Роман о шестерых не повешенных

Наконец, тронулись в путь. Свой смит-вессон Дора, узнав о металлоискателях, все же оставила в укромном месте, хотя и подумала, что в будущем этот вопрос так или иначе надо будет решать. Ехали двумя группами — максималисты отдельно, марксисты отдельно. Так было надежнее. Максималисты выехали с расчетом, чтобы оказаться в Москве за два дня до съезда СРСМ. Лиза хотела перед съездом сгонять в Рязань — и если получиться, то в свою деревню. Про судьбу своих родителей она толком так и не знала. Поэтому, приехав в Москву, они сразу же направились в Рязань — посмотреть Москву мы еще успеем. Дора была грустна — ей-то было ехать абсолютно некуда, от ее Пинска и Белостока не осталось совсем ничего. К тому же без смит-вессона она чувствовала себя так, как если бы ей пришлось ходить по улицам в чем мать родила. Рязань, конечно же, давно не была Рязанью начала 20 века, тем не менее в центре оставалось много старых зданий, некоторые Лиза вспоминала. Был и парк над Окой. Она рассказывала Сергею и Доре воспоминания своего детства, Сергей почти не слушал, разгадывая очередную формулу из тетради Павла. Альметьевка (она же — деревня Красноколхозная) находилась недалеко от Рязани, поэтому доехали быстро. К 90-м годам деревня почти исчезла, но затем в ней стали строить коттеджи представители верхов среднего класса, поэтому деревня существовала, но уже в совершенно новом качестве. О судьбе живших в начале 20 века бывших владельцев деревни, разумеется, никто ничего не знал. Это вам — в Рязанский музей. Лиза не смогла даже найти их помещичий дом. Он уже и в ее детство был достаточно ветх, в 20–30-е годы, как ей все же сказала старушка — одна из немногочисленных уцелевших старожилов, в нем были одновременно школа и сельсовет, но в 50-е годы разваливающийся дом снесли, после того, как обвалившийся кирпич чуть было не убил председателя колхоза, на его месте построили совершенно новое здание. Лиза отвернулась, чтобы товарищи не увидели ее слез. Дора отвела ее в сторону — и они поплакали вместе. От детства обеих ничего не осталось. Сергей продолжал разгадывать формулы из тетради Павла и ничего не заметил. В прошлой жизни их объединило с Лизой общее дело, теперь его не было. Они вернулись в Рязань. В музее Лиза узнала все, что ее интересовала. Дочь Альметьевых, Елизавета, ушла в революцию («чего ей не хватало! Нет, чтобы замуж выйти и детей рожать! Поветрие что ли, такое было!») и ее повесили в Павловске вместе с ее бойфрендом — кем? — спросил Сергей, он плохо понимал тонкости современной культуры — и несколькими другими экстремистами, среди которых была и некая роковая еврейка, по мнению экскурсоводши, регулярно читавшей патриотическую прессу, повинная в несчастной судьбе невинной дворянской девушки. Дора улыбнулась и толкнула Лизу локтем. Экспкурсоводша сказала: — Не принимайте на свой счет, я против евреев ничего не имею, но вот жиды… Дора при всем фанатизме умела сдерживаться. Мать несчастной дворянской девочки умерла через год после ее казни — день в лень. Умирала она счастливая, надеясь сразу же встретить дочь в раю. А вот Павел Андреевич Альметьев прожил до 1928 года. Арендную плату с крестьян он снизил до сугубо символической, и попытался с душой уйти в пчеловодство. В гражданской войне он не участвовал, да никто от него этого не ждал — он был сильно немолод, но все его симпатии, как ни странно, были на стороне красных. В них он видел Божью кару за грехи царской России. В начале 20-х он некоторое время даже преподавал на рязанских курсах Всеобуча. Сверх того, он продолжал пасечничать и учительствовал в сельской школе. Крестьяне продолжали его любить и горой вставали на защиту, когда старика пыталось допечь большевистское начальство из города (1). Он почти успел написать воспоминания, опубликованные в 2011 году тиражом 100 экземпляров, но в Интернете их нет. Их можно поискать в библиотеках крупных городов — без большой гарантии успеха. На всякий случай, Лиза зашла в Рязанскую библиотеку и после всяких переговоров сумела сделать ксерокопию с воспоминаний своего отца. Но прочитать их он решила позже, в спокойной обстановке. Особых поводов переживать у Лизы не было — судьба ее родителей сложилась настолько хорошо, насколько было возможно в России первых десятилетий 20 века. Теперь мы оставим на время товарищей максималистов и расскажем об Иване и Антоне. Вождь Пролпартии т. Твердохлебов предложил