Роман о шестерых не повешенных

Был уже конец августа, стояли последние жаркие и безмятежные дни. Приближалась осень. Лиза и Дора решили сходить в район Защербанских дач, там искупаться и понаслаждаться дружескими беседами — и не только ими. С рюкзаком, наполненным всякими мелочами, — две бутылки с водой, бутерброды, книжка Пелевина, которую Лиза не могла дочитать уже почти месяц, Лиза была похожа на нормальную современную девушку немного неформального вида — волосы до плеч, драные джинсы, футболка. В сумочке Доры, кроме нескольких дамских мелочей, был ее неразлучный смит-вессон. Сергей уже не раз предупреждал, что бесцельное таскание смит-вессона может довести до беды, но Дора упрямо твердила, что больше живыми в руки жандармов они не попадут. Автобусы на дачи в тот день не ходили, и они решили прогуляться пешком. Они шли по дороге и предавались обычным девичьим милым воспоминаниям — Лиза вспоминала, как в декабре 5-го года спаслась от расстрела, прикинувшись дурочкой, а Дора — как сумела уйти от жандармов, ранив двоих из браунинга. Они были так довольны жизнью, что даже не обратили внимания на сидевшую на остановке старушку. Если бы обратили, то без труда заметили бы, что, во-первых, старушка находится на пределе своих сил, и что, во-вторых, одета она не так, как одеваются в 2018 году, хотя и не так, как одевались в 1907-м. И у нее в руках был портфель, с такими портфелями местные старушки никогда не ходили. Они уже прошли мимо, когда услышали: — Лиза! Дора! Я все-таки вас нашла! Они обернулись. Старушка не походила ни на кого из их знакомых — ни по 2018-му, ни по 1907-му году. — Не узнаете? Я — Маша! Маша Савельева. Да, это была Маша Савельева — если внимательно присмотреться, в этом не было сомнений, но Маша Савельева, прожившая жизнь, и очень непохожая на восторженную эсерку-гимназистку, переагитированную Лизой в максимализм. — Сколько же мы не виделись? — внятного ответа на этот вопрос Маши быть не могло. Они не виделись полтора месяца — тогда Маша вцепилась в Лизу, не выпуская ее из камеры, идущая на смерть Лиза ее успокаивала и брякнула нелепость, в которую и сама не верила «Мы еще увидимся» — и не виделись бездну времен. — Я — последняя, кто остался. Хотя нет, жив еще Казачок — Илья Проценко. Лида, Химик, Павел, Михась, Ривка, Котька, Надежда Григорьевна — умерли все. Последней умерла Котька — два месяца назад. Я похоронила ее — и решила все-таки найти вас — пока еще не поздно. И я смогла, я успела! Это все были имена из их прошлого — прошлого, которое было всего полтора месяца назад. И из которого почти никого и ничего не осталось. К тому моменту у Доры уже был подержанный мобильник — она вынула его из сумочки, чтобы вызвать такси. — Что это? — спросила Маша. — Мобильник. Что-то вроде телефона. Я вызову такси — Дора замялась, думая, как объяснить, что такое такси. — Не надо такси. Времени у меня мало, а успеть сказать надо много. Очень много. И если я не успею договорить, вы заберете портфель — там рукопись Павла, я читала ее много раз, но ничего не поняла. И письмо для Ивана — он же где-то здесь, правда? — от Поли Самойленко. Из 30-го. Мы с ней тогда вместе с политизоляторе были, я и Котька. Только мы в секторе левых эсеров и анархистов, она — в большевистском. 31 год прошел — как молоды мы тогда были, и сколько надежд еще было — даже тогда! Ничего еще не кончилось, рабочие и крестьяне восстанут, не для того был наш Октябрь, чтобы одних паразитов сменили другие. Говорить ей было тяжело. Она замолчала, посмотрела на Лизу и вдруг сказала голосом Маши из 1907-го: — Лиза, а ты все такая же красивая, как и тогда. Дора была категорически уверена, что Лизу невозможно не любить и ничего против не имела, поэтому, при всей исступленной любви к своей соратнице, ревностью не страдала и готова была позволить любить ее хоть всему трудящемуся человечеству. — Воды будешь? Маша выпила воды, посмотрела на пластиковую бутылку и спросила: — А где мы? — В России 2018 года. — И что