Роман о шестерых не повешенных

По дороге на встречу Лиза и Дора читали с мобильника рассказ Черноянова, опубликованный на proza.ru. В рассказе повествовалось о беспощадной борьбе двух героических левых организаций — Союза революционных анархо-коммунистов (СРАК) и Международной революционной автономной коммуны (МРАК). В СРАКе легко угадывался Сырысым, и среди героев очевидным образом фигурировали Даша и Шимпанзе — они действительно были колоритнее, чем Ковалев и Мяо, не говоря уже о бесцветном Граче. Кто послужил прототипом МРАКа, наши героини так и не поняли. Лиза и Дора хохотали так, что на них начал оборачиваться весь вагон, и в то же время их душу скребли даже не кошки, а тигры. Именно такого художественного эффекта и хотел добиться автор…. На станции метро наших героинь встретил мужик, которому с равным успехом могло быть и 22, и 48, но на самом деле было несколько больше 40. Он предложил посидеть на скамейке в скверике. Лиза рассказала ему о себе и Доре почти тоже, что писала Шимпанзе (я –выпускница филфака, с подругой-работницей заинтересовались максимализмом и т.д.). Дальше она сказала, что остается в недоумении — почему при таких правильных идеях в СРСМ подобрались как на подбор такие люди, которых не было даже у богемы Серебряного века. — И чем хороши идеи? — Как чем? Да всем. Мы с Дорой — правда, Дорка? — согласны с позициями СРСМ если не на 100%, то на 90%. Особенно прекрасно вот это — и она воспроизвела наизусть понравившуюся ей цитату из программы СРСМ: «Борясь за всемирную социальную революцию, мы продолжаем дело всех героев и мучеников освободительной борьбы угнетенных классов прошлых времен — от повстанцев Спартака и Степана Разина до установивших на короткое время свою власть во время Великой Российской Революции 1917–1921 годов рабочих Петрограда и крестьян Гуляй-Поля, продолжаем дело таких революционных организаций прошлого, как Международное товарищество рабочих (Первый Интернационал), Северорусский и Южнорусский рабочие союзы, Индустриальные рабочие мира, Союз эсеров-максималистов, Партия левых эсеров, Коммунистическая рабочая партия Германии и Всеобщий союз рабочих Германии — Единство, Рабочая федерация аргентинского региона и других революционно-социалистических организаций прошлого. Продолжаем дело таких идейных традиций, как революционные течения марксизма, левое народничество и пролетарский анархизм. Наш революционный социализм есть продолжение этих великих революционных течений прошлого при снятии их устаревших ошибок и недостатков. Мы не только продолжаем старое, но мы — и это самое главное — начинаем новое, стремимся создать революционное движение, которое доведет до победы великую борьбу угнетенных классов за свое освобождение…», — Ага, Шимпанзе как наследник рабочих Петрограда, а Дашенька как наследница крестьян Гуляй-поля! И какой дурак все это писал? — А какой? — поинтересовалась Дора. — Тот, который сидит рядом с вами. Но это — долгая история. — А мы не спешим, — в один голос ответили наши героини. Спешить им было некуда, обратных билетов они не брали, места, где вписаться в Москве, у них не было, все их вещи были в их рюкзаках. — Ладненько, — подумал Андрей, делать до электрички мне все равно нечего. Собеседницы пока что не вызывали у него ни симпатий, ни антипатий. Левачки как левачки, таких он много навидался за свою долгую жизнь — в комдвижении он был с 16-ти, а это — диагноз. Он знал, что будет с Лизой и Дорой через 2 года и куда денется их энтузиазм. От такого знания иногда ему становилось противно. — Но сперва расскажите, как прошел съезд. По старой памяти, мне интересно. Лиза и Дора рассказывали, Андрей их слушал. Собеседницы начинали ему нравиться, у них были наблюдательность и юмор — качества, которые он ценил в людях. Впрочем, это ни о чем не говорило. Последний раз со своими контактами женского пола и юного возраста он встречался летом того же года в Москве. Серьезная умненькая девушка, интересовавшаяся вопросами социалистической теории и подававшая ему в этом смысле большие надежды (не Ковалев-Алмазов, но все же), выслушав рассказ Андрея о состоянии левого движения — она была из совсем глухой глуши, — ужаснулась, чему собиралась посвящать свою молодую жизнь, поблагодарила Андрея за правду и сказала, что теперь поняла, что главное — это деньги. После этого она записалась на компьютерные курсы, чтобы выучиться на программиста. Вторая, юная энтузиастка из чуть менее глухой глуши, послушав полчаса Андрея, упрекнула его в отсутствии энтузиазма и пошла встречаться с Красным рассветом. К концу сентября она имела уже несколько приводов в милицию — за то, что писала на гаражах, под которыми тусовались местные алкаши, «Мутин — пуйло!». Вряд ли алкаши понимали, о чем это вообще, а если бы и поняли, то едва ли стали бы умнее. Все всё понимали, но менты честно отрабатывали зарплату, а юная энтузиастка столь же честно верила, что борется с ненавистной системой. В общем, Андрей был стар, циничен и прекрасные юные социалистки с какого-то момента перестали его интересовать во всех качествах. Выслушав наших героинь, Андрей сказал: — Так значит, они решили воскресить Сырысым? — когда он хотел сказать про родную партию, некогда плюнувшую ему в душу, а потом исчезнувшую аки обры, что-то хорошее, он говорил всегда СРСМ, а когда хотел сказать о партии в состоянии, до которого ее довела банда четырех (Ковалев-Шимпанзе-Даша-Мяо), то повторял шимпанзовское Сырысым. С его подачи все сексисты и фашисты, изгнанные из партии, называли ее Сырысым. Впрочем, все это было очень давно. — Знаете, Шимпанзе и Мяо мне не жалко, а вот Ковалева и Дашу — другое дело. Они могли стать другими. 