Роман о шестерых не повешенных

Внучка Николая Егоровича, Надя Нефедова, была представителем продвинутой части молодого поколения. Она интересовалась всем новым, свежим и прекрасным — феминизмом, правами животных и нейроразнообразных, экологией, ЛГБТ, БДСМ, ролевыми играми, исторической реконструкцией и т.д. и т.п. Некогда она даже писала фанфики на фикбуке, но забросила это дело два года назад, на втором курсе. Фанфики эти были о попаданцах — юная и прекрасная девица, в которой было не трудно узнать саму Надю, попадала в прошлое и начинала с превеликой легкостью менять ход истории. Интерес Нади к теме попаданцев в ту пору был столь велик, что она даже захотела сказку сделать былью и поступила на физмат Краснозаводского госуниверситета, надеясь когда-нибудь изобрести машину времени. Скоро она убедилась, что физика — совершенно не ее, но оставалась на физмате. При этом она легко научилась зарабатывать в Интернете — как она это делала, она не могла толком объяснить даже сама: «Да так, продаю всякую хуйню» — поэтому, хотя совершенно не роскошествовала, но и не бедствовала, и даже помогала деду, на которого некогда оставили ее родители, уехавшие в большой мир устраивать свою жизнь и проявлявшиеся в жизни дочери где-то раз в год. Проще всего было бы осудить Надю за склонность к эскапизму и бегству от реальности. Но правда состояла в том, что реальность Павловска была столь чудовищно-убога, что если бы некогда Надя не начала строчить о попаданцах, то сошла бы с ума или стала бы с подругами нюхать клей в подворотне — и в том, и в другом случае, дело кончилось бы прыжком с крыши единственного в Павловске 13-тиэтажного дома — с этой крыши прыгали все юные самоубийцы. Надя была обыкновенной продвинутой девушкой современной эпохи — поверхностно-общительной, но глубоко одинокой, сентиментальной, но холодной, мечтающей о том, чтобы наконец попалась родная душа, но испуганно сворачивающейся, когда потенциальная родная душа появлялась на горизонте — и быстро заносящей эту душу в черный список. У нее было много приятелей, но не было друзей. Ее знала вся продвинутая молодежь Краснозаводска — и ее не знала даже она сама. Проще всего было бы осуждать ее, но она была типичным продуктом своей бескрылой эпохи. Как уже говорилось, Николай Егорович был убежденным коммунистом (что неудивительно при его семейной истории), в 90-е годы возглавлял Павловскую «Трудовую Россию» (из 5-ти человек), затем от политики отошел, но свои коммунистические убеждения сохранил. В КПРФ он не входил, считая ее не коммунистической, а социал-демократической партией, на каковую тему после вояжа Ивана и Антона в горком КПРФ крупно поспорил с ними — убедить его, что КПРФ — не социал-демократы, а черносотенцы, Иван и Антон не смогли. При таком воспитателе не удивительно, что на заре туманной юности Надя считала себя коммунисткой, и одним из ее первых фанфиков был фанфик о том, как она предупреждает Сталина о предательстве Хрущева — сам Николай Егорович, впрочем, к Сталину относился сдержанно и не был ни сталинистом, ни антисталинистом. Также она восторгалась Кубой, Северной Кореей и Венесуэлой. Попав в Краснозаводск, Надя достаточно быстро изменила взгляды, и первый курс писала фанфики о России, которую мы потеряли. Героиня в них предупреждала Николая Второго о злодейских замыслах большевиков. После таких колебаний политические взгляды Нади в конце концов определились на поддержке американской демократии, в которой ей больше всего нравились новейшие, самые прогрессивные веяния — трансгендерность, права черных лесбиянок и т.п. Пару раз она даже попробовала переспать с подругами — сугубо ради принципа — но удовольствия у нее это не вызвало. К 35-ти годам она стала бы нормальной мещанкой, пилящей мужа и дающей подзатыльники детям, но до этого было еще далеко. Дед очень любил ее, но все меньше понимал ее новые интересы и склонности. Она тоже обожала его, хотя и считала старпером. Увидев у деда ораву гостей — 4 мужиков и 2 девушек, она удивилась меньше, чем можно было бы ожидать. В старые времена к деду приезжали многие, друзья и родственники с семьями, иногда даже гостили неделями. К тому же Надя привыкла к большим тусовкам, вращаясь в разных компаниях. Из гостей деда Наде понравился Сергей, но она быстро поняла, что место занято, и успокоилась. Зато на Надю запал Митька. Она, при всех своих пороках, была на порядок умнее и интереснее девушек, с которыми он успел познакомиться не только в Павловске, но и в Краснозаводске. Она не принадлежала к его любимому, одесски-еврейскому физическому типажу, миловидная девушка из краев чуть к югу от Центральной России, но Митька решал приложить все усилия для завоевания ее сердца. Наши герои успели уже в какой-то мере обтесаться в новой реальности, но все же даже весьма тупой человек понял бы, что они — не местные. Надя же тупой не была. Поэтому дед сказал Наде, что его гости приехали из колонии потомков русских эмигрантов в далекой стране. — В Америке, что ли? — Дальше, — сказала Дора. — Значит, в Австралии. И как там Австралия? Антон, знавший много интересного о разных разностях, порассказывал Наде о жизни в Австралии начала 20 века. Надя слушала с раскрытым ртом, так и не поняв, что ей говорят о мире, которого нет уже 100 лет. Лиза — любительница литературы — прежде всего, старалась выяснить, что читает современная молодежь. Оказалось, что русскую литературу 19 века, сформировавшую Лизу от начала и до конца — сейчас не читают даже студентки филфака. Услышав фамилию «Некрасов», Надя вспомнила домогавшегося до нее реконструктора Фила (т.