здесь? — Капитализм и самодержавие, как у нас, только кое в чем еще хуже — врать Лиза не захотела. — Ладно, потом, потом, если время будет. Пойдемте лучше в дом, нехорошо мне на солнцепеке. Они хотели взять ее под руки, но она твердо отказалась и шла сама, хотя было видно, что это ей нелегко. Свернув с дороги, они быстро нашли заброшенный дачный домик. Рассказ Маши начался с середины, он был ясным, но рваным, она видела, что времени у нее мало, и хотела успеть сказать как можно больше: — Первым умер Химик — Герман Шнейдер, из поволжских немцев — в 1908-м, когда делал бомбы для того, что задумали Михась и Котька, он от усталости чего-то не заметил — и все. Не стало ни его, ни наших планов. С ним была Лидка — Лида Аверьянова. Ей оторвало кисть руки — и повредило лицо и глаз — какая же она была красавица до этого! Она сумела тогда уйти, унеся остатки динамита — ее взяли потом в больнице. Дали 8 лет каторги, потом перевели на поселение, умерла она в мае 17-го в Питере. Я чуть-чуть разминулась с ней, когда вернулась из эмиграции. Меня арестовали в том же 1908-м, на пару месяцев позже. По большому счету, я ничего не успела сделать. В 9-м я сбежала из тюрьмы вместе с Наташей Климовой — историю этого знаменитого побега Лиза и Дора уже знали, и, узнав ее, Лиза зауважала как человека Маяковского, хотя как поэта его не любила (1) — и смогла уйти за границу. Павел и Михась уже были там. Они решили, что революция проиграла — и нужно пока переждать время. Михась с чужими документами вернулся в Россию в 13-м. В 15-м он под чужой фамилией пошел в армию — армия должна стать нашей! — и к осени 17-го разагитировал на левоэсеровские позиции весь свой полк. В начале 18-го он воевал с гайдамаками и кайзеровцами на Украине, ушел со своим красногвардейским отрядом в Саратов. После провала красногвардейской войны начала 18-го на Украине он все больше склонялся к большевикам — нужны дисциплина и армия, а не романтичная партизанщина, после 6 июля перешел к большевикам окончательно, стал комдивом и погиб осенью 19-го под Орлом. В Павловске даже улица в его честь есть — улица Михаила Цыгульского. Про судьбу Михася Лиза и Дора уже знали — и знали только про нее. Маша продолжала: — А с Павлом я тогда сошлась, в 9-м. На 5 лет. Он все дальше уходил от политики — да и какая политика в эмиграции? Споры в кафе ни о чем? Он не верил, что вы тогда погибли, и не верил, в отличие от Михася, что вы смогли сбежать каким-то обычным способом и где-то рядом, скоро объявитесь. Он был физиком — мой Павел, и хорошим физиком. Когда он ушел в революцию с головой, Умов проклинал «проклятую русскую революцию», забравшую у него лучшего ученика. Он нашел в одном научном журнале статью — не помню, чью — о многомерности времени и пространства — и загорелся темой ходов во времени. По его мнению, вы попали в один из них. Я принесла с собой его рукопись. Из портфеля Маша достала тетрадку. Тетрадка была заполнена формулами, чернила выцвели от времени, в начале и конце типичным почерком Павла — который с трудом понимал он сам — были несколько предложений. Лиза повертела тетрадку в руках и отложила в сторону, решив заняться ею потом. А Маша продолжала: — Он сумел закончить Сорбонну, работал в физической лаборатории, на него возлагали надежды. В августе 14-го он стал социал-шовинистом и пошел добровольцем во французскую армию. Мол, моя родина — Россия и моя вторая родина — Франция. — Моя родина — социализм! — ответила я ему. Так мы расстались. Он пропал без вести в 15-м. Кто знает, может, он не погиб, а ушел в какую-то дыру во времени, и где-то рядом, или проявится в будущем? — А что было с Ривкой? — спросила Дора. — О, Ривка! — Маша улыбнулась, хотя чувствовалось, что говорить ей все труднее и труднее. — Кроме вас, она и Котька были лучшими людьми, кого я знала, — да простит меня Маша Спиридонова! Ривка осталась в России и продержалась на воле до 11-го года. За ней были такие лихие дела, каких в ту глухую пору ни за кем больше не было. Когда ее