10 лет назад я смотрел на Дашу и думал — вот она, будущая Спиридонова и Климова. Лиза вспомнила Наташу Климову, которую прекрасно знала еще с гимназии, и подумала, что при всех своих иррациональных симпатиях к Даше Сибирцевой (в той было «что-то наше, максималистское» — поясняла Лиза Доре), сходства она все же не находит. — А теперь моя будущая Спиридонова предлагает истребить всех мужчин и транссексуалок, но с себя почему-то не начинает. Лиза и Дора посмотрели на него недоумевающим взглядом. Он рассказал, кто такая Даша Сибирцева. Они поняли не все, но главное поняли. — Ага, теперь понятно, почему у нее рукопожатие мужское, — дошло до Доры. — Ну мало ли, Дорка, у меня тоже рукопожатие мужское — Андрей изучающим взглядом посмотрел на Лизу, еще одну транссексуалку в своей жизни он не вынес бы. Лиза хотела еще похвалиться, что стреляла волков и пару раз ходила на медведей (Медведю она хвалилась, и тот задумался, а не послать ли ее вместо Наташи взрывать Госсовет, но делать этого не стал, Наташа сказала, что умрет сама, а Лизку ей жалко (1)), но все же удержалась. — Впрочем, — продолжал Андрей, бог с ней, с Дашей, больше мне жалко Ковалева. — Что? — Ковалев с его маньяками как авангардом борьбы за социализм вызвал у Лизы с Дорой большее отвращение, чем Даша, которая, в восприятии романтичной Лизы выглядела максималистским огненным ангелом, падшим в гнилое болото упадочной эпохи. — 10 лет назад он был не такой. 10 лет назад они вдвоем создавали СРСМ. Черноянов был на 10 лет старше и имел богатую политическую биографию, и их отношения походили на отношения Робеспьера и Сен-Жюста. Только не Робеспьера и Сен-Жюста в восприятии повернутых на теме гомосексуализма авторш с фикбука, а реально-исторических вождей якобинцев. Крепкая мужская дружба без намека на гомосексуализм, политическое единомыслие и понимание друг друга с полуслова. После того, как все кончилось, где-то два раза в год Андрей прослушивал «Песню акына» Высоцкого — и предавался мрачным мыслям. Ладно, мне наплевали в душу, — так они ж еще сгубили дело всей моей жизни, превратили СРСМ в самую уебанскую группу уебанского левого движения, а потом, когда Ковалеву надоело возиться с Дашей, Шимпанзе и Грачом (Мяо на то время с головой погрузился в делание карьеры), Ковалев просто распустил то, что оставалось от организации. Всю эту историю Андрей сжато рассказал Лизе и Доре. Они переглядывались — в их времена такого не было. В рассказе Андрея чувствовалась скрываемая боль, хотя с тех пор прошло уже много лет. Лиза была очень эмпатична, поняла его — они сидели рядом — и просто погладила по лежащим у него на коленях его рукам. Андрей не среагировал никак. В женскую жалость он не верил и успел стать еще тем женоненавистником. — А самое паскудное — закончил он свой рассказ — в том, что когда начался развал и крах, СРСМ был на подъеме. К нам тянулась часть самых серьезных и думающих марксистов и анархистов, и если бы не банда четырех, в СРСМ было бы 50 человек в нескольких странах, и это был бы совершенно другой уровень работы. Впрочем, виноват я сам. Я переоценил серьезность и взрослость Ковалева и Даши — Ковалев был его самой большой болью, когда-то он видел в нем продолжателя своей работы, теперь этот продолжатель боролся за права маньяков — и принял социофоба за Сен-Жюста, а транссексуалку — за Спиридонову. С тех пор эту ошибку Андрей не повторял. Печальный опыт дал ему полезное, но грустное умение понимать любого левака после получасовой беседы, и, получив это умение, он ничего не делал, потому что делать было не с кем. Некогда он был молод, горел энтузиазмом, плохо разбирался в людях, делал ошибки, но кое-что у него получалось, теперь он был умудрен опытом, и ничего не делал. — А ты не думал начать все заново? — спросила Лиза, она уже перешла на «ты». — С кем? — С нами. Лиза уже разобралась в собеседнике. До Медведя далеко, боевая работа — не его, ею займемся мы с Доркой, но все же Андрей кое—на-что пригодится, к тому же он может быть полезным гидом по странному левацкому миру. — И что вы хотите делать? Лиза решила говорить прямым текстом: — В конечном счете, то, что делал ССРМ в 1906-м. Андрей задумался. На агентов охранки его собеседницы похожи не были. — Знаете, если вы вдруг решите заняться этим, я пойду с вами, жить мне все равно надоело, и лучше уж сгореть факелом, чем гнить бревном — он сказал это скороговоркой и без пафоса, — только это будет способом группового самоубийства, без всякого политического смысла. Никто не поймет, не поддержит и не продолжит. Он рассказал Лизе и Доре о попытках нескольких групп — в основном радикальных сталинистов — бряцать железом, и о том, чем эти попытки кончались. Лиза и Дора этого не знали, и были впечатлены. — Так что ты собираешься делать? — спросила Лиза. — Лучше я скажу, что я делаю. Я пишу статьи, которые никто не читает — мы — эти никто — я польщен, — написал книгу о латиноамериканской герилье — о чем? — вырвалось у Доры — неважно — странные девушки, не знают простых вещей, — книгу нигде не публикуют, общаюсь с несколькими людьми, впрочем, в последнее время почти только с анархистом Левкой Коганом. Он, впрочем, не любит современных анархистов, как я — современных марксистов, и называет себя коммунистом советов. Был еще один ленинист, как человек не самый приятный, но трепаться с ним о теории было интересно. Треп прекратился, когда он с какого-то бодуна вздумал стибрить у меня паблик с 30 подписчиками. Иногда общаюсь с изгнанными некогда из Сырысым сексистами и фашистами. Они ведут жизнь обычных мещан, только с претензиями, твердят о верности идеалам, но дождаться от них даже мельчайшей помощи — дохлый номер. Раньше я еще пытался