Роман о шестерых не повешенных

Митька любил свою Одессу до дрожи, и долго жить вне ее не мог — хотя, когда жил в ней, не раз ругал ее последними словами. Но причиной его решения поехать в Одессу — т.е. в Украину — было не только сентиментальное стремление увидеть родной город. Митька был очень неглуп, и раньше других наших героев — кроме разве что Сергея — понял, что в России в ближайшие годы — или в ближайшие десятилетия — ничего интересного не будет. Стабильность кладбища продлится неопределенно-долго. Марксисты — Иван с Антоном — пусть с грехом пополам, но как-то могли бы жить в таком мире, занимаясь всякой подготовкой к подготовке. Себе он здесь места не видел. Не видел он здесь места и товарищам-максималистам, поэтому хотел, разобравшись в ситуации, предложить им тоже перебираться на Украину. Работа на всех найдется. Украина — об этом можно было судить даже по русским СМИ — бурлила, там постоянно происходила заварушка за заварушкой. Правда русские СМИ приписывали эти заварушки украинским националистам, но Митька в это не верил — и имел резонные основания. В его время украинские националисты были пожилыми безобидными дядечками с длинными усами. Они работали врачами, адвокатами и бухгалтерами, верно служили царю и Отечеству, а по выходным собирались на посиделки, пили горилку и лили пьяные слезы о загубленной неньке-Украине. Пользы от них никому не было, но и вреда тоже. Правда, в начале 20 века молодое поколение националистов стало выражать недовольство такими посиделками и требовать реальных дел. Получилось это своеобразно. Накануне 1905 года молодые националисты решили взорвать памятники царям в Киеве, Харькове и Полтаве. Однако парень, отвечавший за взрывы памятников в Киеве и Харькове, застрелился из-за несчастной любви — нашел время! Оставалась Полтава. Однако, как на грех, оказалось, что никакого памятника никакому царю в Полтаве нет. Однако есть памятник Пушкину. Его-то и взорвали (1) Это был канун 5-го года, расцвет БО ПСР — и на фоне убийств живых министров и губернаторов взрыв памятника давно покойному поэту выглядел неимоверно убого. В любом случае, в революции 5-го года на Украине ни старые, ни молодые националисты никак себя не проявили. Поэтому Митьке стала приходить в голову конспирологическая теория, что разные злодейства и безобразия, приписываемые украинским националистам, делали на самом деле анархисты. Правда, украинские анархисты, с которыми начал общаться Митька по Интернету, производили впечатление людей смирных и безобидных — но тем лучше, значит, они хорошо умели конспирироваться. Въезд в Украину для мужчин призывного возраста с паспортом РФ был весьма сложен и почти невозможен — подобные меры ничуть не спасали от реальных супостатов, зато крайне усложняли жизнь простым людям, желающим, например, навестить родственников. Однако если Митька всерьез чего-то хотел — он этого добивался. А Одессу он хотел больше, чем Надю. Когда он уезжал, Надя ревела, но митькино сердце этим растрогалось лишь самую малость. Путь Митьки в Одессу лежал через Киев. Он даже решил остановиться там на несколько дней, чтобы пообщаться с киевскими анархистами. Общее представление о них уже у него было, кто-то ему нравился, а кто-то — нет, но он хотел все увидеть своими глазами. Коммунистическая идеология была в Украине официально запрещена, хотя коммунистов особо не преследовали ввиду их отсутствия, анархисты же могли действовать почти свободно. И вот, наконец, граница пересечена, все формальности улажены, и поезд подвозит Митьку к Киеву. В прошлой жизни он бывал в Киеве не раз, и тоже любил его — хотя и меньше, чем свою Одессу. Он решил послоняться по городу несколько часов, дальше ему предстоял визит на анархистское собрание. В России уже стояла осень, в Киеве же держались последние теплые денечки. Южанин Митька осень не любил, и думал иногда, что если не врут проклятые попы, и есть ад, то в аду стоит не 50-градусная — это же рай — а хроническая осенняя слякоть. Митька уже