Роман о шестерых не повешенных

Но прежде чем говорить о Лизином решении, нужно рассказать кое о чем еще. Рукопись Котьки под названием «Новый эксплуататорский класс» взялся изучать Антон. Видно было, что идеи продумывались много лет, но записано все было уже после лагеря, в конце 50-х. По мнению Котьки, везде в мире на смену привычной буржуазии шел новый эксплуататорский класс, чья сила основывалась на обладании не собственностью, а властью. Большевизм-сталинизм, фашизм, социал-демократия и даже Новый курс Рузвельта были разными формами движения к власти этого нового класса. Дело кончится тем, что капитализм сменится новой эксплуататорской формацией, в которой будут противостоять лишенные власти рядовые работники и класс управленцев-организаторов производства. Задача социалистов в этих условиях — своим действием и примером поднимать трудящихся на бунт против государства и нового эксплуататорского класса (1). Антон сказал, что в прошлой жизни — все они часто употребляли этот оборот, когда говорили о себе до утра 11 июля 1907 года — что-то подобное он читал у Махайского, хотя были какие-то нюансы, каких он уже не помнил. По мнению Антона, Котька, судя по ее рукописи, обладала последовательным мышлением — слишком последовательным. Она видела только одну тенденцию и не замечала другие. К 2018 году реальность не подтвердила прогноз Котьки. Капитализм восторжествовал во всем мире, буржуазия праздновала триумф, этатистские диктатуры 20 века, за исключением реликтов вроде Северной Кореи, исчезли в никуда. Но что будет, скажем, в начале 22 века, и не начнется ли снова этатистский прилив, никто знать не мог. Сергей, как легко догадаться, занялся изучением рукописи Павла. Рукопись почти сплошь состояла из формул, чернила во многих местах почти выцвели от времени, в середине было вырвано две страницы — в далеком 1918-м, в Питере пришедшие к Маше левые эсеры приняли тетрадь за обыкновенную тетрадь по физике, и выдрали две страницы на самокрутки. По счастью, она вернулась вовремя, чтобы спасти остальное. Почерк Павла был весьма своеобразен, но Сергей в свое время к нему привык и прочитал начало. «Вопрос об овладении временем имеет важнейшее значение для революционного социализма. Исходя из этого, мы считаем, что….» — дальше шли бесконечные формулы, иногда с помарками, и в конце стояли слова «Исходя из этого, мы считаем существование ходов во времени теоретически доказанным. Дело за малым — за эмпирической проверкой». Перечитав тетрадь 8 раз, Сергей понял, что понимает лишь одну десятую. То, что лежало перед ним, могло быть величайшим достижением науки, а пропавший без вести в 1915-м Павел Овчинников мог оказаться ученым крупнее Ньютона и Эйнштейна вместе взятых (не зря его кличка была «Лобастый»). С другой стороны, в вычислениях Павла могла быть ошибка — и не одна. В любом случае его вычисления нужно было проверить, для чего сперва толком расшифровать. И разгадка тетради Павла (как Маша сумела сохранить ее во всех превратностях своей судьбы — так и осталось тайной) стала смыслом жизни Сергея. После появления Маши Савельевой Сергей с осторожностью обошел Защербанские дачи. Никакой жутью нигде не веяло. По словам Николая Егоровича, случаи исчезновения людей в районе Защербанских дач имели место, но все они находили естественное объяснение. Кто-то, взяв на грудь, полез купаться в пруд, и утонул, кого-то зарезали, чтобы отобрать ведерко яблок и т.п. Самым загадочным было, конечно, исчезновение поехавших отдохнуть с телками в далеком 1995 году Васьки Хромого и 3 бойцов его защербанской бригады. Загадка объяснилась только 2 года назад, в 2016, когда случайно были найдены 4 мужских скелета с простреленными черепами. Кустаревские тогда ставили под свой контроль весь город, и, справившись с центровыми, добрались до защербанских. Судьба телок осталась непонятной, и вряд ли в ней было что-то хорошее, но их исчезновению были вполне естественные причины. Сергей искал лаз во времени без особого энтузиазма еще и потому, что принципы работы лаза были совершенно непонятны. У