клеить — сугубо политически — юных левачек по Интернету — что делать? — спросила Дора — агитировать в максимализм — так Дора усвоила еще одно слово из своего нового мира — но надоело. Толку все равно никакого. Если хотите, можем заниматься всем эти вместе. Заниматься всем этим Лизе и Доре не хотелось, но их странный собеседник все же был единственным из всех встретившихся им социалистов начала 21 века, кто не вызвал у них отвращения. Уже темнело, и Андрею скоро пора было на его электричку в Бобровню. — У вас есть где в Москве остановиться? — Нет, — беззаботно ответили Лиза и Дора. Андрей полсекунды подумал и предложил: — Если не боитесь абьюза и харассмента, можете поехать ко мне. На самом деле перспектива заиметь двух баб в своей однокомнатной квартире была ему не слишком приятна, но разговор был явно не закончен. И Дора сказала языком, которым говорил Митька Грек. — Да за кого Ви таки имеете нас принять? За феминисток из 21-го века? Андрей рассмеялся, и Лиза тоже. В электричке Лиза и Дора задремали, Андрей сидел напротив них, смотрел на прекрасное лизино лицо и думал — упаси меня бог влюбиться. Квартира Андрея была квартирой типичного интеллигента-разночинца, балансирующего на грани превращения в люмпен-пролетариат. Дора что-то шепотом сказала Лизе, они захихикали, а потом Лиза спросила у Андрея: — Ты не обидишься, если мы спросим, куда идут твои огромные деньги? Андрея сперва не понял: — Какие деньги? — Какие ты — если верить Даше — получаешь от мировой буржуазии за грязную клевету на левое движение. Андрей засмеялся, а за ним — и наши героини: — Я бы с превеликой радостью получил бы от мировой буржуазии хоть какие-то деньги, за свои рассказики о левом движении — прошу заметить, что никакой клеветы там нет, зачем утруждаться и выдумывать клевету, если правда хуже любой клеветы? Но это, прости господи, «движение» настолько безопасно и безобидно для мировой буржуазии, что никаких денег за рассказы о нем она платить не будет. И кстати, как вам рассказы, если читали? — Ну, — Андрей понравился Лизе, но врать она не умела, — что-то есть, но не Чехов. — Правильно, не Чехов, а Салтыков-Щедрин, — скромно парировал Андрей. Из еды у Андрея были только гречка и сардельки — на вечер и утро этого хватило бы. Андрей и Дора принялись кашеварить на кухне, причем их общение стало приобретать неформальный характер, Дора клеймила его за косорукость, он отвечал, что ее руководства ему всю жизнь не хватало, эта милая перебранка их сближала. Лиза же стала просматривать книги Андрея. И удивилась. Был Михайловский — несколько книг советских и постсоветских времен. Для Лизы, как и для многих ее товарищей, Михайловский был учителем жизни. Сам он оставался легальным левым публицистом, но на его статьях воспитывались несколько поколений подпольщиков. Кроме Михайловского, были советские многотомники Белинского, Добролюбова, Чернышевского и Писарева. На заре туманной юности, в конце 80-х, Андрей собирал бутылки и сдавал их, чтобы купить в «Букинисте» эти сокровища. Его родители были людьми скаредными, и денег на такое баловство не давали. Сейчас он потерял интерес к книгам — почти все можно скачать в Интернете, но те, которые были, оставались при нем. Лиза, тихо — был уже поздний вечер — напевая свою любимую «Беснуйтесь, тираны!» — вошла на кухню с томиком Михайловского в руках. — Ты читал Михайловского? — А ты? Лиза едва не удержалась, чтобы сказать, что раз даже видела, а потом, плача, была на его похоронах. — Первый раз вижу среди современных леваков — это слово она не любила, в ее время говорили «социалисты» — человека, читавшего Михайловского.  — Я тоже. Дальше Лизе стало казаться, что она почти вернулась из этого кошмара в свой мир. Критически мыслящая личность, борьба за индивидуальность, долг перед народом, субъективный метод в социологии, простая и сложная кооперация, — вот-вот дверь раскроется, влетит с мороза Наташа и прервет разговор скучающих в ожидании дела товарищей: — Мы его выследили! Наташа не появилась, зато Андрей сказал, что в основе теории и Маркса, и Михайловского была критика разделения труда, и очень жаль, что в свое время своя своих не познаша. Лиза задумалась. В ее время до такой мысли о близости своих позиций не додумались ни народники, ни марксисты. Подумав, Лиза сказала, что при всем при том Маркс и Михайловский критиковали разделение труда по-разному: Маркс — с позиций работника высокотехнологичного производства, Михайловский — с позиций крестьянина, живущего при полунатуральном хозяйств. Андрей вдруг расцвел: — Умница Вы, Елизавета …- Павловна, подсказала Лиза — я до этого сам и не додумался. Дальше разговор пошел легко и свободно. Сыпались имена Белинского, Герцена, Писарева, имена, которые давно уже ничего не говорили 99% жителей России. И у Андрея, и у Лизы было ощущение, что они у себя дома. Затем разговор перекинулся на литературу и поэзию. В этом Андрей тоже разбирался, хотя и хуже. Выслушав Блока в исполнении Лизы, он спросил: — Ты Шаламова читала? Шаламова Лиза не читала и даже не слышала его имени. Ее знание русской литературы после 1907 года поневоле было хаотичным. Андрей зачитал ей «Аввакума в Пустозерске»: …Пускай я осмеян, и предан костру, Пусть прах мой развеян на горнем ветру, Нет почести лучше, желанней конца, Чем пепел, стучащий в людские сердца. На глазах у Лизы появились слезы счастья. Дора мурлыкала на кухне полюбившуюся ей «Песню еврейских партизан» — и блаженствовала. Сегодня они потеряли надежды на СРСМ и потеряли Сергея — в себе она была уверена, а вот за Лизу боялась. Но день, начавшийся жутко, кончался с хотя бы тенью надежды. Они поели. Дора завалилась спать на диван, а Андрей с Лизой