понял, что остатки городов 20 века больше всего удержались в центрах городов, однако даже центр Киева не походил на тот город, в котором он последний раз был проездом всего полгода назад — в марте 1907-го. Это не был, впрочем, и современный город, но что-то промежуточное и более похожее, все-таки, на города начала 20 века. Новые районы были новыми, Митька постоял на берегу Днепра и полюбовался издалека на застроенную в конце 20 века Троещину. В его время ее не было вообще. Ехать туда ему было уже некогда, поэтому, пообедав и посмаковав котлету по-киевски (их он очень любил в прошлой жизни, тогда как все другие наши герои к еде были равнодушны), Митька поехал на анархистское собрание. Собрание проходило в Культурном центре, в который было преобразовано одно из зданий исчезнувшего в 1990-е годы киевского завода. Вид на территории завода был почти такой же, как на руинах Павловского машиностроительного, но если те руины облюбовали павловские босяки, то руины киевского завода, о котором идет речь, сумела получить местная продвинутая молодежь. Там существовал Культурный центр, в котором постоянно устраивались выставки передовейшего искусства, а также собирались представители феминисток, геев, лесбиянок, трансгендеров, анархистов и прочих угнетенных меньшинств. Про этот центр Митька и его товарищи узнали еще в августе. Тогда там произошел скандал, прогремевший на всю Украину. Молодой прогрессивный скульптор, близкий к анархизму, организовал в Культурном центре свою инсталляцию под названием «Солдаты войны». Инсталляция представляла — да простят нас за натурализм целомудренные читательницы, если такие еще не перевелись в нашем мире — ряд вылепленных из пластилина эрегированных мужских членов. Инсталляция продержалась два дня. На третий пришли фашисты (в данном случае — без кавычек) и уничтожили памятник прогрессивного искусства. Лиза, найдя эту историю в Интернете, и полюбовавшись фотографиями прогрессивного творчества, сказала, что на месте фашистов она не пожалела бы труда и времени, чтобы найти скульптора и провести с ним вежливую и деликатную дискуссию об эстетике. Знавшие Лизу без труда могли представить, как она проводила бы беседу, будь на месте тех фашистов. Митьку вся эта история рассмешила — но он не понял, причем здесь анархизм. Анархистское сборище, куда пришел Митька, было посвящено специальной теме. В Киев приехал старый киевский анархист, после отсидки живущий в Западной Европе. Сидел он за мелкое хулиганство, причем это мелкое хулиганство стоило ему большого срока. В тюрьме он писал «Тюремные рукописи» в стиле Грамши — и недавно сумел опубликовать их. Собственно, мероприятие, куда пришел Митька, было презентацией этой книги. На презентацию пришли гурьбой человек в 20 анархисты из одной из самых известных анархистских групп — Вольная Коммуна, недовольные тем, что в «Тюремных рукописях» недостаточное внимание уделено вопросам феминизма. Прикол — но Митька об этом сперва не знал — состоял в том, что Вольная Коммуна, в отличие от большинства украинских анархистов, сама терпеть не могла феминизм, и реальная причина конфликта была другая, — какая именно, так и осталось тайной. Другой прикол состоял в том, что вождь Вольной Коммуны некогда сидел вместе с автором «Тюремных тетрадей» за то самое мелкое хулиганство, за которое дают большие сроки. Потом их пути разошлись, причем, что они не поделили, никто так и не понял. В старые времена совместная отсидка очень сближала людей, даже если они принадлежали к разным революционным течениям, и 20-е годы полны историй, когда видные большевики вступались за видных и не видных меньшевиков, эсеров и анархистов, с которыми некогда сидели в царских тюрьмах. Но это было в прошлом мире. Сейчас Вольная Коммуна готовила месть — и месть должна была быть ужасна. Вождь Вольной Коммуны попросил Митьку как человека нового и которого никто в Киеве не знает, в случае, если бы внезапно появились фашисты, незаметно уйти из здания и вызвать такси — на этом