы на рынках? — Китайцы, — ответил Николай Егорович. Это прозвучало как аналог слов кондукторши «А платить Пушкин будет?». Иван, хотя и не горел энтузиазмом, и, подобно Сергею, предавался мрачным думам, сопровождал Антона в его поисках. Раз им показалось, что им повезло. На Советской площади рядом с памятником Ленина (этот памятник все время бесил Антона — Ленина я не люблю, но таким уродцем он не был) они увидели несколько парней и девушек под красным знаменем с надписью «КПРФ». Сердца Ивана и Антона радостно затрепетали — как сердце Робинзона Крузо, увидевшего на горизонте корабль. Парни и девушки раздавали листовки с призывом поддержать на выборах губернатора кандидата от КПРФ Хилякова против кандидата партии власти Загребайлова. Иван и Антон спросили их о позициях КПРФ: — А это вам — в горком. Нам просто заплатили — мы и раздаем. Массовку, так сказать, создаем для этих пердунов, что молодежь — с ними. Иван и Антон немало удивились, но листовки взяли и направились в горком КПРФ. В горкоме висели портреты Ленина и похожего на пожилого мопса вождя КПРФ. От сидевших в горкоме нескольких старушек и дядечки в галстуке — секретаря горкома — Иван и Антон узнали много интересного о мировой закулисе, жидах, всемирном сионистском заговоре и необходимости для коммунистов бороться за укрепление русской державности, православной духовности и русской армии. Иван и Антон были опытными конспираторами, поэтому поняв, куда они попали, спорить не стали, а, прикинувшись дурачками, вежливо поддакивали и ушли, нагруженные партийной литературой. Волю чувствам они дали, отойдя достаточно далеко и засев в скверике. — До чего же охранка здесь обнаглела. Черносотенцы под портретами Ленина сидят. Говорят, что коммунисты — а на самом деле, Союз русского народа. Даже Зубатов не создавал свои общества под вывеской «РСДРП» — горячился Иван. Антон, привыкший к беглому чтению, просматривал издания КПРФ и сказал: — Нет, Ваня, это не Союз русского народа. Это — хуже. А если и Союз русского народа, то не дубровинцы, а пуришкевичевцы. У Дубровина, как ты помнишь, социальная демагогия куда ярче, чем у этих, была. Рядом с этими — Дубровин почти социалист (5). — Пива выпьем, что ли? — предложил Иван. Они купили пива и долго смаковали в скверике, ни дать ни взять, нормальные мужики. — Боюсь я, что сопьюсь от безделья — поделился Иван. — если бы в комитете узнали, что непрерывно грызшиеся товарищи Потапов и Кореневский стали лучшими друзьями не разлей вода, все бы очень удивились. Но всех, кого это могло заинтересовать, давно не было в живых. — На работу мне пора. — Куда? — Думать надо. Иван был прекрасным механиком и слесарем, но на работу он хотел попасть в какой-то большой рабочий коллектив, таковых в городе давно не было, а бросать товарищей и ехать в Краснозаводск или в Москву ему пока не хотелось, да и документов еще не было, хотя Митька говорил, что дело на мази. Митька меж тем развивал свои контакты с дном общества. С настоящим преступным миром он не пересекался — но приблатненных уже изучил, и они ему не нравились. Они были совершенно лишены романтики одесских налетчиков и были скучными и унылыми. Беии Крика и Фроима Грача (а равным образом — их прототипов, которых Митька Грек имел честь знать лично, с Мойшей Винницким (он же — Мишка Япончик) (6) он даже кутил пару раз) среди них не наблюдалось. Интересовали их только деньги, и жили они серо и неярко. Лиза сходила на постмодернистский спектакль, ничего там не поняла, но познакомилась с режиссером. Он запал на нее (читатели уже догадались, что Лиза была изумительно красива) и пригласил в ресторан. Любопытства ради она решила сходить, режиссер начал спрашивать ее о том, что она любит в сексе — анал или орал– она не очень поняла, но он сразу стал ей неинтересен. Затем режиссер попробовал лапать ее за коленки и получил увесистую оплеуху. Лиза совершенно не была кисейной барышней, и рука у нее была тяжелая — когда забавы ради они с Медведем играли в ручную борьбу, Медведь положил ее руку очень не сразу и с уважением сказал — Тебе бы, Иволга, молотобойцем работать — Для революции надо будет, пойду. Не обидчивый режиссер крикнул уходящей Лизе: — Хочешь, иди в наш театр работать. У нас как раз амплуа тургеневких девушек освободилось! На тургеневскую девушку Лиза на