просидели еще три часа на кухне, разговаривая о всяких разностях. Наконец, он уложил ее к Доре, а себе расстелил на полу. Ясное дело, что на следующее утро Лиза и Дора никуда не уехали. Андрей сказал, что ему нужно сделать переводы для заработка, и попросил ему не мешать. Переводы были с французского, Лиза вызвалась помочь, хотя отдельные слова были ей не знакомы — за 100 лет изменился не только русский язык. Тем не менее работа вдвоем шла гораздо быстрее, и когда они ее сделали, Андрей с видом довольного мальчишки сказал: — Молодец ты, Лиза! Что бы я без тебя делал? Закончив работу и поев, они собрались уже выйти в магазин и пройтись по городу, как вдруг у Доры зазвонил мобильник. Звонил Иван. Он спрашивал, куда все они пропали, и предлагал встретиться сегодня в Москве. В Москву поехали все втроем — Лиза и Дора объяснили Андрею, что с ними приезжали два товарища-марксиста. Андрей, как ни странно, радовался, что жизнь снова засасывает его в ненавистную ему левацкую стихию. Один очень известный в доисторические времена — 10 лет назад — но сейчас совершенно забытый теоретик анархизма в своей статье «О психологических типах леваков» разделил всех левых активистов на три типа — боевика, теоретика и организатора — указывая при этом, что все три типа сочетаются в одном человеке крайне редко, но вот сочетание двух в разных комбинациях — частое явление. Исходя из этой классификации Дора и Митька были почти чистыми боевиками, Иван и Сергей — боевиками-организаторами (Сергей больше боевиком, Иван — больше организатором), Лиза — боевиком-теоретиком, а вот Антон и Андрей — теоретиками-организаторами. Антон явным образом был больше организатором, чем теоретиком, Андрей — наоборот, но вкус к оргработе у него был, в лучшие времена СРСМ он входил в Комкон — комитет контактов и с увлечением занимался уловлением юных и не столь юных душ. Все это было в безвозвратном прошлом, оно кончилось для него плохо, но по этому прошлому он все равно скучал… Марксисты уже успели встретиться с Сергеем, поэтому знали как про обстоятельства съезда Сырысым, так и про решение Сергея отойти от политики, вызвавшее его разрыв с Лизой и Дорой. Иван и Антон рассказали о своих встречах с Пролпартией, Красным рассветом и СРСМ. Последняя, по их словам, прошла своеобразно. На встречу с ними пришли парень в шлепанцах и в плаще, надетом на голое тело — был конец сентября, парень был похож на неандертальца, и рыжая деваха с кадыком, похожая на ряженого мужика. Антон сказал, что они — марксисты из провинции, один интеллигент, другой — рабочий, ищут что-то вроде рабочей оппозиции или коммунистов Советов, в Интернете нашли только СРСМ и хотят сотрудничать, а в перспективе — и вступить. Парень задумался, пробурчал «Палево», а деваха вдруг спросила Ивана: — Товарищ пролетарий, а каковы Ваши — Иван, рассказывавший это, замялся, и фразу докончил пересказывать уже Антон — космологические, онтологические и гносеологические позиции? — Я ж механик, твою мать, я и слов таких не знаю. Их в нашей партии разве только Ильич знал, — хотел добавить он странным собеседникам, но сдержался. — Так Вы, товарищ, узнайте, потом и приедете. После той беседы Иван возмущенно говорил Антону: — Представляешь, приходит к нам Васька Бреднев или Федька Курось — хочу, мол, с буржуями, за энтот, как его, сицилизм бороться, и жизню мне мою молодую за энто дело отдать не жалко, а мы его такое спрашиваем! Антон знал, что такое «космологические, онтологические и гносеологические позиции», но отвечать Даше, что он сторонник Плеханова во всех вопросах философии ему не захотелось. Андрею знакомые Доры и Лизы понравились, поэтому он объяснил ситуацию. — На самом деле, причина была другая. Вы просто не понравились. Не вписываетесь в компанию. Слишком здоровые и адекватные. — А мы что, не здоровые и не адекватные? — возмутилась Дора. Их с Лизой и Сергеем сырысымщики пригласили на съезд, Ивана же с Антоном отшили сразу. Андрей хотел пояснить, что, скорее всего, Даша Сибирцева просто запала на Лизу, но пояснять не стал. Иван и Антон решили возвращаться в Павловск. Им не хотелось надолго оставлять Николая Егоровича и Марфу Игнатьевну. Иван уже решил, что будет делать дальше. Поизучав Интернет и пообщавшись с некоторыми людьми, Иван пришел к выводу, что его первоначальное представление, будто в Москве совсем не осталось промышленности, ошибочно. Заводы в Москве оставались, но они были маленькими, а их трудовые коллективы небольшими. Работавшие на этих заводах квалифицированные рабочие получали высокую зарплату, и не только не считали себя одним целым с вкалывавшими на стройках таджиками и молдаванами, но и в определенном смысле не были с ними одним целым на самом деле. Устроиться на эти заводы без связей и протекции (как говорили в новом мире — без блата) было невозможно. Связей и протекции у Ивана не было. Сверх того, ему хотелось не просто устроиться на завод, но сделать это с пользой для рабочего дела. Агитация же среди высокооплачиваемых рабочих московских заводиков была дохлым номером. Работать строителем было для механика Ивана впадлу –и при всем своем интернационализме, он не был уверен, что найдет общий язык с таджикским пролетариатом. К тому же Москва была далеко от Щербановки — Иван продолжал называть так свой город, много чести будет Захарке, если я буду говорить Павловск. Зато, как он узнал, несколько крупных заводов все же уцелели в Краснозаводске. Технология изменилась за 100 лет, но он был уверен, что ее освоит. Краснозаводск был в двух часах на электричке от Щербановки, и туда можно было приезжать на выходные. Антон решил пока пожить в Щербановке у Николая Егоровича. Старика не следовало