е. Филиппа) Некрасова, которого она отшила. Зато мелькали новые имена современной передовой литературы — Пелевин, Коэльо, Бигбедер. Лиза все запоминала, надеясь прочитать в будущем. Митька, когда хотел, умел обаять девушку, а обаять Надю он хотел. Он рассказывал ей свои похождения, искусно смешивая правду с вымыслом, и Надя сказала ему: — А ты прикольный. Митька понял, что в новом мире это высший комплимент. Из рассказов Митьки — он не говорил с ней о политике, зато рассказывал о своих похождениях и похождениях других одесских анархистов и одесских налетчиков начала 20 века, только переносил действие в Австралию — Надя поняла, что лихие 90-е в Австралии продолжаются. Лихие 90-х Надя не застала, но в ее представлении они были окутаны романтическим флером, и все старания деда переубедить ее были обречены на неудачу. Свобода, много возможностей, группа «Тату», певшая о лесбийской любви по телевидению — где сейчас это в нашем неосовковом времени? Митька стал в ее представлении кем-то вроде героев сериала «Бригада» — только, в отличие от них, с юмором и обаянием. Не удивительно, что вскоре она была от него без ума. Из всех 6 наших героев наиболее склонными к теоретическим размышления были Антон и Лиза (Сергей интересовался философией, но вся промежуточная область между высшими сферами философии и революционной практикой, была ему чужда). Слушая Надю, Антон и Лиза пытались сравнивать молодежь начала 20 века с молодежью современной им эпохи. Интересы двух молодежей были разные. Споры о Марксе и Михайловском не интересовали никого. Фамилию Маркса еще помнили (тем более, что в Краснозаводске была улица его имени, на ней как раз располагалась местная жандармерия), Михайловского не знали даже по фамилии. Роль личности в истории, социализация земли, община в русской истории, трудовластие или народовластие, — все, над чем ломали головы друзья и противники Антона и Лизы, не интересовало теперь никого. Не было ни народников, ни марксистов. Правда, по словам Нади, в Краснозаводске было несколько анархистов — тут Митька навострил уши — и пару человек она даже немного знала. Антон достаточно быстро понял, что ролевые игры, реконструкторство, фанфики с попаданцами и даже феминизм были провальной формой реализации благородных человеческих стремлений. Окружающая жизнь была настолько сера и убога, что уютно чувствовать себя в ней могли лишь самые тупые. К мраку приспособлены слепые, зрячие в нем погибнут. Надя и ее современники сбегали душой в вымышленные миры по той же самой психологической причине, по какой Лиза и современные ей идеалистические девочки и мальчики из хороших семей шли в революцию. Только в одном случае речь шла о реальной борьбе за изменение реального мира, в другом же души странствовали по прекрасным вымышленным мирам, а тела оставались пребывать во власти безысходного убожества. Антон даже решил написать когда-нибудь об этом статью — и действительно написал ее много позже. При всей симпатии к своей самой любимой героине, автор вынужден признать, что будь Лиза девушкой начала 21 века, из нее с громадной вероятностью получилось бы что-то вроде Нади, только куда трагичнее. Свою жалость к страдающим она тратили бы на борьбу за права нейроразнообразных, кормила бы бродячих котиков и стояла бы в пикетах, требуя запретить дискриминирующие высказывания и в обязательном порядке ввести феминитивы. Но она была девушкой Девятого вала революции, поэтому из нее получилось существо чистое, сильное и прекрасное. В этом не было ее заслуги, как в пороках Нади и ее современниц, по большому счету, не было их вины. Как-то раз Надя, уставившись в нечто маленькое и черное (они уже знали, что это называется мобильником, и он имеет много функций), стала громко выражать свое возмущение злодеями, которых, по ее мнению, расстрелять было мало. Оказалось, что в соседней области расплодились волки, ставшие даже заглядывать в села и пару раз чуть было не загрызшие местных младенцев и старушек. Дело кончилось геноцидом — лишенные сострадания к ближнему охотники — эти нацисты хуже Гитлера — расстреляли безобидных пушистиков и даже цинично сфотографировались на фоне их трупов. Дора еле сдержалась, чтобы не заржать — отношения ее с Надей не сложились в том числе потому, что она ревновала к последней любимую подругу. Вообще-то Дора не была ревнивой, и не думала ревновать Лизу к Сергею и не ревновала бы к любому правильному товарищу, если бы вдруг такой появился в этом дивном мире. Но Надя, с которой Лиза часто общалась, желая понять молодежь начала 21 века, была глупенькой барышней, чуждой делу социализма, а таких Дора не любила еще в своей первой жизни. Лиза же ударилась в идиллические воспоминания — волки были самой страшной угрозой для крестьян, и каждый раз, когда ее отец наезжал в своей единственное небольшое поместье, крестьяне со всей округи — их отношения с Павлом Андреичем была на удивление хорошими — просили его уважить мир и пострелять окаянных. Воспоминания об охоте на волков были лучшими воспоминаниями лизиного позднего детства и ранней юности, и стрелять она училась именно на безобидных пушистиках, правда, как-то один из них чуть было не загрыз ее, когда она промахнулась, но отец успел выстрелить раньше. Именно на охоте на волков Лиза усваивала великую мораль войны. Наконец, Надя уехала в Краснозаводск, где снимала квартиру, — и Митька уехал вместе с ней. Целью его поездки была не только та, о которой можно подумать. Хотя и эта последнее имела место тоже. От Николая Егоровича наши герои не раз слышали загадочные слова «Компьютер» и «Интернет». Однако их не только не было у него самого, но он даже не умел толком объяснить, что это такое, хотя все же стало понятно, что в мире начала 21 века без них прожить немногим легче, чем без документов. Митька порасспрашивал Надю про компьютеры, она удивилась, что Австралия настолько дикая страна, что там не знают элементарных вещей, Митька наплел тень на плетень — он это умел — в итоге Надя пообещала ему помочь в Краснозаводске с покупкой компьютера, подобрав модель, самую выгодную с точки зрения соотношений цены и качества. Сверх всего прочего, Митька горел желанием познакомиться с местными анархистами. Вернулся он через три дня с ноутбуком, блаженный и счастливый, но сказал, что оставив ноутбук, должен будет уехать обратно, и что с ним должны поехать Лиза и Дора. Оказалось, что никого из знакомых Наде анархистов в городе не было — лето, однако в городе зависла известная троцкистка Джейн, активистка троцкистской организации под названием Левый марш — и что с ней можно встретиться. О троцкистах все уже в общих чертах знали — большевики-противники сталинизма, а Антон даже видел несколько раз Троцкого в 1905 году в Питере. Поэтому почти все сразу приняли боевую стойку — наконец-то, начинается реальное дело. Больше всех хотели поехать Иван и Антон — это понятно, но Митька передал слова Нади, что загадочная Джейн «повернута на феминизме», поэтому лучше будет, чтобы вначале с ней встретились девушки — дальше видно будет. Наши герои ничего не поняли, но решили, что, скорее всего, Джейн имела в виду, что встреча с девушками вызовет меньше подозрений у жандармов. Лиза и Дора решили обернуться за день — утром уехать, днем встретиться, вечером вернуться. Их настроение было приподнятое — они снова были в своей стихии. Начиналась реальное дело. Дора взяла смит-вессон, с которым была неразлучна, и сказала Лизе, чтобы в случае реальной опасности она сваливала — я их задержу. Лиза потрепала ее по волосам — ты думаешь, я тебя брошу? Поездка прошла без происшествий, тем более, что все наши герои несколько преобразились и приобрели одежду, более отвечающую 2018 году (конспирация, нельзя выделяться). Одна из немногих вещей, которые им понравились в их новом мире — девушки могли свободно ходить в удобных брюках, а не в длинных юбках. Городовые не обращали на них никакого внимания — едет себя в электричке парень с двумя девушками. Приехав в Краснозаводск, наши герои решили немного перекусить. Митька успел подсесть на шаурму, Лизу от шаурмы почти стошнило, и она с Дорой купили пирожки с луком и яйцами. Митька на встречу не пошел. Кроме указанного Надей соображения, марксисты его почти не интересовали, хватало Антона с Иваном, к тому же Надя успела рассказать про Джейн несколько забавных историй. Пожелав Лизе и Доре удачи, Митька отправился на квартиру к нетерпеливо ждущей его Наде (такого секса у нее давно не было!), Лиза и Дора проверили, есть ли за ними хвост, хвоста не было. Хвост мог быть за Джейн, но в скверике, где она сидела, никого не было, только вдалеке игрались дети. Подойдя к Джейн, наши героини сильно удивились. Перед ними было странное, непонятного пола, существо, с постриженной наголо головой и в кожаной куртке — было начало августа, светило жаркое солнце. Такой деконспирации они не ожидали. Джейн была сильно не в духе. Утром прошлого дня, когда она шла по улицам, она испытала харассмент — неизвестный парень свистнул ей в догонку «Ну и сиськи!». После этого она постригла наголо свои красивые черные волосы, туго-натуго перебинтовала свои роскошные груди и надела нелепую кожанку. Сверх того, она описала эту жуткую историю в посте и уже получила 1382 сочувственных коммента «Держись, сестра! Мы с тобой!». На встречу она идти не хотела, но Надя ей написала, что две забавные провинциалки из глухой глуши вдруг заинтересовались левыми идеями и хотели бы узнать о позициях Левого марша. Левый марш был одной из самых сильных троцкистских организаций России, а Джейн была в нем не последним человеком. — Сестра мне сказала, что вы интересуетесь левыми идеями? Лиза и Дора кивнули. Джейн начала пояснять: — Левые идеи предполагают борьбу за установление гуманистического, плюралистического, политкорректного и толерантного общества, в котором будут соблюдаться права всех угнетенных меньшинств — женщин, геев, лесбиянок, бисексуал_ок и бисексуалов, трансгендеров, нейроотличных ну и т.д. Лиза и Дора почти ничего не поняли. Лиза решила прикинуться дурочкой — у нее это получалось, именно так она спаслась от расстрела казаками в декабре 1905 года (дяденьки, отпустите меня, меня барыня заругает, она ух как строгая!): — А я вот слышала, что социализм предполагает борьбу за власть трудового большинства: крестьян там, рабочих всяких. Джейн тяжко вздохнула. Надя свела ее с тупыми патриархалками, которым самое место в рядах Пролетарской партии. Пролетарская партия была конкурирующей троцкистской организацией, она критиковала Левый марш за игнорирование классовой борьбы и претендовала на то, что является партией рабочих, хотя на самом деле была партией старшеклассников. Всё этим патриархалкам приходилось разъяснять на пальцах. — Нет, мы конечно не отрицаем важности борьбы за права такого меньшинства, как рабочие, но времена изменились, и борьба за права женщин, геев, лесбиянок, трансгендеров, гендер-квиров и других меньшинств имеет не меньшее, а, пожалуй, даже большее значение. Вот скажите, Вас партнер абьюзит? — она обращалась к Лизе, Дора скромно молчала и в разговор не вмешивалась. — Что делает? — Абьюзит. Ну, проявляет