него не было никакой уверенности, что, снова провалившись во времени, он не окажется у гостеприимных динозавров или, скажем, в конце 25 века, где может быть такой адский ад, что даже начало 21 века покажется идиллической утопией. Мы провалились 11 июля 1907 года и вынырнули 11 июля 2018 года. Маша оказалась здесь 25 августа 2018 года, исчезла она из своего времени в 1961 году и, судя по ее летней одежде, можно было, хотя и без всякой точности, допустить, что она попала в лаз 25 августа 1961 года. Это были все достоверные факты, а Сергей, как ученик Маха, доверял фактам и только им. Почему мы попали в 2018 год, а не, скажем, в 1937-й, почему Маша, попав позже нас больше чем на полстолетие, вынырнула все в том же 2018 году — фактов для решения этой загадки у Сергея не было, поэтому он решил сконцентрировать внимание не на поисках лаза, а на изучении тетради Павла… Иван между тем читал письмо Поли. Приводить его здесь мы не будем — оно было слишком длинным и сумбурным. Поля писала его в никуда, будучи почти уверена, что Ивана давно нет в живых — если бы он был жив, то не мог бы не проявиться в 17-м году. Поэтому письмо представляло собой скорее политическую автобиографию рядовой провинциальной большевички, в 20-м году примкнувшей к самой непримиримой и идеалистичной группировке большевиков — децисты были почти столь же непримиримы и почти столь же идеалистичны, как и максималисты, а это говорит о многом. Политическая автобиография перемежевывалась лирическими отступлениями и рассказами о своих мужчинах — Поля оправдывалась перед Иваном, что изменила его памяти. На самом деле с Иваном они даже не успели объясниться, не говоря о большем. Все трое ее мужчин были большевиками. Первый («я сошлась с ним в 11-м, когда поняла, что ты не вернешься») умер в ссылке в 16-м, второго расстреляли белые в Сибири в 19-м, с третьим Поля окончательно порвала в 26-м, когда он отступил от децизма и капитулировал перед Сталиным. Иван не стал узнавать его дальнейшую судьбу, но был уверен, что едва ли этот капитулянт пережил 37-й год. Также в письме содержалась оценка сталинской диктатуры как режима первоначального капиталистического накопления, как в Англии 16 века, только хуже («верно написал Тимоха (2) в своих тезисах: В Англии овцы сожрали людей, а у нас бюрократы сожрали и людей, и овец»), рассказывалось о дискуссиях среди децистов, было ли бы все иначе, если бы был жив Ильич, или все пошло наперекосяк еще при жизни Ильича, и содержалась резкая оценка троцкистов как сталинского охвостья, обделенных бюрократов, озабоченных не проблемами рабочего класса, а ростом капиталистической промышленности («знаешь, Ваня, именно Преображенский (3) дал идейную основу сталинской коллективизации. Я помню его по Уралу, знаю, что он смел и честен, он — не Каганович, но тем хуже»). Также говорилось, что самыми дорогими воспоминаниями Поли — она знала, что больна туберкулезом и проживет в политизоляторе недолго, но вела себя до конца непримиримо — останутся он, Иван, и «наш Октябрь» — в 17-м Поля была на Урале…. Иван перечитывал это письмо из ушедшего мира раз за разом, на его глазах стояли слезы… Теперь нужно вернуться к лизиному плану. Он был прост и логичен. Мы попали в общество капитализма и самодержавия. Не может быть, чтобы в этом обществе не было социалистов и революционеров. Конечно, мы можем начать действовать сами, как именно — не понятно, действовать, скорее всего, лучше не в Павловске — по понятным причинам, но это — в крайнем случае, если не найдем уже имеющиеся организации. Тем более, есть такое чудо техники, как Интернет, в котором все мы уже более или менее освоились, и в котором существуют разные социалистические сайты и паблики. Раньше мы натыкались на них случайно, теперь, когда мы уже разобрались с азами как нашего нового мира, так и его техники, нужно начинать целенаправленный поиск. Ищущий — обрящет. Конечно, опыт с Джейн получился провальный, но мало ли идиотов было в наше время? Один пример ничего не доказывает. Тут свои пять копеек вставил Митька: — Прошу прощения у почтеннейших дам, но в нашем новом мире в таких случаях говорят: — Один раз — не пидорас! Все заржали, а Лиза с пресерьезнейшей миной ответила: — Знаешь, о, дите Молдаванки, что сделала бы с тобой Джейн за такое дискриминирующее высказывание? Усвоивший азы нового мира от Нади Митька нашел что ответить: — Она сделала бы меня трансгендером, проще говоря, кастрировала бы. И начались поиски. Антон, собственно, начал их самостоятельно чуть раньше. Его интересовали прежде всего социал-демократы. Никаких социал-демократов в духе своей РСДРП он не нашел, и был крайне поражен, когда узнал, что в соседней Украине в 2000-е годы социал-демократическая партия была выгодным бизнес-проектом крупнейших украинских капиталистов той эпохи (4) Зато он нашел вк группу «Мартовцы». Но, поизучав ее и попереписывавшись с админами, ему пришлось разочароваться — хотя и по-другому. Паблик вели несколько юных марксистских дарований. Их вождь некогда не поделил девушку с другим юным марксистским дарованием — админом паблика «Большевики» и создал свой паблик в пику ему. В идеологии РСДРП они не разбирались и пропагандировали как панацею кооперативизм в стиле Туган-Барановского — мол, кооперативы постепенно вытеснят капиталистов. Против кооперативов как таковых Антон, как и другие меньшевики, ничего не имел, но считал их не панацеей, а лишь подсобной областью рабочей борьбы. Кооперативы важны, но главную задачу — овладение рабочим классом средствами производства — они не решают. Прочитав на паблике «Мартовцы» статью о том, что в мире насчитывается 1 миллиард цивилизованных кооператоров, и они семимильными шагами идут к социализму, Антон удивился. Это совершенно не отвечало сложившемуся у него образу его нового мира. Поизучав статистику, Антон написал критику на статью «Мартовцев». В критике на основании статистических данных доказывалось, что кооперативы в мире если и контролируют средства производства, то в пределах статистической погрешности, и что рабочий класс должен бороться за власть и обобществление собственности рабочими организациями. Если же этого не произойдет, тогда сбудется замысел буржуазии — и Антон привел длинную цитату одного буржуазного автора, в которой говорилось, что если рабочих до сих пор били бичами, то теперь этих скотов надо бить скорпионами. Ответ «Мартовцев» был великолепен. Отвечавший не прочитал статью Антона, только пробежал ее по диагонали, и приписал позицию цитируемого автора самому Антону. Позицию он считал верной, но недостаточно радикальной — рабочих надо бить не скорпионами, а связками гадюк, — чтобы эти тупые скоты побежали с уничтоженных неолиберализмом заводов в кооперативы. Сказать, что Антон был поражен — это ничего не сказать. В его время если бы было доказано, что некий автор, споря с другим, принял цитируемую этим последним чужую мысль за мнение оппонента, то так ошибшийся либо застрелился бы, либо навсегда ушел из публицистики. «Мартовцы» же, когда он указал на их ляп, и ухом не повели, ответив просто: «Дядя, это же Интернет» (7). После этого он все про них понял — и про них забыл. Вскоре он натолкнулся на другую социал-демократическую группу, Социал-демократическое движение (СДД). Эта группа отстаивала важность борьбы за права угнетенных ЛГБТ. Антон сперва не понял, что это такое, и подумал, что речь идет о какой-то особо угнетенной группе пролетариата — что-то вроде повязанных пережитками крепостного права горнозаводских рабочих Урала в начале 20 века. Сверх того, лидер СДД был ортодоксальным иудеем — и гордился этим. Антон, как и большинство социалистов его эпохи, был атеистом, и как все социалисты его эпохи — антиклерикалом. Бундовцы видели в иудаизме пережиток феодального прошлого, тормозящий прогресс еврейского народа. Нам не надо ни попов, ни раввинов! Теперь же люди, считающие себя наследниками РСДРП и Бунда, боролись за права ЛГБТ и одновременно соблюдали все обряды иудаизма. Когда Антон узнал пословицу «Плюрализм в отдельно взятой голове — признак шизофрении», он решил, что она относится и к этому