оставлять одного. Андрей Антону понравился, они были немного похожи, хотя на самом деле разные, поэтому Антон спросил у Андрея, не поможет ли он найти ему работу земского статистика, а на худой конец, переводчика. Все они были опытными конспираторами и в разговорах с посторонними скрывали свое прошлое, но иногда получались забавные оговорки. Андрей удивился вопросу, и сказал, что с работой земского статистика все плохо уже 101 год, что касается переводчика (с немецкого и хуже с английского — уточнил Антон), он попробует, хотя ничего не обещает. Девушки сказали Ивану и Антону, что еще несколько дней побудут у Андрея, дальше будет видно. Иван, привязавшийся к нашим героиням как к своим сестрам, при прощании дружелюбно ткнул Андрея кулаком и сказал: — Ты, Андрюха, наших Дорку и Лизку не забижай. — Да мы, Ванюша, сами кого хошь обидим, — с интонациями деревенской девушки ответила Лиза. Дальше по утрам Андрей работал, иногда с помощью Лизы, иногда без нее, Дора пыталась навести порядок в квартире — что бы интеллигенция без нас, рабочих делала? Завшивела бы, и только. Во второй половине дня все говорили о разных разностях, иногда, при хорошей погоде, шляясь по Бобровне. Дора любила изучать во всех тонкостях любое место, куда заносила ее судьба, и всегда уделяла особое внимание проходным дворам — вдруг пригодится… Лиза и Дора сильно отличались от знакомых Андрею левачек, но истина была столь невероятна, что он ее не заподозрил, хотя иногда ему казалось, что Лиза похожа на какую-то эсерку или анархистку 5-го года, фотографию которой он где-то видел. Как-то раз Андрей стоял на балконе и курил. Дора ушла в магазин, Лиза читала Шаламова, затем подошла к Андрею. Его лицо было печальным. — Что с тобой? — Думаю. Скоро вы уедете — и я снова останусь один. — А если мы не уедем? — она внезапно обняла его. — Зачем я вам? — Ты — человек из нашей юности. Единственный, кого мы здесь нашли. — Вашей юности? — Андрей ничего не понимал. — Тебе сколько лет? — 43. — А мне — 133. Дорке — 131. В своем богатом политическом прошлом Андрей знал много сумасшедших, одни Шимпанзе и Даша чего стоили! — но такой случай был перед ним впервые. Нормальные, очень милые девушки — он уже и не пытался скрывать от себя, что Лиза нравится ему не только как революционная социалистка — и тут, прости господи, такое. Лиза решилась. Отступать было уже поздно: — Это звучит как безумный бред, и ты едва ли нам поверишь, во всяком случае сразу, но я — Лиза Альметьва, а Дорка — Дора Левина из Южного летучего отряда БО ССРМ. Теперь он понял, на кого она была похожа. Эту загадочную историю с то ли состоявшейся, то ли с не состоявшейся казнью, сбежавшими заключенными и сгоревшей Щербановской тюрьмой он знал. Неожиданно ему пришло в голову: а не являются ли его гостьи фантомами, порожденными его подсознательным. Он робко, боясь, что она вдруг исчезнет, погладил Лизу по щеке, затем по шее, затем его рука стала опускаться ниже. Видение не исчезало, тело Лизы было живым и теплым. Лиза зажмурила глаза, постояла так минуту, а затем спросила: — Тебе не кажется, что продолжить лучше не на балконе? Люди смотрят, да и холодно. Что было дальше, читатели могут представить в меру своей испорченности… Когда они уже одевались, Лиза сказала: — Только знаешь, Дору я все равно буду любить — во всех смыслах. — Я и не сомневаюсь, — про особенности отношений Лизы и Доры Андрей уже догадывался, и по сравнению с тем, что он услышал только что, это было совершенно незначительным. Когда вернулась Дора, то услышала вопрос: — Ну что, Молния, принимаем товарища в наш коллектив ССРМ? — Ты ж знаешь, Иволга, что я — за. Уже говорилось, что любовь Доры к Лизе, при всей своей исступленности, была лишена ревности. Она знала, что навсегда будет главной любовью Лизы, эти двое срослись так близко, что ближе может быть только один организм. По сравнению с этим, сколько бы у каждой из них ни было других возлюбленных, являлось совершенно неважным. Возможно, такой будет любовь людей коммунистической эпохи. Место, которое занял Андрей в сердце Лизы, было несколько меньшим, чем место Доры, но все равно очень большим. Лиза не была романтической девой — таких вообще не было в их среде, товарищество для нее всегда было важнее любви, любовь была лишь высшей формой товарищества. Поэтому оставаться с Сергеем, после того, когда он заявил об уходе из ССРМ, она не могла — это был самоочевидно. С Андреем ей было хорошо. С ним она была у себя дома — в мире русского народничества. Андрей и Лиза были очень похожи друг на друга, потому-то и сошлись. Если у Андрея и была когда-то способность к романтической любви, то она была выжжена предыдущими разочарованиями. Его чувство к Лизе было здоровее и правильнее романтической любви — с ней ему просто было легко и свободно, как никогда не было ни с одной из прошлых возлюбленных. Лиза просто стала частью его самого, и пропади она, его душа умерла бы от потери крови после такой ампутации. Дора была равноправным — и чуть более того — членом их коллектива. С Андреем она не спала — всякие там милые поцелуи и похлопывания не в счет — но это-то как раз было самым неважным. Она была эмоциональнее и страстнее Лизы, когда Андрей пытался ее успокаивать, если Лизы не было дома, он проклинал иной раз всех баб, но без нее он тоже своей жизни больше не мыслил. Тому, что рассказывали Дора и Лиза, он и верил, и не верил. Он неплохо знал историю ССРМ, пытался подловить их на неточностях, но неточностей не было, и иногда Лиза и Дора приводили такие живые детали, которые выдумать было бы трудно. Смысла в мистификации — если это была мистификация — он не видел. Во всем остальном Лиза и Дора были полностью