арестовали, прокурор почти влюбился в нее — в нее невозможно было не влюбиться. Дора незаметно улыбнулась и даже дернула Лизу за руку — похоже, мы не единственные в ССРМ были склонны к этой, как ее, би-чего-то там-альности. А Маша продолжала, голос звучал все слабее, но она мобилизовала все уходящие силы: Прокурор хотел сделать ее дело уголовным — это спасло бы от виселицы: — Ревекка Яковлевна, какая же Вы политическая, если Вы воровка. — Это раньше я была воровка, а теперь — социалистка и за социализм мне умереть не жалко. Ее приговорили к повешению, продержали в камере смертников сорок дней, но затем заменили казнь каторгой. По слухам, прокурор дал кому надо большую взятку. Я спросила его, когда случайно встретила в Ташкенте в конце 20-х — мы с Котькой были там в ссылке, а он работал под чужой фамилией бухгалтером — неприметный старичок, больше всего боявшийся, что его узнают. Я спросила его — и он ответил: — Да я бы за Ревекку Яковлевну душу бы отдал, не только деньги. На каторге политические ее не любили, а уголовные души в ней не чаяли и готовы были идти за ней в огонь и в воду. С их помощью, она бежала в 13-м, в купеческом караване перешла Гоби, одетая молодым казачьим офицером, затем пробралась через охваченный войной Китай, и через Японию приехала в Штаты. Там она поучаствовала в работе ИРМ, по слухам, застрелила владельца шахты — но никто не знает, правда ли это, а когда земля стала гореть под ее ногами, уехала в Европу. Это был уже июль 14-го. Когда началась война, она не колебалась ни минуты — война войне, за буржуйские доходы проливают кровь народы! — и для меня это был глоток свежего воздуха. Ведь не только Павел стал социал-шовинистом… Ривка тогда сошлась с Камковым. Они вместе отстаивали интернационализм в эсеровской эмиграции — не только они, затем вместе вернулись в Россию. Как она выступала на наших митингах! Не как Спиридонова, нет! Из большевиков так выступал Володарский — сжато, язвительно, без всяких красивостей, все по делу. В 18-м, после Брестского мира она уехала на Украину — и оставалась там до самого своего конца. В 19-м она примкнула к борьбистам (2) — против контрреволюции нужен единый фронт с большевиками. Котька, бывшая большевичка, с ней спорила — тогда она уже не верила большевикам ни в едином слове. Поздней осенью 19-го Ривка — Ревекка Хаймович — командовала одним из отрядов повстанцев Висунской республики (3) — мужичьим воинством, восставшим против Деникина и шедшим за борьбистами. Белые выбили их из Висуни, они, огрызаясь, шли на север. Это была Украина 19-го года, война всех со всеми. Ривка поехала на разведку с отрядом в 10 бойцов, и увидела, как к штетлу подходят петлюровцы — их было 200. Ривка послала 2 бойцов за подмогой, а сама с теми, кто у нее был, пошла в свой последний бой. Когда подмога пришла, Ривка была еще жива, хотя в ее теле потом насчитали 19 пуль. — А форштинкн штетл! Форшолтене Йидн! (Вонючий штетл! Вонючие евреи!). Как я вас всю жизнь ненавидела — и за вас умираю. Дора плакала, не скрывая слез. В том времени Ривка прожила ее жизнь — один из вариантов ее жизни, наверное, не худший. — Когда я последний раз ее видела — летом 19-го, — тогда любая встреча могла быть последней — она сказала: — Если вдруг Дора жива и ты ее увидишь, передай ей спасибо. Благодаря ей, мне есть за что умирать. Дора уже откровенно рыдала, Лиза ее успокаивала, Маша, собирая силы, сказала: — Дора, рыдать будешь чуть после. У нас мало времени. О своей приближающейся смерти Маша говорила совершенно спокойно. Просто — до нее надо было успеть сказать то-то и то-то. — Ах да, еще Надежда Григорьевна. В 17-м она была черновкой, ее судили по процессу ПСР в 22-м, она тогда сказала — Маша ненадолго замолчала, вспоминая слова, которые некогда выучила наизусть: — «Когда мы говорим о том, что вы воскрешаете буржуазный строй, мы вовсе не говорим, что вы делаете это «без приобретений»… Приобретения будут, ибо революции всегда ведут народы вперед. Дело, которое будет сделано, будет