случаю. Как и полагается меньшевику, заинтересовался Антон и современным состоянием профсоюзов. Про официальные профсоюзы — преемников советских– он понял все быстро и сразу. Однако, к его немалому удивлению, и независимые профсоюзы вовсю пропагандировали «социальное партнерство» и сотрудничество рабочих с «работодателями». Один из ведущих идеологов независимых профсоюзов написал возмутившую Антона статью, что первыми настоящими рабочими организациями в России были зубатовские общества. Они, мол, были независимыми от интеллигенции, стремившейся завлечь рабочих на ложный путь борьбы за социалистические бредни. — Ага, независимы от интеллигенции, но зависимы от охранки, — прокомментировал Антон. В прошлой жизни на борьбу с зубатовщиной он потратил много труда и нервов. Наверное, Антон все же попытался бы связаться с независимыми профсоюзами, но счастливый случай избавил его от затрат бесполезного труда. Рыская по левацким сайтам, пабликам и форумам, Антон натолкнулся на страницу давным-давно отошедшего от активного участия в политике, а 10 лет назад возглавлявшего одну из троцкистских групп Ивана Непрошибаева. Сейчас Непрошибаев в свободное время изучал философию Плеханова. На этом они и познакомились. Дальше их переписка стала охватывать и другие сюжеты, и Антон спросил Непрошибаева, что он думает о независимых профсоюзах. Автор не утратил надежду, что его станут читать целомудренные читательницы, поэтому ответ Непрошибаева здесь воспроизведен не будет. Антон попросил разъяснений — и Непрошибаев рассказал свою историю. Рассказал, как 10 лет назад он решил, что именно независимые профсоюзы станут авангардом борьбы за социализм, отказался от карьеры и пошел работать на завод, чтобы создавать там организации независимых профсоюзов. Сверх того, он, Непрошибаев, как последний идиот, работал на профсоюзы и делал для них бесплатно то, что другие делали за деньги, в частности, сделал для профсоюза сайт. Кончилось все тем, что когда он решил, что сделал для профсоюза достаточно, чтобы получить моральное право высказывать свое мнение, и высказался против намерения профсоюзного руководства лечь под проходимческую провластную партию, его вышвырнули из профсоюза. Собрание, на котором решался вопрос об его исключении, было вскоре после окончания его рабочей смены. Чтобы успеть, Непрошибаев не стал переодеваться и пришел на собрание в своей промасленной рабочей спецовке. Чистенькие и прилизанные платные органайзеры в пиджаках и галстуках повели носом, а руководитель профсоюза брезгливо изрек, что за одно такое неуважение к профсоюзным порядкам надо исключать без разговоров. После этого Непрошибаев мог говорить о профсоюзах только с помощью ненормативной лексики… Через два дня Антон узнал в Интернете о второй подобной истории. Только она случилась недавно, и конец у нее был еще более трагический. Левый активист, вышвырнутый из профсоюза при тех же обстоятельствах и по тем же причинам, что и некогда Непрошибаев, из-за нервного срыва ушел в запой, допился до белой горячки и выпрыгнул с девятого этажа. Один случай мог быть случайностью, но два случая — уже тенденция. Антон понял это и стал относиться к профсоюзам начала 21 века с неожиданным для меньшевика скептицизмом, хотя альтернативу им пока не видел. Свои поиски он решил сконцентрировать на политических группах. И с ним был согласен Иван. Сталинизм вызывал у всех наших героев отвращение, поэтому сталинистские организации они игнорировали. Не было ни меньшевиков, ни рабочей оппозиции, поэтому Антон и Иван — оба с неохотой — обратили свое внимание на троцкистские группы. Большинство из них, как и Джейн, были повернуты на всем новом и прогрессивном — вплоть до борьбы за права крокодилов в террариуме, однако в своих поисках Иван и Антон натолкнулись на Пролетарскую партию, которая игнорировала права крокодилов и высказывалась за интересы рабочего класса. Пролетарская партия имела свои организации на всех заводах Москвы и на двух третьих заводов России. Она устраивала весьма радикальные забастовки, многие из которых