такси вождь вместе с ближайшими сподвижниками планировал стратегическое отступление, оставив сражаться с фашизмом рядовых бойцов. Митька удивился — в его времена вожди анархизма вели себя по-другому. Сразу успокоим читателей, никакие фашисты не появились — им было не до того. Зато анархисты из Вольной Коммуны устроили кошачий концерт своему бывшему товарищу, а когда скомканная презентация закончилась, и автор «Тюремных рукописей» в сопровождении парня спортивного вида — своего старого о приятеля, стал уходить из здания, окружили его и стали выкрикивать всякие гадости. Митька совершенно не знал, кто прав и кто не прав, но у него, как у любого правильного одессита, было чувство благородства — 20 против двух — это не честно. Поэтому он стал третьим и поучаствовал в отступлении до метро. Они уходили, осыпаемые градом матюгов «Фашизм! Сексизм! Гомофобия!», бойцы Вольной Коммуны шли за ними, но не более того — на драку Вольная Коммуна настроена не была. Парень спортивного вида сказал Митьке, что это последний случай, когда он связывался с леваками. Его левые симпатии после этой истории рассеялись как дым — и он сделал успешную карьеру, но это к сюжету нашего романа никак не относится. Вольная Коммуна, немного не дойдя до метро, свернула во дворы и стала там пить пиво — она считала, что бой выиграла. Митька, доведя до метро автора «Тюремных рукописей» и его приятеля, решил вернуться в Культурный центр, где еще оставались анархисты и анархистки, занявшие в конфликте позицию нейтралитета. У него уже были некоторые знания об украинском анархизме, но он все равно ничего не понял. Конечно, лучше было бы расспросить о причинах конфликта автора «Рукописей» и его приятеля, но тем было явно не до Митьки. Автор уезжал на следующий день в свою Каталонию — и сказал, что появится в родном городе в следующий раз лишь после того, как местные анархисты и местные фашисты (последние — без кавычек) передушат друг друга, причем в этой войне бобра с козлом он с одинаковой силой желает победы обеим сторонам. Митька же без приключений вернулся к Культурному Центру. У входа стояли несколько юных — и не столь юных — анархисток и курили. Митька стал в сторонке и тоже закурил. Он допустил большую ошибку. Возможно, ему следовало начать разговор сразу, но он был столь измучен всем произошедшим бредом, что решил сперва покурить и подумать. Это была его ошибка, потому что минуты через две толстенная бабища лет 30-ти спросила его: — А чё ты пялишься на меня объективирующим взглядом? Митька не знал, с кем имеет дело, а если бы знал, то должен был бы бежать в ужасе. Это была Юлия Пузач, гроза всех абьюзеров, сексистов, лукистов и прочих хуемразей в анархистском движении не только Киева, но всей СНГовии. 10 лет назад она была если и не красива, то миловидна — хотя совершенно не во вкусе автора, которому пухленькие брюнетки отродясь не нравились. Тогда феминизм еще только поднимал свою прекрасную голову, и не ведавшая о ждущей ее судьбе Юля Пузач успела переспать с половиной мужской половины анархистов Украины. Но затем она все поняла — спасибо кампании «Me too». Первой жертвой Юли Пузач стал товарищ Любисестрич, представитель самой профеминистской части украинских анархистов. С Любисестричем Юлия Пузач спала всего несколько раз в далеком 2009 году — к взаимному удовольствию и без всяких обязательств. В 2016 году Юля написала, что 7 лет назад презренный сексист и насильник Любисестрич подверг бедную девочку психологическому насилию, абьюзу, харассменту и куче других непонятных слов. Любисестрич униженно оправдывался — бес меня попутал — но это его не спасло, и он был отлучен от анархистского движения как абьюзер, харассментщик, сексист, фашист и вообще та еще хуемразь. После этого Любисестрич действительно стал фашистом — а что ему оставалось делать? — и принялся писать про благородных кшатриев — к вящему наслаждению простых правых парней. Легко расправившись с самой трудной жертвой –Любисестрич был искренним профеминистом, а