исторически прогрессивным и исторически нужным, но от этого оно еще не становится социалистическим. Если бы вы всегда были партией новой русской буржуазии без социалистического ярлыка, мы меньше ополчались бы против вас. Но ведь вы, как первая партия, воплощавшая в жизнь идеалы социалистического строя, воздвигавшая тот строй, о котором десятилетиями говорили и писали социалисты, вы получили в свои руки весь социалистический капитал, который рабочее движение скопило в течение века борьбы. И если вы ухлопали его на буржуазное дело, есть ли предательство, равное этому?». (4) Мы с Котькой были тогда в Бутырках. Котька зло рассмеялась: — Как они сейчас хорошо заговорили? Если бы они так хорошо действовали в 17-м, и стали тогда воплощать идеалы социалистического строя! В 20-30-е мы с ней часто пересекались в ссыльно-тюремных странствиях. Как-то она рассказала, что в 20-м, когда ее арестовали, видела — отгадайте кого? — Мациевича. — Что? — Лиза и Дора присели. — Он был чекистом, хотя конечно, не под фамилией Мациевич. От этой информации Лиза почти была без сознания, на Дору напал приступ истерического хохота. А Маша продолжала: — Как, Вы с ними? — спросила Надежда Григорьевна. Он пресерьезно ответил: — Большевики — власть не божьей милостью, а божьим гневом и попущением. Кара за грехи России. Пока они крушат старый мир, я с ними, но в их новый мир я не верю. Он выпустил ее — она считала, он боялся, что она расскажет большевикам об его прошлом, но все могло быть сложнее… Он был странным человеком, Мациевич. Но бог с ним. Я должна успеть еще рассказать о Котьке. Ее арестовали в 9-м, всерьез и надолго. Дали каторгу, где она и была до 17-го года вместе со Спиридоновой и Измайлович. С ними она постоянно цапалась — при всем своем антибольшевизме по методу мышления она до конца жизни была не народницей, а марксисткой, объясняла необходимость немедленной социалистической революции структурой русского капитализма, а в 20-е и позже выдвигала теорию нового управленческого класса, порождаемого монополизацией капитала и идущего во всем мире на смену старой буржуазии. В 17-м она стала левой эсеркой, как и почти все мы. ССРМ 17-го был тенью ССРМ 6-го, хотя многие говорили, что будь в 17-м жив Медведь, история мира могла бы пойти по-другому. В 18-м Котька взорвала на Украине немецкого генерала. Ее страшно били — с тех пор она плохо слышала — и приговорили к смерти, но приговор должен был подписать кайзер, а кайзеру было не до нее. Ее освободила немецкая революция (5) Большевики предлагали ей вернуться к ним — Вы же старая большевичка, т. Глухарева, Вы ж еще с Красиным в 5 году работала — но из всех нас, кто дожил до 19-го, она была враждебнее всех к большевикам — задавили, сволочи, наш Октябрь — какое-то время была с анархистами подполья, затем у Махно, потом, с 20-го, сплошным потоком были аресты, ссылки, тюрьмы, лагеря. В 20-е все было лучше, чем позже. Не лагеря, а ссылки и политизоляторы, иногда ее даже отпускали лечиться под присмотром. Все стало хуже с конца 20-х, а с середины 30-х и подавно. Нас с ней судили в 36-м — левоэсеровский заговор в Черно-Смородиновке, известное дело, если бы в 37-м, то расстреляли бы, но в 36-м приговоры были мягче. Дали по 10 лет. Выпустили на поселение в 47-м, в 49-м — снова в лагерь и до 55-го. Ее здоровье было уже в руинах — и мое не лучше — она с трудом ходила, затем врачи нашли рак. И тогда она сказала мне: — Помнишь, в 1907-м ты хотела уйти к Лизе и Доре. Время пришло. Приехать сюда мы смогли только в прошлом году — мы долго искали, но ничего не нашли. Тогда там все было не так, как сейчас — недавно стали давать дачи, жизнь кипела, рабочие машиностроительного, мелких заводиков, служилая интеллигенция — все по выходным и вечерам с остервенением рыли землю. Котька смеялась: — Помнишь, большевики обещали избавить народ от идиотизма деревенской жизни? Они обезземелили крестьян, но превращают пролетариев в огородников. Так проще — люди будут думать не о судьбах