сексизм, харассментит, допускает дискриминияирующие высказывания… Лиза уже знала про глокую куздру (у Николая Егоровича была книжка Успенского «Слово о словах», Лиза — филолог по одному из призваний — прочитала ее с наслаждением) и эта глокая куздра вспомнилась ей по поводу слов Джейн. Кто-то делает с ней что-то, но кто, что? — Да мы ж не местные, мы ж деревенские, у нас и слов-то таких не знают. Где уж нам — скотину накорми, баню мужику натопи…. Дора тихо ржала. Джейн не могла избавиться от ощущения, что над ней издеваются, но у Нади бывали удивительные знакомства, и она и вправду могла раскопать деревенских… Джейн чуть было не подумала «дурочек», но вспомнила, что это было бы дискриминирующим высказыванием. — Вы — жертва селф-хейтинга и мужского доминирования. Вот Вы на Вашего партнера…эээ, мужика, работаете, как жертва дискриминации, а он вас эксплуатирует. — Барышня Вы моя милая, так он и сам работает как проклятый — землю пашет — а землицы-то кот наплакал, все у барина, дрова рубит, зимой в город в извоз ходит — Лиза вошла в роль и перенеслась в свое время. Дора отвернулась и зажала рот платком, чтобы не расхохотаться. Джейн прекрасно знала различие трех волн феминизма, но плохо была осведомлена о реалиях России своего 2018 года, и не могла понять, что из сказанного Лизой им соответствует. — Но он же Вас абьюзит — унижает там, подавляет, дискриминирует. Женщинам нужно организовываться в отдельные сепаратные группы — без мужского господства. Лиза удивилась. Попробовал бы Сергей ее «абьюзить». Во-первых, ему такое и в голову не приходило, во-вторых, «абьюзить» ее — означало получить пощечину или пулю. — Сепаратные группы? Мы-ста, барышня Вы моя хорошая, бабы глупые, деревенские, но кой-что слыхали. В старые времена, умные люди в книжках баяли, в революционном движении России сепаратных групп не было. Мужчины и женщины вместе и до конца, как Желябов и Перовская, ну, или, как Соколов и Климова. Джейн все поняла. Она нарвалась на каких-то деревенских патриархалок, случайно прочитавших несколько советских книжек про народников и явившихся в город отыскивать их преемников. Кто такие Желябов и Перовская и даже Соколов и Климова, Джейн, как ни странно, знала. Недавно она прочитала статью на эту тему одной светил_ы социалистического феминизма, и аргументы у нее были. — Я с уважением отношусь к сестрам Перовской, Климовой и этой, как ее, Фигатнер — у Доры возникло желание потратить на Джейн одну пулю, но пуль было мало, нужно экономить — но они сделали роковую ошибку. Вместо того, чтобы бороться за права угнетенных мужским доминированием женщин, геев и лесбиянок, они восприняли логику мужского доминирования и пошли в революционное движение, насквозь проникнутое мачизмом, специфически мужской культурой революционного насилия. Услышав о «специфически мужской культуре революционного насилия», Дора, довольно улыбаясь, погладила лежащий в сумочке смит-вессон. Их ССРМ был больше, чем партией, это было сражающееся братство. Такой в России, кроме них, была только «Народная воля». Мужчина, женщина, какая разница? Мы все — солдаты революции, мы — одно целое. Вместе и до конца. — Да и вообще, — продолжала Джейн — вот прочитала я недавно письмо перед казнью этих, из Павловска, каких в 1907 году повесили, если знаете эту легенду, так там же сплошной сексизм и дискриминация. — Это почему? — спросила Дора. Письмо в основном сочиняли Сергей и Лиза, но оно ей нравилось. — Как почему? Там обращение «Товарищи и братья!» Где товарищки и сестры? Крыть Доре и Лизе было и вправду нечем. — Так что надо было этим двум сестрам, ээ, забыла их фамилии, не принимать логику мужского господства, а бороться за специфически женские цели. А то в их времена, наверное, даже о вопросах менструации публично говорить было нельзя. Кого это тогда интересовало? Землю — крестьянам, заводы — рабочим, где ж свободное обсуждение вопросов менструации, товарищки? Главное Дора и Лиза уже поняли, но им хотелось узнать как можно больше. — Барышня Вы моя хорошая, я Вот еще чего не пойму. Вы про «мужскую культуру революционного насилия» говорили, так я Вас спросить хочу. Вот подружку мою, Мавру, у ней еще корова Пеструха была — Лиза отрывалась — заезжий прокурор с города снасильничал, так как с ним быть-то было? Как же тут без революционного насилия? — Как? — Джейн задумалась — Пикет провести, жалобу в прокуратуру написать. — А вот добрые люди из города — дай им Бог здоровьичка1 — малость инако думали и в того прокурора 6 пуль из ревОльвера всадили, — история про убийство анархистами прокурора, изнасиловавшего крестьянскую девушку, вспомнилась Лизе из ее эпохи. — Насилие — не наш путь. Только терпимость, толерантность, политкорректность, уважение прав меньшинств… — повторила Джейн и не договорив, добавила: — Да и вообще ни одна идея не стоит того, чтобы за нее умирать. Жизнь человека имеет высшую ценность. — Жизнь человека — сказала Лиза уже своим, но не бытовым голосом — имеет ценность лишь тогда, когда над ней стоит идея. Можно жить лишь тогда, когда есть, за что умирать. Без идеи нет человека, есть скопление белка. — Это — фашизм, — ответила Джейн. Что такое фашизм, Лиза и Дора в общих чертах уже знали, но причем он здесь, не поняли. Но Лиза спросила о другом, опять прикинувшись дурочкой: — Я, барышня Вы моя светлая, по темноте своей никак не пойму. Вот Вы все за права меньшинств боретесь. Так ведь всякие паразиты народные — помещики там, заводчики, царевы инералы — это ж и есть из меньшинств меньшинство. И народ-то их ух как не любит, ругмя ругает, по — Вашему, дискриминирующие