адекватны. Как-то он сказал Лизе, когда они были одни, что иногда все же сомневается, не призраки ли они, не продукт ли его воображения. Лиза засмеялась, положила его руку на свою грудь и сказала: — Как говорят наши друго-враги марксисты, критерий истины — практика. Пойдем проверим, призрак я или нет. Они в очередной раз проверили. Потом Лиза чмокнула его и сказала: — Если я попрошу Дорку, то ты сможешь проверить и на ней, какой она призрак. — Да ладно уж, поверю на слово. — Как говорил Ленин — кто верит на слово, тот безнадежный идиот!.. Как-то раз Лиза, шутя, сказала Андрею, что они с Дорой — подарок ему от судьбы за многолетнюю борьбу за социализм. Он рассмеялся и ответил, что если бы все знали, что борьба за социализм вознаграждается такими прекрасными девушками, количество борцов за социализм заметно выросло бы… Сверх всех этих милых идиллий Андрей рассказывал им о состоянии левого движения. В его рассказах было много сатиры — и много трагизма. По его мнению, «левое движение» было безнадежным. Из-за общих условий гнилой эпохи реальное действие было невозможным, его подменяли суррогаты, и люди, приходящие в эту среду просто срывали друг на друге свою фрустрацию, порожденную причинами, лежащими вне левого движения, в их реальной убогой жизни. — Ага, я тоже об этом думала. — Лиза, любовь моя, если ты думаешь всегда как я, это значит, что ты продукт моего воображения. — Мы можем это еще раз проверить. — Да проверяйте уж, мне все равно сейчас прогуляться хотелось, — разрешила Дора. Иногда Лиза и Дора наоборот, просили Андрея на пару часов прогуляться, что он и делал, ворча при этом, что его выгоняют из его квартиры… В этих условиях сильнее и страшнее всего ломались самые сильные и цельные. Они либо все быстро понимали, и уходили в частную жизнь, либо свихивались, либо становились мразями. Не только Ковалев и Даша, но и в вождь Пролпартии Твердохлебов, которого Андрей знал лично, по его мнению, не были изначально теми, кем стали. Такими их сделала эпоха безвременья. Андрей рассказывал про людей, которых хорошо знал, людей сильных и цельных, которые от общей безысходности ситуации сходили с ума (в прямом смысле), спивались или кончали с собой. Дора недоумевала: сильные и цельные люди всегда найдут способ умереть с пользой для человечества. Андрей, подумав, ответил, что планка силы и цельности в ее первой жизни стояла выше, чем сейчас… Девушка, в которую некогда Андрей был сильно влюблен, по его мнению, один из лучших, самых волевых и бесстрашных людей в левом убожестве — словом, почти такая же, как и вы, хоть и марксистка — бросила любимый вуз и по заданию Пролпартии устроилась на завод, чтобы поднять рабочих на забастовку. Никакого особого героизма в этом факте Лиза и Дора не увидели, для их революционного поколения это был необсуждаемый минимум поведения, ожидавшийся от революционера. После конфликта с Твердохлебовым из-за оценки войны в Руанде, причем на нее было вылито ведро помоев, она ушла с завода в никуда. Больше ее никто не видел. Приятель Андрея — тот самый Виктор Мазаев, в которого возлюбленная т. Твердохлебова запустила дуршлагом — после этой истории все понял. вступил в провластную партию и начал успешно делать в ней карьеру. Дуршлаг висел у него на кухне — и иногда он смотрел на него с ностальгией. Виктор Мазаев — по мнению не только Андрея — был человеком сильным и умным, и в другом мире мог бы стать кем-то уровня Свердлова…. Иногда Андрей рассказывал про СРСМовцев — не все у нас были сырысымщиками. Была девушка — умная, сильная и волевая, без интереса к теории, но с большими организаторскими способностями. Она пришла к нам, когда все только начиналось, не было ни Мяо, ни Шимпанзе, ни Даши, были я, Ковалев и еще один парень. Ей тогда было 16. Она все поняла, когда началась история с Уставом — и ушла молча. Я встречался с ней недавно. Она работает, занимается наукой. Я спросил ее, какие воспоминания остались от нее от СРСМ? Она ответила: — Это были лучшие годы моей жизни. Я поняла тогда, что люди, объединенные великой идеей, непобедимы. — Господи, подумал я, если она так восприняла наше убожество, что она могла бы сделать, встреться ей что-то более серьезное? Был еще парень — умный, самостоятельный, с чувством юмора, — последнее было для Андрея важным достоинством в людях. Он ушел их Сырысым уже после того, как оттуда вышвырнули меня. Мы сидели с ним, курили сигарету за сигаретой и говорили про родную партию всякие гадкие гадости, а наши души скребли кошки — то, чему мы отдавали нашу веру, обернулось безумным балаганом… Дора и Лиза его понимали. Что было бы, если бы их ССРМ перешел в руки Шимпанзе и Даши?.. …Я потерял этого парня из вида. По слухам, он пошел работать в архив охранки. Я не знаю, требовалось ли ему для этого продавать душу или нет… Кто-то действительно стал затем фашистом, кто-то — либералом, большинство, с поломанной верой и покореженной психикой, просто уходили в частную жизнь… — А почему вы не создали правильный СРСМ, после того, как вас выжили из Сырысым Шимпанзе, Мяо, Даша и Ковалев? — спрашивали у Андрея Лиза и Дора. — Вас же было больше? — Они обламывались … -? — Лиза и Дора не всегда твердо запоминали слова из их нового мира, был забавный эпизод, когда Дора сказала, что попробует клеить рабочих с местной кондитерской фабрики. Андрей уже забыл, что при первой встрече сказал ей, что «клеить» — это «агитировать в максимализм», потом все долго смеялись, но Дора все же дала ему подзатыльник. — Разочаровывались. После всей этой истории у них не было — и не могло быть — никаких гарантий, что в новом, правильном СРСМ не появятся новые Шимпанзе и Даша. К тому же у умных и здоровых обычно