им встретиться прямо на его квартире. Проверив, нет ли хвоста, Иван и Антон добрались благополучно. Проверяли они зря, потому что адрес т. Твердохлебова указывался в качестве контактного адреса Пролпартии на всех номерах ее газеты «Пролетарская мысль» — и кому надо, его прекрасно знали. В квартире было накурено, хоть топор вешай, некурящему Антону было неприятно, но в лондонской штаб-квартире «Искры», где проживали Мартов и Засулич, он видел и не такое. По углам валялись стопы непроданных газет «Пролетарская мысль», доходившие почти до потолка. Название газеты было неприятно Антону куда больше, чем табачный дым — при всем своем меньшевизме, «Рабочую мысль» он не любил, и в период разгула экономизма был сторонником группы «Рабочее знамя». Кроме самого т. Твердохлебова, в квартире были жирный бородатый мужик — руководитель одной из провинциальных организаций Пролпартии, и два юных прелестных создания лет 17-ти, одно из созданий было одето только в обернутый вокруг тела флаг Пролпартии, на другом, кроме трусиков, все же была драная майка. Использование красного знамени, красного от пролитой рабочей крови, в качестве обертки на девичьем теле нашим героям не понравилось, Иван даже буркнул «В наши времена такого не было» — девушка захихикала, приняв Ивана за какого-то пролетарского старпера из 2015-го или даже 2011-го года. Разговор не складывался — и по уважительной причине. Т. Твердохлебову и его соратникам было не до гостей. Пролпартия переживала 9-й по счету раскол, и за день до визита наших героев презренные оппозиционеры, эти агенты охранки, сумели уворовать партийные знамена. Они пришли на квартиру т. Твердохлебова, когда его не было, и сказали его жене, плохо разбирающейся в политике и сбившейся в понимании, в какой момент кто-то из соратников ее мужа становится врагом, что т. Твердохлебов поручил им забрать знамена: — Забирайте, хоть квартира освободится. Так Пролпартия потеряла знамена. Света — одетая в последнее уцелевшее знамя, она обернулась им как герой-знаменосец из советских фильмов об отступлении 41 года, а вовсе не с другой целью — твердила т. Твердохлебову: — А вот будь я твой женой, я бы так никогда не сделала, и знамен бы не отдала. Света была не московская, жилья и прописки у нее в Москве не было, а ей хотелось. Твердохлебов поцеловал ее, но ничего не ответил. Возлюбленных у него было много, а жена одна, и менять ее он не собирался. Света была сложнее, чем могут подумать циничные читатели. Естественный прагматизм — ее родители сгорели по пьяни, когда ей было 14, и она должна была выживать во враждебном мире и выживала, не опускаясь до прямой проституции — сочетался у нее с партийным фанатизмом. Прибившись случайно к Пролпартии на митинге, она была верна партии и т. Твердохлебову до конца. В чем-то она была похожа на Дору — так обезьяна похожа на человека. При прошлом, 8-м, расколе Пролпартии, Твердохлебов обвинил одного из вождей тогдашней оппозиции, Виктора Мазаева, в том, что тот является агентом охранки. Виктор пришел на собрание, где обсуждались обвинения в его адрес — у него голова шла кругом, еще вчера он боготворил Твердохлебова и не ожидал, что разногласия в вопросе об оценке событий в Венесуэле могут стать поводом для такого обвинения. Твердохлебов не пустил его на собрание, которое происходило в его, Твердохлебова, квартире — моя квартира, кого хочу, того и пускаю. Когда Виктор Мазаев уже вышел из подъезда, мимо него пролетело что-то железное. Это Светка запустила в него дуршлагом с балкона. Виктор поднял дуршлаг, осмотрел его и решил забрать с собой — как полученную от родной партии награду за коммунистический энтузиазм. Не трудно догадаться, что после всего этого Виктор относился к левацкой политике с тем же брезгливым презрением, с каким большинство здоровых людей относится к жабам. Всего этого наши герои в тот момент не знали. Твердохлебов ходил по залу из угла в угол, курил сигарету за сигаретой, не докуривая, кидал окурок на пол, растирал ногой в тапочке и закуривал следующую. Его гость из провинциальной организации Пролпартии лежал на диване, почесывал брюхо и время от времени изрекал в пустоту загадочные слова (…энтризм…паблоизм….