высказывания допускает: паразиты, мол, мироеды, толстобрюхие (фет-шейминг, — сразу про себя определила последнюю характеристику Джейн), кровопийцы. Так за права-то бар и мироедов Вы тоже боретесь али как? Джейн задумалась: — Это интересная мысль, и ее нужно обсудить всем прогрессивным сообществом. Но сразу скажу: дискриминация любого — любого! — меньшинства недопустима, и с хейтерскими высказываниями в отношении, как вы называете, «бар и мироедов», должно быть покончено. Не «толстобрюхие», а жироотличные. Дора устала от стеба Лизы над Джейн (слова «троллинг» они еще не знали), и решила выводить разговор на финишную прямую: — А позвольте, барышня, спросить, что вы делаете? Как за права меньшинств-то боретесь? — Много что. На прошлой неделе проводили пикет против эксплуатации животных в местном зоопарке, на следующей будем пикет проводить в защиту прав геев и лесбиянок. — Кого-кого? — Геев и лесбиянок. — Барышня Вы моя красивая — Лиза снова вошла в роль — бабы мы деревенские, и хош книги кой-какие умные читали, и слов ученых понахватались, но жизнь наша простая и темная, знаем мы избу свою да печь, корыто да ухват, да корову доить, да щи варить, а многим мудреным словам не учены. Вы уж нам растолкуйте попроще, дурам деревенским. Джейн вздохнула. Этим двум приходилось разжевывать самые простые вещи — где Надька их нашла? — хотя ее не оставляло странное ощущение, что над ней цинично издеваются. — Как вам объяснить попроще? Геи — это мужчины, которые любят мужчин, а лесбиянки — это женщины, которые любят женщин. Лиза все поняла и про Лесбос она была наслышана (даже Сафо читала), но решила поразвлекаться: — Все равно не понимаю, барышня. Я вот мать свою люблю — значит, я — лесбиянка. А мужик мой брательников своих — он что, гей? — Не обязательно. Если совсем точно — гей, это мужчина, который спит с мужчинами, а лесбиянка — это женщина, которая спит с женщинами. Есть еще трансгендеры — это люди, сменившие пол. На трансгендеров Лиза не обратила внимания, и уже нормальным голосом пояснила Доре, на которую вдруг снизошло просветление, но никто его пока не заметил: — Я все поняла. Геи — это педерасты — Джейн вздрогнула от такого дискриминирующего высказывания, но среагировать не успела, потому что разговор принял неожиданный поворот — как Сергей Александрович. — Какой Сергей Александрович? — запамятовала Дора — Да которого Каляев убил. Джейн ахнула. Эту историю она не знала, и сразу же составила в уме картину ужасного гомофобного преступления — пожилой благообразный гей Сергей Александрович, убитый фашистским отморозком-гомофобом по фамилии Каляев (1). — Это же чудовищное преступление! И до сих пор оно остается безнаказанным! — при словах о безнаказанности этого преступления Лиза хмыкнула — Не могли бы вы рассказать об этом подробнее, чтобы узнало все мировое ЛГБТ-сообщество. И тут встала Дора. Ее глаза горели, лицо было неописуемо-прекрасным: — Я вот что скажу! Я свою Лизку так люблю, как никому никого не любить, — она взяла Лизу за руку — я за нее на смерть пойду, только дело это — наше с ней, и никого, кроме нас двух, не касается. Но причем здесь революция и социализм, хочу я знать? Пойдем, Лиза! Джейн ахнула. Вот тебе и деревенские патриархалки! До какой глуши доходят прогрессивные идеи ЛГБТ — освобождения. — Постойте, не уходите! У нас в организации специальная секция для социалист_ок-лесбиян_ок есть! Но наши героини были уже далеко… Митька, с которым они встретились перед отъездом, и который еще на пару дней решил остаться в городе, услышав разговор в пересказе Лизы, смеялся так, как не смеялся с марта 1907 года, когда уехал из своей Одессы разузнавать за казначейство. — Обрадуются же Иван с Антоном! Он не терял надежды, что анархисты 2018 года — не такие, хотя некоторые рассказы Нади вызывали у него в этом сомнения. Обратную дорогу Дора в основном молчала. Она и так сказала слишком много. Сказать, что рассказ Лизы и Доры ошеломил всех остальных — это ничего не сказать. Николай Егорович вспоминал славные времена 90-х. — У нас в «Трудовой России» дураков было как собак нерезанных, но таких даже у нас не было. Иван и Антон переглядывались, но все же надеялись, что Джейн — исключение. Сергей не надеялся, потому угрюмо молчал. Дальше все пошли спать. Уже говорилось, что у Николая Егоровича была трехкомнатная квартира, выданная ему некогда заводом как представителю большой семьи, семья давно разъехалась, а квартира осталась. В зале продолжал спать он, одна комната была выделена мужчинам, другая девушкам. Курящие курили на кухне или на балконе. В комнате Доры и Лизы было две узкие кровати, на которых они и размещались. Дора легла на свою кровать, не раздеваясь, Лиза немного почитала — в Краснозаводске она подешевке купила на книжном развале потрепанный томик Пелевина, но совершенно не читалось, выключила свет и стала раздеваться. Дора посмотрела на ее прекрасное нагое тело, вдруг решилась, и подошла, глядя глазами изголодавшегося по ласке щенка: — Лиза, можно? — и не дожидаясь ответа, погладила Лизу по голой груди. — Тебе — все можно — Лиза прижала ее к себе. Дора неумело и жадно поцеловала ее в губы. — Дорка, целуются вот так — и Лиза показала, как это делается… Автор клянется всеми богами, в которых не верит, что не хотел делать милых его сердцу героинь лесбиянками и что они захотели так сами. Причем автор уверен, что оставайся они в своем времени, этого не произошло бы, и что рано или поздно Дору оценил бы какой-то отчаянный максималист или анархист, на худой конец, большевик. Их счастье было бы недолгим, но оно