были успешными. В общем, это была новая РСДРП. Правда, образу новой РСДРП противоречили фоточки, которые Пролпартия выкладывала после всех своих мероприятий. На фоточках было по несколько десятков лиц старшеклассников — в основном парней, но иногда мелькали и милые девичьи мордочки с зелеными волосами — и 3-4 мужика постарше. Сперва Иван и Антон были жутко возмущены такой деконспирацией своих сторонников. Как можно выкладывать фотографии членов партии в условиях буржуазной диктатуры? Это что, мы в нашем «Щербановском социал-демократе» должны были выкладывать фотографии собраний нашего комитета? Но затем Иван с Антоном все поняли. Кажущаяся деконспирация была высшей формой конспирации. Жандармы видели рожицы старшеклассников — и не принимали Пролпартию всерьез, а в это время в глубоком подполье рабочие мужики из Пролпартии неустанно готовили социалистическую революцию. Правда, Антон был возмущен такими методами работы: — Как можно так подставлять зеленую молодежь? Их же всех пересажают. А они еще и пороха не нюхали… — Ничего, посидят — и пороха понюхают, и тюремную парашу, тогда, может, кто из них революционером и станет, — при всех своих хороших качествах Иван еще в прошлой жизни был напрочь лишен жалости к играющим в революцию детишкам из хороших семей. К не играющим, а платящим за революционные убеждения своей жизнью, отношение его было иное. Иван и Антон списались с Пролпартией. Оказалось, что ее организации нет не только в Павловске, но и в Краснозаводске (наверное, провал у них недавно был здесь, — предположил Иван), и поэтому она весьма заинтересована в сотрудничестве с внезапно проявившимися товарищами из этого региона. Антону и Ивану предложили вступить в Пролпартию, но они ответили, что скоро поедут в Москву, узнают все на месте, и тогда примут решение… Лиза же с Дорой, приняв Пролпартию на заметку (в крайнем случае, мы будем работать, как в 6-м — и я с Вами — это Митька Грек — а этим давать часть трофеев на организацию стачек), продолжали шерстить Интернет в поисках чего-то похожего на ССРМ, а на худой конец — на ПСР. Скоро они уже знали, что в их новом мире эсерами себя называли члены одной проходимческой провластной партии. Лиза, которой стало обидно за Балмашева и Каляева, предложила показать им, кто такие эсеры, но Дора резонно заметила, что пуль в ее смит-вессоне мало. Чем дальше шли поиски, тем Лиза все больше мрачнела и сваливала их продолжение на Дору. Отвращение у нее вызывало не столько даже содержание левых пабликов и дискуссий на них, сколько форма. Наша любимая героиня не была жеманной барышней и знала ненормативную лексику. Как могла ее не знать девушка, выросшая в русской деревне? Она и сама иногда прибегала к ней — особенно, когда промазывала, стреляя в четвероного или двуногого пожирателя народного труда. Сама по себе ненормативная лексика ее бы не оттолкнула — если бы кроме нее, за душой было бы что-то другое. Чем дальше, тем больше Лиза убеждалась, что ничего другого у спорящих за душой нет. У нее формировалось убеждение, что спорящие не пытаются решить какие-то вопросы, а изливают друг на друга раздражение, вместо того, чтобы излить его на эксплуататоров. Это был суррогат политической борьбы — шедшие в левое движение боялись оторваться за свои беды на эксплуататорах и отрывались друг на друге. Содержание дискуссий обычно было столь же убогое, сколь и форма. Никаких народников не было — хотя Лиза не теряла надежду их найти — но и споры марксистов были запредельно бессодержательны. Спорили в основном о Сталине и Троцком, причем быстро становилось понятно, что спорящие не знают почти ничего ни о том, ни о другом. Лиза сказала Доре, что это похоже на то, как если бы мы спорили с Черновым не о том, что делать в 1905-м году, а о том, кто был прав в 1825-м — Пестель или Никита Муравьев. Кто такие Пестель и Никита Муравьев, Дора не знала или забыла, но мысль поняла. Как действовать в начале 21 века, как в условиях специфического рантьерского капитализма, исчезновения общинного крестьянства и социалистической