мира, а о своих 5-ти сотках. И им можно платить мизер — нехватку до прожиточного минимума они будут восполнять продуктами с 5-ти соток. Тогда мы ничего не нашли. Потом ей стало совсем плохо, я забрала ее и уехала отсюда (мы жили в Калужской области), умирала она мучительно и долго, но говорила, что не о чем не жалеет. Перед смертью она приказала мне найти лаз самой — и я все-таки нашла! У Маши была радость солдата, чья смерть оказалась не напрасной. — А ты Маша, что было с тобой? — Да в общем-то все о себе я рассказала. И я тоже ни о чем не жалею. Лиза и Дора, не сговариваясь, думали об этом — Котька и Маша прожили другой вариант их жизни — не самый хороший вариант. Маша вдруг вспомнила: — Я же забыла рассказать про Казачка — Илью Проценко. Илья Проценко был самым младшим в их группе — 17-летний парень из Полтавской губернии, пришедший на заработки в Питер, работавший сперва половым в трактире, затем пошедший на завод и ставший сперва эсером, потом максималистом. — Его арестовали случайно в том же 7-м году, через месяц после вашей казни. О его связи с нами жандармы не узнали, поэтому дали всего-навсего ссылку за найденные у него прокламации. В ссылке он сдружился с большевиками. В гражданскую командовал полком в дивизии Примакова. Служил в РККА, его арестовали в 36-и, когда он командовал танковой бригадой. Ему повезло — в 36-м расстреливали меньше, чем в 37-м. Поэтому он выжил, хотя и провел в лагерях и тюрьмах 20 лет. Он приезжал к нам с Котькой 2 года назад, он объезжал тогда старых знакомых. Он рассказывался, как встретился со старым сослуживцем по дивизии Примакова, того не репрессировали, один его сын стал инженером, другой –директором завода, третий — преподавал истмат в Харькове. Они пили все впятером, и старый товарищ Казачка сказал своим сынам: — А что сынки, не видать вам было бы всего, что вы достигли, если бы в 20-м победили не мы, а Махно или батька Ангел (6) Это была правда, и Казачок пересказал нам ее с гордостью — жизнь прожита не напрасно, а чего добились вы? Котька была язва еще та, и ответила: — Слушай, когда ты в 1905-м шел в революцию, ты делал это для того, чтобы стать директором завода? Или, может, для того, чтобы директором завода стал твой сын? Позднее Лиза и Дора выяснили по Википедии, что Илья Проценко дожил до 98 лет, и успел, на свое счастье, умереть в 1988-м, не увидев всего последующего… А Маша сказала: — Да, еще. Кроме рукописи Павла, у меня еще есть рукопись Котьки и письмо для Ивана — он же где-то с вами? Лиза и Дора кивнули. — От Поли Самойленко, из 30-го. Мы были тогда в одном политизоляторе, только в разных секторах. Мы были почти согласны в оценке текущей ситуации и перспектив, но они с Котькой постоянно цапались. Котька считала, что большевики изначально были партией нового эксплуататорского класса, идущего на смену буржуазии — она нашла это у Махайского (7), но считала своим открытием — Поля же утверждала, что все пошло наперекосяк то ли в 19-м, то ли в 20-м — я уж не помню. — А где лаз во времени? — спросила Лиза. -Я не смогу объяснить. Я шла два часа назад мимо этих дач, вдруг повеяло той самой жутью, как тогда, я подумала — и решилась. Потом я лежала без сознания, встала, пошла куда-то и вышла на эту дорогу. Я знала, что найду вас, почему-то я это знала. Ну вот и все. Главное я сказала, на большее нет времени. Дайте я просто на вас полюбуюсь. Лиза и Дора, открывшие ей правду мира, оставались для нее высшими авторитетами, хотя она прожила такую жизнь, сравняться с которой их жизнь не могла — даже если бы они умерли тогда мученической смертью. На глазах Лизы и Доры стояли слезы, но они не истерили. Если не можешь спасти умирающего товарища, не мешай выполнить ему его миссию — и даже если можешь, все равно не мешай. Смысл жизни важнее жизни. Великая мораль войны. — А что сейчас в России? — повторила свой вопрос Маша, она уже впадала в забытье и не все помнила. Лиза ответила честно: — Капитализм и самодержавие. Хуже чем у нас. — Котька так и