было бы. Лизу и Дору толкала друг к другу логика ситуации, в которой они оказались, и которая сближала их все больше, в том числе потому, что отдаляла от Лизы Сергея. Сексуальная жизнь Лизы и Сергея свелась почти до нуля — из-за условий проживания большим коллективом на ограниченной площади она была невозможна. Даже милые ласки, все эти поцелуи и поглаживания свелись до минимума — целомудренная революционная культура их эпохи запрещала такие милования при людях. Сверх того, Лиза очень боялась, что понесет — это создало бы большие проблемы как ей, так и товарищам. Собственно говоря, она до дрожи испугалась этого по некоторым причинам во время суда — почти через месяц после их ареста. Ожидая в Щербановке известий от Михася, Сергей и Лиза, как нетрудно догадаться, не только обсуждали последние статьи Энгельгардта и Таг-ина (2) о трудовой республике. Хорошо, если их повесят быстро, и никто ничего не заметит. А если казнь затянется на месяцы, и беременность станет невозможно скрывать? Тогда существовала вероятность, что казнь отложат или вовсе отменят — и товарищам придется умирать без нее. Конечно, по своему обнадеживал пример эсерки Анны Венедиктовой, расстрелянной в Кронштадте на 7-м месяце беременности (3). Но если вдруг этого не произойдет, царское самодержавие решит поиграть в гуманизм, и ее, Лизу, ждет судьба Геси Гельфман? По счастью, через несколько дней выяснилось, что она ошибалась и все хорошо… При всей своей любви к Лизе, автор должен признать, что она была бы никудышней матерью — да и какая мать из солдата революции?.. Однако была и другая, куда более важная, причина отдаления Сергея от его соратниц по ССРМ. При всем уважении к Лизе и Доре, Сергей был намного умнее их, и намного лучше, чем они, понимал сложность их ситуации. Лиза и Дора твердили одно «Пока мы живы, ССРМ жив! Нужно осмотреться, понять мир., в который мы попали — и вперед, за трудовую республику». Точно так же был настроен Антон — пока я жив, РСДРП жива. Митька всегда был готов к бою. Для него, как и для Бернштейна, хотя и в совершенно другом смысле, движение было всем, а конечная цель — ничем. Романтика революции, эксы, перестрелки, погони, побеги, игра в кошки-мышки с жандармами интересовала его больше, чем анархизм как таковой. Когда-то он уверовал, что придет — в том числе и его усилиями — прекрасный и свободный мир без государства и собственности, и больше об этом не думал. Сергей был умнее и сложнее — так же впрочем, как и Иван, хотя на последнего, вдобавок, давила тяжесть большевистской победы. ССРМ жив, прекрасно. Что делать-то будем, соратницы мои? Раздавать листовки павловским алкашам и девушкам с накрашенными ногтями — товарищи, бастуйте, захватывайте свои офисы и свои ларьки (впрочем, призыв к захвату ларьков, особенно с пивом и тем, что покрепче, немалая часть павловцев охотно поддержала бы). Делать то, что мы делали в славном 1905 или в 1906-м году? А смысл? Кто поймет, кто поддержит, кто продолжит? Все те же алкаши и девушки в мини-юбках? Надя? Джейн? Остался кто-нибудь другой в этом мире? Говоря военным языком, Сергей был офицером, а не генералом. Он прекрасно выполнял задачи, поставленные кем-то другим или даже поставленные самой логикой ситуации. Ставить сложные новые задачи, выстроить длинную цепочку частичных побед, которая в конечном итоге привела бы к окончательной победе — нет, это было не его. Он это прекрасно знал. Он верил, что окажись на его месте Медведь или даже Володька Мазурин, они смогли бы сделать то, что не может он — и досадовал, почему в будущее попал он с товарищами, а не Медведь. Нас казнили бы, но Медведь смог бы победить даже в самой безнадежной ситуации. Медведя все они любили больше, чем большевики — Ленина, а это говорит о многом. Сверх того, Сергея мучили сомнения. Большевики победили — прекрасно, но их победа обернулась кошмаром. Вместо социализма был построен капитализм, причем строительство капитализма было оплачено такой дорогой ценой, что непонятно, потребовалась ли бы такая цена, оставайся царская Россия. Прогноз меньшевиков наполовину сбылся — и они могут быть довольны не меньше большевиков. В результате революции был построен не социализм, а капитализм — ура, товарищи! Законы истории перепрыгнуть не удалось, Маркс и Каутский были правы. Какое счастье! Но и меньшевистский прогноз сбылся лишь наполовину. Капитализм утвердился, но вопреки надеждам Маркса и Каутского, по мере утверждения капитализма социалистическая сознательность пролетариата не росла и крепла, а исчезала в никуда. Условия для борьбы за социализм были теперь намного хуже, чем в нашу эпоху. Фабричный котел, который должен был сварить русское крестьянство и превратить его в сознательный пролетариат, проржавел и рассыпался. Капитализм принял — это признал даже Антон — паразитически-рантьерский характер. Ладно, бог с ними, беками и меками. Пусть и те, и другие радуются своей победе и оплакивают свое поражение. А мы-то что? Чисты как агнцы? Мы не хотели того, что получилось, мы не хотели ни большевистской диктатуры, ни меньшевистского прогрессивного капитализма, мы хотели трудовой республики, свободных Советов рабочих и крестьян, прямого народного самоуправления. Но революция 17 года была не только большевистская, но и наша — в каком-то смысле, даже больше наша, чем большевистская. Так несем мы ответственность за то, чем она кончилась, или не несем? И если несем, как с этим жить дальше? И можем ли мы бороться за новую революцию, если, положа руку на сердце, у нас нет никакой гарантии, что она кончится трудовой республикой, а