были работа, учеба, любовь, и им было куда уходить, когда они осознавали всю вывороченность левацкого мирка. Сам Андрей не был ни тем, ни сем. Он был умен, но он был фанатиком — именно поэтому когда-то ему понравилась Даша. Некогда он отказался от карьеры и пробавлялся случайными заработками. Он хотел посвятить свою жизнь революции — но реально вся его жизнь ушла на возню в левацком мирке. При всем при том у него было чувство реальности, и он не был Дон Кихотом, скорее уж Гамлетом, осознающим как необходимость деяния, так и его сложность. Поэтому он оставался чужим как для Шимпанзе с Дашенькой, так и для нормальных мещан, не будучи ни тем, ни другим — странный случай для его мира. После краха СРСМ он долгое время продолжал возиться в левацком мирке, хотя все про него уже понял. Но каждое новое поколение леваков было тупее предыдущего, и каждая попытка Андрея начать заново сектстроительство проваливалась все быстрее — и все комичнее, причем комизм этот был все мельче. Шимпанзе и Даша были хотя бы ярки и колоритны, и о них можно было написать рассказ в стиле Щедрина. Комизм новых поколений был все скучнее. Он иногда с ностальгией вспоминал Шимпанзе и Дашу не только из-за этого. При всех своих пороках они имели определенные достоинства — например, умели читать сложные тексты. Сравнивая левых 2018 года с левыми 2008 года — с теми же Шимпанзе и Дашей, он начинал думать, что если тенденция продолжится, он в 2028 году — если доживет — будет с тоской вспоминать левых 2018 года — они хотя бы умели пользоваться ложкой и вилкой… Еще Андрей говорил нашим героиням, что левое, прости господи, «движение» начала 21 века, в отличие от революционного движения прошлых времен было лишено обширной среды сочувствующих и помогающих. Ситуация, когда человек, перестав в силу каких-то причин, активистничать, т.е. уделять «левому движению» бОльшую часть своего времени, сохранил бы при этом социалистические убеждения, поддерживал бы связь со старыми товарищами, помогал бы по мелочам, а в случае надобности вернулся бы в строй активных борцов — такие случаи были редчайшим исключением. Либо пламенный энтузиаст, готовый отдать жизнь за туалеты для трансгендеров, либо гамлетизированный поросенок, разочаровавшийся до того, как успел очароваться. Между тем именно обширная среда людей, не становившихся профессионалами революции и продолжавших жить обычной жизнью, но помогавших революции всем, чем могут, обеспечивала связь прошлого революционного движения с большим человеческим миром и не давала ему выродиться в изолированный от потока истории мирок… Комическую часть историй о левом движении Андрей нередко рассказывал в стиле Гоголя и Щедрина. Его любимым был рассказ о престарелом профессоре-анархисте, некогда внесшим огромный вклад в развитие анархизма — больше Кропоткина, хотя и меньше Бакунина, однако затем тронувшимся умом на почве борьбы с фашистской агентурой в левом движении. Под старость он совсем ослеп, но сохранил прекрасный нюх на фашистов. Соратники из Пролетарского интернационалистского движения объединенных революционных анархо-синдикалистов (максималистки начинали ржать от аббревиатуры ПИДОРАС — они успешно освваивали современный жаргон) приводили его, как Вия, под руки на анархистские собрания, профессор поводил носом и безошибочно указывал, откуда доносится фашистский дух, после чего соратники испускали запах скунса и убегали, унося на руках профессора, а фашист падал замертво. Лиза и Дора смеялись, и не знали, насколько этому верить. Лиза не теряла надежду найти людей — три человека — это мало. Она создала паблик «Союз эсеров-максималистов», где выкладывала статьи старых ССРМ и СРСМ, а также новые статьи Андрея и свои. Андрей писал о политике, она, пользуясь затишьем, писала о проблемах культуры. Андрею ее статьи нравились — хотя да, Добролюбов, любовь моя, все же писал лучше. — Милый, но и ты — не Михайловский. Отклика на паблик было мало, вменяемого — еще меньше. Андрей предложил Лизе создать ютьюб-канал ССРМ. По его мнению, если бы широкая левая общественность увидела ее прекрасную физиономию, число членов ССРМ за неделю выросло бы на два порядка. Лиза вспомнила 57 писем, полученных ею от марксистов всех возрастов, когда она создала страницу в стиле марксистской дурочки — и отказалась. Сейчас она переписывалась с гендерно-нейтральной страницы «Эсер-максималист». Феминистки бы осудили ее за отказ от феминитива, но лучше уж осуждение феминисток, чем одобрение страдающих от недоеба марксистов. К тому же светить свое лицо она не собиралось. Она сохраняла надежду, что придет время и для реального дела… Дора начинала скучать — ей хотелось дела, а дела не было. Так проходили их дни. Иногда Лиза боялась, что залетит, но все пока обходилось, хотя в порыве страсти они иногда забывали меры предосторожности. Раз, после очередной проверки, призрак она или не призрак, Лиза лежала в обнимку с Андреем, и сказала ему, что боится такого варианта событий. Андрей неожиданно от такой перспективы не ужаснулся, а умилился. Он нежно погладил Лизу по животу и груди: — И что тут плохого? Родишь — вырастим. — Ты еще скажи, в загс пойдем, — Лиза возмутилась меньше, чем могла. — Для этого что ли мы с тобой на днях фильм «Комиссар» смотрели? Повторения себе судьбы героини фильма Лиза не хотела. Она продолжала считать себя солдатом революции, хотя никакой революции не было и в ближайшее время не предвиделось. Андрей иногда на иррациональном уровне хотел такого развития событий — пока у него еще было время, но, представляя Лизу, возящуюся с ребенком, понимал, что это совершенно не ее и что не стоит тешить себя фантазиями. Хотя могло быть всякое. Климова же в