самом деле была непохожа — и была непохожа даже на героинь Андреева и Савинкова. Она, как и все максималисты, являлась революционером старого народовольческого типа — мир прост, враг есть враг, друг есть друг, мы солдаты революции, — и совершенно не была склонна к савинковским изыскниям: если я имею моральное право убить губернатора, то имею ли я моральное право убить любовника своей жены и мужа своей любовницы? Дора пожурила Лизу за экспедицию в ресторан, но узнав об ее окончании, долго смеялась. Сама Дора пробовала общаться с местными ПТУшницами, курила с ними, слушала разговоры про мальчиков — но новой Ривки не находила. Наконец, старания Митьки увенчались успехом, он еще раз съездил в Краснозаводск, и, потратив некую сумму, добыл документы. Документы были на другие имена — это само собой понятно — но называть всех героев мы и дальше будем по-прежнему. Обзаведясь документами, Иван, Антон и Сергей записались в местную библиотеку. Сергей читал учебники по физике, Иван в свободное время штудировал переизданные при Хрущеве протоколы съездов РСДРП — РКП (б), а Антон начал искать меньшевистскую литературу. Неожиданно он кое-что нашел. В пятитомнике Плеханова, изданном в 50-е годы, работ на политические темы было мало, но Антон наслаждался трудами дорогого учителя по философии и эстетике. Написанные до 1907 года он знал и в прошлой жизни, все, что было после, представляло для него прелесть новизны. Нашел он также изданные в 1990-е — начале 2000-х сборники меньшевистских документов. Тогда новые книги еще поступали в Павловскую библиотеку, к 2018 г оду их поступление почти прекратилось — из-за нехватки средств. К своей великой печали, он обнаружил, что большевики по большому счету не врали. Плеханов действительно стал в 1914-м году социал-шовинистом, а СДПГ в том же году с потрохами перешла в лагерь немецкого империализма. Зато другой высший авторитет Антона, Юлий Мартов, оправдал все надежды, и до конца жизни оставался революционным социал-демократом. Читая его статьи с критикой как оппортунизма правых меньшевиков, так и большевистской демагогии, Антон испытывал гордость за человека, умершего 95 лет назад. Он знал, что живи он в те годы, он был бы в мартовском крыле РСДРП. Также Антон гордился другим человеком из своего прошлого — Розой Люксембург. Ее «Рукопись о русской революции» с критикой большевизма стала для Антона таким же евангелием, как «Открытое письмо» Спиридоновой для Лизы, Доры и Сергея. Он был уверен, что если бы Розу не убили предатели социализма Эберт, Носке и Шейдеман, она не прогнулась бы под Ленина, а вместе с Мартовым и другими товарищами сумела бы воссоздать правильную социал-демократию — против ренегатов-шовинистов и против впавших в демагогию большевиков. Митька — и тот не удержался, и сходил пару раз в библиотеку, чтобы прочитать воспоминания человека, которого он помнил «маленьким шкетом» — Нестора Махно. Так, в изучении прошлого, проходили их дни, пока Николай Егорович не заявил, что к нему из Краснозаводска приезжает внучка. Комментарии: 1). Речь идет о книге К.В. Гусев. Эсеровская богородица. М., 1992. 2). Децисты («группа демократического централизма») — самая непримиримая к сталинизму фракция большевиков во главе с Тимофеем Сапроновым и Владимиром Смирновым. Возникли в 1919-1920-м годах. С середины 20-х считали, что в СССР восстановлен капитализм, поэтому нужно в подполье создавать новую партию и готовить новую революцию, которая восстановит диктатуру пролетариата образца 1917–1918 годов, диктатуру не бюрократии, а Советов, фабзавкомов и Красной гвардии. В отличие от большинства троцкистов, децисты не капитулировали перед Сталиным и почти все погибли в 1930-е. 3). Баркаши — активисты Русского национального единства — сильнейшей в России 1990-х годов фашистской (без всяких кавычек) организации, возглавлявшейся Александром Баркашовым. 4). Роман В. Платоненко «В ночь с двадцать первого на пятое», о котором говорит Николай Егорович, читатели при желании легко найдут в Интернете. 5). Часть черносотенцев во главе с Дубровиным действительно активно прибегала к радикальной социальной демагогии против «жидов-капиталистов» и т.п. 6). Мойша Винницкий (он же — Мишка Япончик) начинал свою деятельность как командир отряда еврейской самообороны в Одессе в1905-м году.