то, что феминистки интересовали его иногда не только по-товарищески, так кто же без греха? — Юля принялась за изничтожение других хуемразей. Поскольку все левое движение — за исключением мизерных групп фашистов (на сей раз — в кавычках) — стелилось под феминистскую политкорректность, то сказать Юле, что она просто — охуевшая сука, никто не решался, в итоге учиненный ею погром в анархистском движении был сильнее, чем если бы его половина была просто вырезана ультраправыми. Митька всего этого не знал. К тому же, хотя он знал уже много слов из левацкого жаргона начала 21 века, часто эти слова влетали ему в одно ухо, и вылетали из другого. Поэтому он просто посмотрел в глаза Юле Пузач и спросил: — Пардон, мадам, на кого я пялюсь? — На меня, хуемразь ты эдакая! — Извините за откровенность. мадам, а тут таки есть на шо пялиться? — Тэкс, — Юля загнула два пальца, — кроме объективации, еще и лукизм. Митька уже понял общий смысл и решил кончать разговор. К политкорректности он был не склонен: — Извиняюсь у почтенной публики, но я все же был не прав. Тут таки есть на шо пялиться. Такой жирной коровы я не видел у нас даже на Староконном базаре. Девахи, курившие с Юлей, поневоле прыснули. Юлю все боялись, но никто не любил. Митька же развернулся и ушел походкой вразвалочку, пользуясь тем, что Юля была пока что в ступоре. Драться с ней было бы ниже его достоинства — все-таки дама. Весь этот разговор был описан Юлей Пузач через полчаса на ее странице в фб. С какой обнаглевшей хуемразью ей пришлось иметь дело, она не знала, и эта загадка занимала анархистов Киева еще почти год. Все выражали сочувствие бедной сестре, но у некоторых в душе слабо теплилось злорадство — наконец-то, нашелся смельчак. Митька же погулял по вечернему Крещатику, поглядел со стороны на офисы банков, по привычке продумывая всякие возможности, поужинал в «Пузатой хате» все той же котлетой по-киевски (он не ел их полгода — и 111 лет!), и вернулся в свой хостел. Завтра ему предстояла встреча с товарищем Эриугеной, в доисторические времена — 6 лет назад — известном в левом движении Украины как товарищ Спартак. Мы просим прощения у читателей, если при описании Эриугены ему покажется, что он уже встречал в романе подобный образ, а именно, образ Андрея Черноянова. Это будет означать лишь то, что таланта автора не хватило на то, чтобы показать индивидуальную разницу этих двух героев, которые, при всей этой разнице все же принадлежали к одному социально-психологическому типажу. Еще один представитель того же типажа появится под конец романа. Это был типаж идейного и искреннего социалиста, пришедшего в левое движение с огромным запасом веры и энтузиазма, и потерявшего в нем весь энтузиазм, хотя и не потерявшего веру. Эта вера проглядывала под толстым слоем защитного цинизма — без цинизма в среде шимпанзе, даш сибирцевых и юль пузач было не выжить — но чтобы ее увидеть, нужно было хорошо присмотреться. Это было общее, что объединяло Черноянова и Эриугену. Но биографии у них были разные. Черноянов застал СССР во вполне сознательном возрасте, Эриугене, которого звали тогда… впрочем, это не важно, в 91 году было 4 года. Воспитывавший его дед, почти всю жизнь проработавший кузнецом на заводе «Октябрьский молот», с равной силой ненавидел буржуев и жидов, любил Сталина и — с какого-то момента — Гитлера, того самого Гитлера, с которым он воевал в 40-е. Читатели могут в это не поверить, но в 90-е годы бывало и не такое. В итоге, когда Эриугена в 16 лет решил пойти в радикальную политику, он мучительно и долго думал — стать ли ему коммунистом или фашистом. Мотивация для выбора стала неожиданной — Гитлер умер со своим режимом, смертью доказав свою искренность, тогда как Горбачев живет припеваючи и плевать хотел на крах коммунизма. Через несколько лет Эриугена понял бы, что в его рассуждениях была большая ошибка. Сталин тоже сумел бы умереть со своим режимом, а доживи Третий Рейх до 91 года, то его возглавляли бы к тому моменту не идейные