эмиграции ушла в материнство. Но Лиза пока что уходила в совершенно другое, а именно — в возню с пабликом ССРМ — суррогат революционной деятельности, и иногда половину вечера надоедала Андрею и Доре рассказами о тупом марксисте Иванове — надо же, этот дебил из Красного рассвета путает нас с Черновым! — и о тупом анархисте Петрове — считает себя синдикалистом, а сам за парламентаризм выступает! Андрею разговоры об Иванове и Петрове надоели еще до принятия в коллектив ССРМ, и он иногда думал, что если так дело пойдет и дальше, Лиза станет аналогом Даши Сибирцевой, а хуже этого ничего быть не может… Он говорил об этом Лизе, она соглашалась, но логика вещей толкала ее в эту сторону. Но в целом пока что все у них было еще очень хорошо…. Лиза не была идеальной героиней, и у нее были мелкие слабости. Она до ужаса боялась смерти от удушья, и когда Андрей стал для нее полностью своим, она сказала ему об этом. Раньше это знали только ее отец, Сергей и Дора. Андрей успокоил любимую: — Здесь давно уже не вешают и даже не расстреливают. В крайнем случае, нас просто убьют в тюрьме. Лиза вздохнула с облегчением. Еще она боялась щекотки, хотя и намного меньше, и попытки Андрея щекотать ее в порыве страсти под ребрами и по пяткам встречали твердый отпор. Иногда на нее нападали приступы тоски. Она вспоминала навеки утерянный мир, Альметьевку, родителей, Буяна, женскую гимназию в Рязани, Наташу Климову, споры с молодыми марксистами об общине — и на ее глазах выступали слезы. Андрей и/или Дора в таких случаях гладили ее по голове и говорили всякие утешительные нежности. Иногда она пробовала писать стихи, ей самой они не нравились — до Блока далеко, однако не только Дора была в восторге — это само собой понятно, но даже Андрей говорил: да, не Блок, но и не Ахматова. Он терпеть не мог Ахматову и всю дамскую поэзию, а вот Цветаевой восхищался, не в последнюю очередь за то, что в гражданскую она гуляла по красной Москве в костюме белогвардейского офицера. Не баба. Лиза чувствовала себя солдатом на привале. Она была военным по воспитанию и одному из призваний, и военная терминология подходила к ней легко и просто. Препровождение времени, которому она предавалась сейчас, свело бы ее с ума, если бы продолжалось всю жизнь, но правильный солдат любит короткий отдых. Андрей не очень знал, чего он хочет. Иногда он хотел семью в обычном смысле — в другом смысле Лиза и Дора уже были его семьей, семью с детьми — пока у него еще есть время — и клеткой с канарейкой, иногда же понимал, что это не только не для Лизы и Доры, но и для него. Утверждению наших героинь, что они — из 1907 года, он и верил, и не верил, и в конце концов просто перестал думать об этом. Иногда он боялся, что, несмотря на практику, которая критерий истины, они все же создание его воображения, и что они так же, как возникли из ниоткуда, в никуда и исчезнут. Но они исчезать не собирались, и он сам посмеивался над своим страхом. Доре было хуже, чем Лизе, и не по тем причинам, о которых могут подумать ничего не понявшие в ней читатели. Лиза могла на время уйти в литературу и ведение паблика ССРМ, но для Доры это было совершенно не ее. Она было очень и очень неглупа, и быстро поняла, что деяние в стиле славного 1906-го здесь бессмысленно. Если ты захочешь всколыхнуть болото, то лишь разбудишь лягушек. Но ее не оставляла надежда, что подобное деяние возможно в других краях Земного шара. Андрей разъяснил ей, что к его великому сожалению, в Латинской Америке все герильи давно разбиты. Тогда она загорелась идеей уехать в Палестину, примкнуть к НФОП (2) и отдать жизнь за освобождение арабского и еврейского народов от израильского ига. НФОП ей не очень нравился, но на фоне всего остального это было лучшее из худшего. Рожаву и Рабочую партию Курдистана, вокруг которых левые той эпохи создали кучу нелепых мифов, Андрей не любил и легко убедил в своей правоте Лизу и Дору. За либертарной демагогией РПК скрывалась обыкновенная буржуазно-националистическая практика, густо повязанная с сотрудничеством с американским империализмом. Вождь РПК, Солнце курдской нации Оджалан совершенно не был ни Медведем, ни Гершуни, и попав в турецкий плен, так позорно унижался и каялся, что после такого поведения на суде места ему бы не было не только в ПСР или ССРМ, но даже у безобидных энесов (3). Для РПК же предатель оставался вождем. Этого факта было достаточно, чтобы рожавомания вызвала отвращение у всех трех наших героев. Андрей и Лиза написали об этом небольшую статью на 120 страниц, но статья прошла незамеченной. Левые продолжали жить в мире своих мифов. Дора кое-как выучила Лизу своему идишу и они иногда в присутствии Андрея переходили на идиш, говоря на какие-то сугубо женские темы. Андрей смеялся и говорил, что вот приедет ко мне Лева Коган, и раскроет все ваши тайны. Не любящий современных анархистов коммунист Советов Коган, о котором уже шла речь раньше, жил в Москве, и часто обменивался с Андреем визитами, но в начале октября уехал надолго из Москвы к родственникам в Сибирь. Поэтому Лиза и Дора о нем много слышали, но до сих пор ни разу не видели… Здесь мы оставим всех их на некоторое время, и вернемся к еще одному милому нашему сердцу герою, про которого надолго забыли — а именно, к Митьке Греку. Комментарии: 1). Запланированный ССРМ взрыв Государственного совета, который должна была осуществить Климова, обрекавшаяся себя этим на верную смерть, не состоялся. 2). НФОП — Народный фронт освобождения Палестины — левонационалистическая светская организация с марксистским налетом. 3). Энесы — народные социалисты — правый откол от эсеров во время революции 1905 года, сторонники только легальной деятельности.