манделизм… (2)), смысл которых был понятен ему одному. Ивану, уже подсевшему на старые советские фильмы, все это напоминало не штаб большевистской партии, а анархистский притон, какими они изображались в советской пропаганде. Наши герои чувствовали, что пришли не вовремя. Тем не менее, Иван не удержался и задал загадочный для них обоих вопрос о «критической поддержке КПРФ», которую, как они уже знали, отстаивала Пролпартия. Мужик на диване — он был энергичным сторонником поддержки КПРФ и пару раз выдвигался от КПРФ на местных выборах — оживился и сказал, что КПРФ — это социал-демократическая меньшевистская партия, поэтому союз с ней, как показал Ленин в «Детской болезни левизны» — необходим. Антон уже считал себя коммунистом Советов, но к меньшевизму продолжал относиться с нежностью — и мы его понимаем. Поэтому он резко ответил, что меньшевики (он чуть было не сказал «Мы») выступали за свержение самодержавия, а не за укрепление русской православной державности. КПРФ — это не меньшевики, а черносотенцы. Мужик посоветовал читать Ленина, на что Антон спросил: — А где Ленин предлагал поддерживать на выборах Союз русского народа? На это он получил ответ, что в любом случае за КПРФ идут рабочие. Наши герои прекрасно знали, что не только в Павловске, но и в Краснозаводске КПРФ — это партия редеющей части пенсионеров, руководимая циничными и бесталанными бюрократами. Так Антон и сказал. Иван попытался смягчить спор и перевести его на другую тему. Он спросил Твердохлебова, какие именно связи и на каких заводах есть у Пролпартии. На это Твердохлебов заученным голосом — он врал, и он знал, что врет, но именно так полагалось отвечать неофитам — сказал, что за его партией идут рабочие всех заводов Москвы. Иван обдумывал свое устройство на какой-то завод Москвы, и с ужасом узнал, что заводов в Москве практически не осталось. Москва стала городом чиновников и торгашей. Пролетариев в Москве было много, но это был низкоквалифицированный пролетариат строительства и сферы обслуживания. Поэтому Иван понял, что ему откровенно врут, и решил сворачивать разговор. Они распрощались с Твердохлебовым, даже получив от него на прощание подшивку «Пролетарской мысли» за период с 1991 по 2018 год. Таким образом, т. Твердохлебов по настоянию своей несчастной жены разгружал квартиру от хлама. Пролпартия была главной целью Ивана и Антона, но не единственной. Был еще Красный рассвет, тоже не любивший новолевую тематику о правах подопытных крыс и выступавший за примат классовой борьбы. Иван и Антон попали на городскую конференцию Красного рассвета. Конференция продолжалась час, последовавшая за ней попойка — 8 часов. На конференции обсуждался вопрос об активистке Красного рассвета, укравшей у товарища после прошлой конференции шлепанцы. Активистка плакала и твердила одно — не виноватая я, была так пьяна, что даже не помню, чьи шлепанцы одела. Увидев, как пьют товарищи из Красного рассвета, наш герои ей поверили. Они остались на пьянке — но не с целью напиться, а с целью послушать разговоры и понять, чем живет современная красная молодежь. В их времена даже на партийных попойках говорили о всяких интересных вещах. Иван смутно, но помнил, как празднуя 1 мая 1905 года в лесочке, он с Захаркой Павловым сцепился об эмпириомонизме Богданова. Сейчас говорили только о выпивке и бабах. В конце концов, нашим героям стало скучно, и они ушли, не досидев до конца. На следующий день по настоянию Ивана (он был в Москве первый раз и старую Москву не знал), пошли в Мавзолей. Там Иван первый раз в жизни увидел обожаемого Ильича. На глазах Ивана стояли слезы. Он клялся, что будет сукам новый 5-й и новый 17-й год. Как ни странно, слезы были и на глазах Антона. Ленина он не любил, но Ленин был человеком из его мира — мира, которого больше не было. Иногда Антону казалось, что встреть он сейчас Милюкова — то расцеловал бы от счастья. Затем они встретились с СРСМ, но об этом мы расскажем чуть позже. Остановились Иван и Антон в хостеле, деньги у них были — спасибо Михасю — и после встречи с СРСМ (а встреча была за день до съезда СРСМ, но на съезд их не пригласили) решили подождать товарищей-максималистов и уж потом определиться, что делать дальше. Пока что же Антон устраивал Ивану экскурсии по Москве… Комментарии: 1). В послереволюционной биографии Павла Андреевича Альметьева есть некоторое сходство с послереволюционной биографией генерала Куропаткина. 2). Для читателей, не имеющих отношения к левому движению: паблоизм и манделизм — направления в троцкизме. Энтризм — троцкистская тактика проникать в чужие большие партии типа КПРФ, чтобы пытаться проводить там свой курс и получать всякие ништяки.