интеллигенции и ослабления промышленного пролетариата готовить социалистическую революцию, этот вопрос практически никого не интересовал. Часть спорящих повторяла догмы марксистов начала 20 века — эти догмы и тогда не нравились Лизе, но тогда под ними все же были определенные фактические основания. Другая часть гонялась за последним писком моды и отстаивала права гадюк в террариумах. Чем дальше, тем больше исчезала культура чтения. Если бы Маркс написал «Капитал» сегодня, его никто бы не прочитал. Смешная картинка, а под ней несколько абзацев — это был самый популярный вид агитационного материала. Культуру чтения сменяла культуру просмотра — и книгочейку Лизу это печалило. Маркса не читали, Михайловский и Чернышевский были забыты напрочь, зато имена популярных ютьюберов были на слуху. Ютьюберы с шутками и прибаутками рассуждали по 15 минут о тривиальных вещах — и просили донаты. Лиза тосковала по миру толстых журналов, по оказавшему на нее в ранней юности огромное влияние «Русскому богатству» (8) и даже — никто бы не поверил — по леволиберальному «Вестнику Европы». Это были не ютьюберы. Лиза грустила все больше и больше, тем более, что начиналась осень, а осень она не любила. Дора даже не знала, как ее утешить, и все больше интенсифицировала поиски. Как-то раз они остались в квартире Николая Егоровича вдвоем. Сам Николай Егорович устроил Митьке экскурсию на развалины павловского футбольного стадиона — наш Коллизей! , Иван мастерил что-то у Марфы Игнатьевны, Сергей изучал физику в читальном зале библиотеки, а Антон забивал козла и рассуждал за жизнь с мужиками. Дора сидела за компом, Лиза же пристроилась на диване и пробовала для душевного успокоения наконец-то дочитать томик Пелевина. Как ни странно, от чтения Пелевина ей становилось еще хуже. Время от времени Дора выходила курить на балкон — Дорочка, сердечко мое, курила бы ты поменьше. Если ты умрешь от рака легких, мне придется застрелиться из твоего смит-вессона — после этих слов Дора всегда клялась и божилась, что скоро вообще бросит, но затем начинала смолить по-прежнему. Итак, Дора сидела за компом, рыская по системе ссылок, Лиза читала Пелевина — и вдруг Дора заорала: — Нашла! Я нашла! Глаза ее горели, лицо стало даже более прекрасным, чем когда она сказала при Джейн, что любит Лизу. Она пустилась в пляс, и ее танец комбинировал черты всех танцев мира. Не понимавшая, что происходит, Лиза тоже пустилась в пляс, Дора обняла ее — и они предались такому бурному и страстному лесбийскому сексу, описать который не может даже извращенное воображение автора. Когда они, наконец, встали и привели себя в себя, Лиза спросила: — Так кого же ты нашла? — Да нас же! Или почти нас. Она взяла Лизу за руку и подтащила к компу. На открытой странице виднелся оформленный в черно-красные тона сайт. Сверху, на шапке большими буквами было написано: САЙТ СОЮЗА РЕВОЛЮЦИОННЫХ СОЦИАЛИСТОВ-МАКСИМАЛИСТОВ (СРСМ). Лиза схватилась за сердце и стала медленно оседать. Последним, что она услышала, было: — Лизонька, счастье мое, ты только не умирай. … Комментарии: 1). Независимо от Котьки к этой теории в середине 20 века приходили некоторые другие марксисты, например, итальянец Бруно Ридзи. 2). Тимоха — лидер децистов старый большевик Тимофей Сапронов. 3). Теория «первоначального социалистического накопления», выдвинутая крупным марксистским экономистом, вторым после самого Троцкого лидером троцкистов Евгением Преображенским (1886-1937) действительно давала обоснование сталинской политике «построения социализма в одной стране». И действительно, Преображенский был смел и честен. 4). Социал-демократическая партия Украины (объединенная) — СДПУ (о) 7). Если вдруг эта книга попадет в руки читателя, имеющего счастье ничего не знать о современном «левом движении», этот читатель должен иметь в виду, что даже самые невероятные и неправдоподобные эпизоды в описаниях оного движения не выдуманы автором, а взяты из живой жизни: — Я правду о тебе порасскажу такую, Что хуже всякой лжи. 8). «Русское богатство» — легальный народнический журнал.