не новым Сталиным с другой фамилией. Мы убивали врагов — и умирали сами, платя своими жизнями за их жизни. Лиза считает себя солдатом революции — враг есть враг, друг есть друг. А если убийство врагов перерастает в убийство своих? Это же не первый раз! Французская революция, Робеспьер, казнивший Эбера и Дантона. Где гарантия, что это не будет повторяться снова и снова? Сперва Робеспьер казнил Эбера и Дантона, затем большевики пересажали всех других социалистов (правда, до поры до времени стараясь избегать казней), затем пришел Сталин и расстрелял всех. Один раз — могло быть случайностью, но два раза, две величайших в истории революции, идущие по одной схеме, это, конечно же, не железный закон истории (как ученик Михайловского Сергей в железные законы не верил), но наводящая на мрачные мысли тенденция. Сергей не раз задумывался — а что было бы, если бы победили мы? Нет, мы не собирались устанавливать свою диктатуру, так ведь и Ленин в 17-м году, если верить его книжке «Государство и революция», этого не собирался. В ней он был почти максималистом и выступал за советский вольный строй. Сергей лично не знал Ленина и в прошлой жизни мало интересовался им, восторженному поклоннику Ильича Ивану можно было не верить, но Антон, видевший Ленина два раза и много его читавший, твердо сказал, что очень неприятный ему Ленин — человек честный и искренний. Как Кромвель или Робеспьер. «У него была честность гильотины, Сережа». Проще всего было бы сказать, что Антон ошибается, и что Ленин в 17-м году врал рабочим и крестьянам, с целью с их поддержкой установить диктатуру своей партии. Но Сергей обладал последовательным мышлением и не любил утешительных иллюзий. А если — нет? Если Ленин в 17-м году вдруг действительно был за советский вольный строй и стать тем, чем он стал к 21-му году, его заставила логика ситуации? Так может быть, она заставила бы и нас, окажись мы на его месте? Нет, мы не стали бы правящей партией, власть принадлежала бы рабочим и крестьянским советам, но мы были бы в советах влиятельнейшей силой, и большинство трудящихся шло бы за нашими идеями и — не надо врать себе — за нами как носителями этих идей. Светлое царство социализма было бы совсем близко, как написал один из поэтов 20 века, которого где-то выкопала Лиза: «…еще бы немного напора такого, И снято проклятие с рода людского. Последняя битва, последняя свалка, А в ней ни врага, ни друга не жалко» (4). Правда, не жалко? Вот идем мы на всех порах к победе социализма, а меньшевики ставят палки в колеса, а ведь ставили бы, правда, Антон? — Ну еще бы, с чего бы мы стали поощрять ваши фантазии о возможности победы социализма в отсталой России? — и что с ними делать? А за меньшевиками эту песню начинают петь эсеры, и даже большевики, наши союзники дорогие, начинают нас критиковать — слишком лихо берете, товарищи! И что с ними со всеми делать? Нет, Азефа Сергею было бы не жалко. Он видел его пару раз, приходя на встречи с ним вместе с Медведем, и после второй встречи Сергей сказал Медведю «Решать тебе, но у меня к нему веры нет». Поэтому, узнав о разоблачении Азефа в 1909 году, Сергей ничуть не удивился, тогда как для Лизы и Доры это был моральный шок, а Антон ликовал: «Говорили же мы, что в мутном омуте террора всегда заводятся щуки провокации». А другие? Уже Чернова было бы жалко. Как вождь он — никакой, но теоретик интересный, читать его Сергей любил, да и человек неплохой, хоть и бабник. А другие? Гершуни, Созонов, кто еще из легенд ПСР был жив в 1907 году? Что мы стали бы с ними делать, если бы они пошли против нас? Неужели нам пришлось бы стрелять друг в друга? И неужели пришлось бы стрелять в Ивана и Антона? И да, Медведь был беспощаден к врагам. Сергей знал это. Если бы он решил, что меньшевики, эсеры, большевики стали врагами, снисходительности к ним у него было бы не больше, чем к царским министрам. И тогда — кто кого. И никакого, как сказал бы Ницше, моралина. Но дальше — больше! За Лениным пришел Сталин. Что стало бы с нами, после того, как мы подавили бы наших товарищей-социалистов, ставших врагами? Что было бы, если бы разошлись пути Медведя и Володьки, как разошлись пути Сталина и Троцкого? Смогли бы они стрелять друг в друга? Или они в меня, а я в них? Нет, нет, нет! Сергей даже в самом последовательном мышлении не мог представить такого. Все было бы по-другому. Просто в огне и буре революции выдвинулся бы какой-то скромный и незаметный боевик ССРМ, и расстрелял бы нас всех. Кто? Сергей перебирал имена людей, давно не живущих на свете. Наш Казачок, что ли? Представив самого молодого бойца своего отряда в роли Сталина, Сергей поневоле улыбался и понимал, что в своих размышлениях зашел слишком далеко. Лиза его не понимала — о Доре и говорить нечего. Раз Лиза даже обвинила его в декадентстве, которого он якобы понабрался от Савинкова. Лиза (о Доре и говорить нечего) была революционером старого народовольческого типа, натурой цельной и простой, и поэтому даже поговорить с ней о своих сомнениях у Сергея не получалось. Она его просто не понимала. Прошлый раз не получилось — нужно учесть ошибки и повторить снова, и повторять раз за разом, пока не получится. Иначе что, смиримся с торжествующей свиньей? Дора была настроена точно так же, только еще резче и проще, поэтому они все больше сближались друг с другом и отдалялись от Сергея. Он начинал чувствовать себя одиноким. Наконец, была еще одна причина, отдалявшая Сергея от всего межпартийного революционного коллектива. Все остальные (кроме чуть-чуть — Ивана), убедившись, что попали в начало 21 века, приняли