психопаты вроде Гитлера и Геббельса, а безыдейные циники, которые так же, как и Горбачев, уверовали бы в общечеловеческие ценности свободного рынка и получили бы за это Нобелевскую премию. Но 16-летний Эриугена (тогда впрочем у него было другое псевдо — Один с ударением на первом слоге) был юн и идеалистичен, поэтому стал фашистом. Его подвиги в этом качестве нас здесь не интересуют, скажем только, что кроме нескольких поломанных костей, за ним ничего не было. По приводившейся выше классификации, Эриугена был боевиком-теоретиком, возможно, больше теоретиком, чем боевиком. Чем больше он ломал кости всяким шавкам, тем больше задумывался, а есть ли в этом смысл, и не выгодна ли вся эта уличная война фа и антифа лишь подлинным хозяевам мира сего. Поняв, что так оно и есть, он пустился в дальнейшие поиски. Практически все левеющие фашисты проходят стадию штрассеризма, но Эриугена и несколько его товарищей, вытянутых им из болота субкультурной войны фа и антифа — таких же интеллигентных гопников, как и он сам — на штрассеризме не остановились, и натолкнулись на традицию украинских эсеров разных толков. Тогда-то бывший Один и будущий Эриугена и взял себе псевдо «Спартак» и вместе с несколькими товарищами создал Украинское братство социалистов-революционеров (УБСР), больше в традиции Микиты Шаповала (2), но без враждебности к боротьбистам (3), борьбистам и прочим некогда действовавшим в Украине эсеровским группам. Собственно, на старый сайт УБСР натолкнулись в своих поисках Лиза с Дорой. Он им понравился, хотя и меньше, чем сайт СРСМ — тем более, что большая часть сайта УБСР была на украинском, а украинский Лиза и Дора не знали — и они предложили Митьке во время его украинского вояжа пересечься с товарищами. Но к 2018 году УБСР давно не было. В ходе последней заварушки, той самой, когда восставший народ сверг президента Сдери-шапка и поставил на его место президента Товстопузенко, Эриугена — тогда еще Спартак — надеялся на якобинский сценарий, на установление революционной мелкобуржуазной диктатуры, которая покончит с олигархатом, поставит для олигархов гильотину на Майдане незалежности и откроет путь для дальнейшего прогрессивного развития Украины. Его надежды не оправдались. Люди, в которых он — пусть с большой осторожностью — видел возможных якобинцев, были скуплены олигархами, их вожди получили 5-комнатные квартиры в центре Киева, а рядовые стали получать хорошую по украинским меркам зарплату. Леваки, которых он не любил и раньше, показали себя полным чмом, не заслуживающим даже 5-комнатных квартир, а в УБСР было что-то от 5 до 7 человек, причем все они в ходе событий были куплены — и за дешевую плату. После всего этого Эриугена относился к украинской политике как арахнолог к объекту своего изучения, проще говоря, как к паукам в банке. Он презирал ее, но испытывал к ней научный интерес. К левым и особенно к правым маргиналам его интерес был окрашен болезненной страстью — он ненавидел и тех, и других именно потому, что когда-то любил. Он знал многое, но понимал, что его знание абсолютно бесплодно и, по-большому счету, никому не нужно. Во времена УБСР все было иначе, хотя, в отличие от Черноянова, Эриугена не испытывал никаких злых чувств к вчерашним соратникам, потому что понял, что слаб человек. Эриугена страстно любил с вою Украину — Надднипрянщину, а не Галичину, — но любовь его к Украине, как и любовь к ней, например, Ивана Франка (4), на первый взгляд могла казаться ненавистью. Такое чувство можно испытывать к матери или сестре, спившейся и пошедшей по рукам. В отличие от материалиста и рационалиста Черноянова, Эриугена был — или стал, мы не знаем, — мистиком. Коммунизму он теперь давал какое-то мистическое объяснение, которого не поняли бы не только в левой среде его эпохи, но и в куда более умном окружении. Иногда у него были видения, предсказывающие будущее. Первому из этих видений он не поверил, — и был жестоко наказан. После этого он доверял своим видениям безоговорочно. Это