предполагала, что дальше будет еще хуже. Я спорила с ней…- Маша не объяснила своей позиции в тех спорах конца 50-х и сказала о другом: — Но ведь вы живы. Значит, ССРМ жив. Значит, ничего не кончено. На плечи Лизы и Доры легла тяжесть неимоверного груза. От них зависело, были или нет бессмысленными жизнь и смерть их товарищей. И вдруг Маша попросила: — Спойте нашу. Так легче будет умирать. Повторялось то, что было полтора месяца, 54 года и 111 лет назад, когда камера провожала Лизу и Дору на казнь. Только роли переменились — теперь пели, еле сдерживая слезы, сами Дора и Лиза: «Замучен тяжелой неволей…» Через несколько минут все было кончено. Лиза послала рыдающую Дору за товарищами, а сама осталась в карауле у тела Маши. Теперь она могла дать волю рыданиям и предаться мрачным мыслям — в присутствии Доры делать это ей не хотелось. Она все больше чувствовала себя командиром отряда — из двух человек — а командиры не плачут. Маша прожила ее жизнь — примерно это было бы с ней, если бы ее не казнили, а, например, заменили казнь каторгой. И жизнь эта была бы честной и осмысленной, но настолько жуткой, что петля в 1907-м была бы лучше. Великие надежды 17-го, огонь и буря 18-21-го, и дальше — крах всех надежд и 35-летние мытарства по тюрьмам, лагерям и ссылкам. И да, на этот путь Машу, Котьку и Лиду Аверьянову (ту самую, которой в 1908-м оторвало кисть руки и изувечило лицо при случайном взрыве — тогда ей было 18) поставила она, Лиза. С высокой вероятностью, не будь ее, Котька осталась бы большевичкой, а Маша и Лида ушли бы в частную жизнь. Их могли ждать другие трагедии — Лиза уже прекрасно знала, что без трагедий прожить в России первой половины 20 века было нереально, но это были бы другие трагедии, а за трагедии, которые достались им, ответственна она. Ривку Лиза не жалела — той повезло со смертью, хотя это везение она нашла сама. А вот Маша и Котька…. Еще Лиза задумалась над спором Казачка и Котьки в 59-м… В сухом остатке прогрессивные достижения от революции отчасти сводились к этому — крестьянские сыновья обрели возможность входить в новый правящий класс. Но ведь мы-то хотели уничтожить деление общества на классы! В последнее время она не раз спорила на эту тему с Антоном. Антон, когда прошел первый шок от ознакомления с историей СССР, неожиданно — и вполне ожидаемо для меньшевика — стал находить в Советском Союзе прогрессивные стороны. Да, это не был социализм, но социализм в начале 20 века было невозможно построить — если бы было возможно, его бы построили. Антон как марксист-плехановец отрицал роль случайности в истории. Да, не социализм, но прогрессивный капитализм с бурным ростом промышленности и рабочего класса, с увеличением продолжительности жизни, доступом к знаниям, 8-часовым рабочим днем, постепенно, но все же вводившемся социальным обеспечением. В любом случае это было лучше, чем тип капитализма, установившийся после 91-го года. А о социализме тогда могли мечтать лишь фантазеры вроде максималистов и большевиков. Иван горячился: — Да ты ж пойми, мы в 17-м не за это все кровь проливали! Это вы, меньшевики, были за культурный капитализм, мы ж социализма хотели! Отождествив себя с рабочей оппозицией, Иван чувствовал как рабочий-большевик, делавший революцию 17-го года, вынесший на своих плечах всю гражданскую, а к 21-му с ужасом увидевший, что все идет наперекосяк, и одних паразитов сменяют другие. Лиза спорила на другом уровне — в юности на дискуссиях с марксистами она была лучшим оратором неонародников Рязани: — Все это, Антон, так. Ты только объясни, почему весь этот советский пролетариат, куда более многочисленный, образованный и культурный, чем наш пролетариат, в 91-м с легкостью необыкновенной поверил самой примитивной буржуазной пропаганде и без боя отдал реакции все эти достижения твоего культурного капитализма? Куда делись идеализм, энтузиазм, чувство всеобщего братства, которые были у нашего пролетариата? Капитализм растлевает людей, и развитие капитализма означает