это за такую же данность, как и то, что раньше жили в начале 20 века, а не, скажем, в конце 17. Как они перепрыгнули через столетие — понять это они считали невозможным, и потому голову не ломали. Сергей не считал, что понять это невозможно. Он был сторонником Маха, а Мах был не только философом, но и крупным физиком. Поэтому в общих чертах состояние физики на начало 1907 года (или чуть раньше, с 1905 года ему стало не до физики) Сергей знал. Сейчас он лихорадочно изучал достижения физики за сто лет в поисках ответа на загадку. Теория относительности ответа ему не дала. Чем дальше, тем больше он убеждался, что путешествия во времени, если и возможны в принципе, то находятся далеко за пределами науки начала 21 века. Но он все же надеялся, что загадка будет решена, и погружался в проблемы физики все больше и больше. Это имело практический смысл. Если удастся решить загадку, то станет возможно вернуться в 1907 год. Разумеется, оказаться на дворе перед виселицей он не хотел, но ведь можно было бы, наверное, оказаться и в другом месте. И тогда можно попробовать переиграть историю. Убить Сталина, например (Антон был уверен, что не будь Сталина, на его место нашелся бы кто-то другой, но Сергей, как ученик Михайловского, так не считал). Или можно было бы, скажем, спасти Медведя, Володьку и других товарищей, а будь Медведь жив в 1917-м, вся мировая история пошла бы по-другому — в этом Сергей был твердо уверен. Ну, или можно будет забрать Медведя и других сюда — тогда-то мы и докажем, что ССРМ жив. Единственным, кто его понял и начал загораться идеей решить загадку, был Иван. Иван тоже мечтал переиграть историю, вернуться в 1907 год, добраться до Ильича и убедить его, что Сталин — сука, и что в 1921 году нужно принять план рабочей оппозиции (сторонником которой стал считать себя Иван, изучив протоколы большевистских съездов). Собственно, тезисы рабочей оппозиции 1921 года четко формулировали то, чего хотели все большевики с машиностроительного в 1905–1907 годах — даже Захарка Павлов — эх, Захар, что ж ты наделал! Впрочем, Иван ни минуты не сомневался в том, что если бы его лучшему другу в 1907 году показали, кем он станет в 1937-м, Захар немедля застрелился бы. Мир без капиталистов и чиновников, заводы управляются самими рабочими (что, мы без мсье Жирара не обойдемся? Да он в производстве ни хрена не понимает, ему только купоны стричь!), объединенными в Союзы или Советы — неважно, как это будет называться. Есть партия, которая дает умные советы, ее уважают — Ленин — голова! — но решает-то не партия! Правда, были еще крестьяне, и они составляли большинство населения России. Крестьян Иван не любил — как и многие, хотя не все — квалифицированные рабочие своей эпохи. Не любил за жадность и тупость. К тому же парни с заводской Кустаревки всегда дрались с парнями полукрестьянского Защербанья — а Иван был кустаревским. Но про крестьян он особо не думал. Пусть, что с ними делать, Ленин думает — на то он и вождь. Голова у Ленина как котел варит, уж он-то бы придумал — и, по мнению Ивана, то, что придумал бы Ленин, никак не походило бы на то, что произошло в 1928-1933-м годах. Крестьян Иван не любил, но зла им особо не желал — они сами жертвы — и в прошлой жизни того, что произойдет в 28-33-м годах, ему бы не приснилось в самом страшном сне. Троцкого Иван в прошлой жизни не видел, но, как и большинство большевиков, не любил — сума переметная. Поэтому троцкистская оппозиция 20-х больших симпатий у него не вызвала — лучше, чем сталинцы, но не то, что надо. Фамилия Бухарина Ивану ни о чем не говорила — в 1907-м Бухарин был лишь начинающим, хоть и перспективным молодым московским большевиком, и с Царезаводчиной не пересекался никак. Зато Рыков, как представитель ЦК, в 1905 году 2 раза приезжал в Царезаводск, на встречу с ним от большевиков Щербановки ездили Иван с Захаром — и сильно его зауважали. Парень чуть старше нас — а уже в цекистах ходит! На февральско-мартовском пленуме 37-го года Захар Павлов энергичнее всех прочих требовал ареста и немедленно расстрела Рыкова и Бухарина. Узнав об этом, Иван купил две бутылки «Столичной» — они сидели с Антоном и Николаем Егоровичем и пили, не чокаясь за помин души Рыкова и Бухарина — и за помин навеки погибшей души Захара Павлова… Затем Антон со слезами на глазах сказал, что почти уверен, что парень с обаятельной улыбкой, подаривший в Тифлисе в 1901-м ему свой единственный пиджак «Бери, брат! Сможешь — отдашь как-нибудь» и стал тем самым Сталиным, которого они все (кроме Николая Егоровича) ненавидели. — Что жизнь-то с людьми делает, а? — забыв о диалектике истории, голосом не марксиста-интеллигента, а задумавшегося о жизни подвыпившего мужика, спросил собутыльников Антон. Последнюю рюмку молча выпили за помин навеки погибшей души славного тифлисского парня с обаятельной улыбкой. . Лиза и Дора Сергея не понимали, это его крайне печалило, но ничего с этим поделать он не мог. Комментарии: 1). Если вдруг кто-то не знает и не поймет, над чем смеяться: московский губернатор великий князь Сергей Александрович, дядя Николая Второго, известнейший реакционер и казнокрад, действительно был представителем ЛГБТ-сообщества. Но эсер Иван Каляев взорвал его не за это. Каляева потом казнили. 2). Михаил Энгельгардт и Троицкий (Таг-ин) — теоретики ССРМ. 3). Эсерка Анна Венедиктова расстреляна в Кронштадте 14 октября 1906 года вместе с Анастасией Мамаевой и 2 эсерами, будучи на 7-м месяце беременности. Но это, вроде бы, единственный случай в истории царской России. 4). Стихи поэта-диссидента Наума Коржавина.