и развитие у людей — в том числе у пролетариев — буржуазной психологии. Правы мы были, что капитализм нужно душить, пока он слаб, пока он не успел растлить душу трудового народа. Автор вынужден признать, что очень симпатичная ему в остальном Лиза не только не была марксисткой, но и была недовольна флиртом Чернова с марксизмом и отстаивала крайний субъективизм в социологии: — Сверх того, это вы, марксисты, вашей верой в некие объективные законы истории, существование которых ваш Маркс не доказал, с вашим отрицанием этической основы социализма уничтожили революционный дух народа, развратили и обуржуазили пролетариат и еще больше развратили русскую интеллигенцию, которая сейчас поголовно стоит на цыпочках перед Чумазым. Сергей отмалчивался. Лиза была права, но мысль Антона, что сухим остатком от всего революционного героизма, энтузиазма и самопожертвования оказалась победа прогрессивного капитализма, опровергнуть она, к сожалению, не могла. Совершенно неожиданно кое в чем симпатии к СССР начал высказывать Митька Грек. Симпатии эти касались, правда, только одной области, но они были. Митька был разносторонен, и анархия была главным, но не единственным интересом его жизни. Еще его интересовал, например, футбол. И внезапно советский футбол 1950-60-х стал вызывать его симпатии. Узнав от Николая Егоровича о состоянии мирового футбола 2010-х, Митька пришел в ужас. Дворовая бескорыстная игра исчезла, игроки получали огромные деньги, а парни, вместо того, чтобы самим гонять мяч, пялились на них, пили пиво и проламывали друг другу головы. Митька понимал, что советский футбол середины 20-го века тоже был очень далек от идеала бескорыстной уличной игры, но все же, по его мнению, сохранял какую-то связь с этой последней. С подачи Николая Егоровича он стал болельщиком советской сборной 56-го и 60-го годов, ее лучших побед — и болельщиком «Спартака» времен Нетто и Симоняна. Для Николая Егоровича это была его молодость, в которой все слилось — XX съезд, оттепель, полет в космос, — и Олимпиада-56 и Чемпионат Европы-60. Митька же просто уходил в чужое прошлое, не зная, чем для души заняться в настоящем. Антон растолковывал ему, что футбол — выдумка буржуазии с целью отвлечь внимание пролетариата от классовой борьбы, Митька не спорил, но от своей страсти не отказывался…. Но мы слишком далеко отошли от Лизы, сидящей в карауле у тела Маши Савельевой… Через два часа появилась Дора со всеми остальными — даже с Николаем Егоровичем. У Маши были при себе документы — советский паспорт, выданный после освобождения из лагеря, но, чтобы не вызывать вопросов, похоронить ее решили в лесу, в месте, где никто не увидит. Снова пели «Замучен тяжелой неволей» — и последним счастьем Маши было то, что «нет, враг над тобой не глумился, кругом тебя были свои». На могиле повесили табличку: «Мария Савельева (1890-2018), член ССРМ и ПЛСР». Лиза приняла решение — хотя и очень первичное — предложила его на обсуждение Доре, и та сразу же согласилась. Часть их разговора случайно услышал Антон — и высказал готовность до определенного момента участвовать в предприятии. Комментарии: 1). Молодой большевик Маяковский содействовал знаменитому удачному побегу из тюрьмы Климовой и ее соратниц. 2). Борьбисты — часть ПЛСР на Украине, в 1919 году высказавшаяся за союз с большевиками. Были сильны прежде всего на юге Украины. В 1920-м большинство борьбистов вступило в большевистскую партию. 3). Висунская республика — на юге Украины осенью 1919 года. 4). Это — слова Евгении Ратнер на процессе ПСР в 1922 году. 5). В биографии Котьки есть много общего с биографией левой эсерки Ирины Каховской, но все же Котька — это не ее беллетризированный портрет. 6). Этот разговор в конце 1950-х — из воспоминаний большевика Ильи Дубинского, воевавшего в Гражданскую в дивизии Примакова. 7). Ян-Вацлав Махайский считал интеллигенцию новым эксплуататорским классом, а марксизм и анархизм — идеологиями, оправдывающими стремление этого класса эксплуатировать рабочих.