было еще в славную эпоху УБСР. Эриугене — тогда еще Спартаку — приснилось, как к нему в окно влетела на помеле средних лет ведьма с нечесанными патлами, села ему на грудь и сказала: — Теперь, милый, ты мой навеки. В ЗАГС пойдет, поженимся, будешь отцом моим чертенятам. Спартак (будущий Эриугена) проснулся в холодном поту, но поняв, что это был лишь сон, облегченно вздохнул и забыл. В тот же день вечером ему вк написала некая юная девица, на аватарке которой была Леся Украинка, а девизом было «Убей — не сдамся!». Она писала, что очарована позициями УБСР вообще и статьями Спартака в особенности, и желает сотрудничать. Жила она в селе под Винницей — не так уж далеко от Киева. Спартак предложил лично встретиться в Виннице — ему все равно туда надо было скоро ехать. Юная девица оказалась взрослой бабой лет 35-ти, и ее милые странности, вполне понятные у 17-летней энтузиастки, были гораздо менее понятны у взрослой бабы. Она была даже внешне похожа на ведьму из его сна, но про сон он на свою беду забыл. Эриугена (будем называть его так) тогда еще разбирался в людях намного хуже, чем стал разбираться к 2018 году, поэтому понял данную энтузиастку не сразу. У него было смягчающее обстоятельство. Ведьма (он никогда не говорил потом, как ее звали на самом деле) говорила о себе мало, и даже о том, что у нее трое детей, он узнал очень не сразу. Зато сразу она сказала, что влюбилась в него с первого взгляда, не может без него жить и если он ее отвергнет, то утопится в Буге, и вина за ее смерть ляжет на него. Потом она уже говорила, что перед тем, как утопиться в Буге, она утопит там своих малых детушек. На самом деле топиться в Буге и уж тем более топить в нем своих детушек она не собиралась. Став циником, Эриугена был уверен, что ей просто хотелось перебраться из своего села в столицу — поэтому она и вцепилась в него мертвой хваткой. Эриугена в ту пору был доверчив, становиться причиной гибели пусть не самого хорошего, но все же человека, ему не хотелось, а уж причиной гибели малых детушек и подавно. Поэтому он не послал Ведьму сразу далеко и надолго, а влез в отношения, вытрепывавшие ему душу. Много лет спустя Эриугена общался в одном чате с Чернояновым и приятелем этого последнего, уже упоминавшемся Львом Коганом. Они обсуждали левых активисток — если кто не знает, это любимая тема, которую левые активисты обсуждают в отсутствие левых активисток. Черноянов и Коган рассказывали о Даше Сибирцевой. Эриугена неожиданно написал, что завидует им. Они недоуменно спросили — а тут есть чему завидовать? — Еще бы! Даша была хотя бы ярка и колоритна — пусть своим безумием. К тому же, по вашим рассказам, у нее был искренний энтузиазм, пусть и направленный на борьбу за Устав, а потом на вопрос о трансгендерных туалетах. Моя же Ведьма была скучна, как буддистский ад. Не христианский или исламский ад с обаятельными мохнатыми чертями и веселым костром, а буддистский ад, где миллиарды миллиардов лет ничего не происходит, только скука горькая да участь смертная. При ближайшем рассмотрении становилось понятно, что Ведьма была лишена фанатизма, который был у Даши, и который искупает многие, хоть и не все грехи. Ей было просто скучно в своем селе, поэтому она, переложив заботу о трех детях от трех прошлых мужей на своих родителей, трепалась вк с разным леваками — кроме левацких сплетен, ее ничего не интересовало — и подыскивала себе четвертого мужа. Короче говоря, вся эта история стОила Эриугене много нервов, но все же дала ему ценные уроки на будущее. Он напрочь перестал доверять левым активисткам, зато стал доверять своим видениям… Кроме истории с Ведьмой в жизни Эриугены были еще истории, доказывавшие, что мир сложнее, чем думают материалисты. Вот одна из них. Это было еще до славных времен УБСР, когда Эриугена (тогда-Один) возглавлял фашистскую группочку «Стрелы нации». «Стрелы нации» поручили одному из своих активистов, Куренному, создать сайт для организации. Однако Куренной внезапно пропал — он не отвечал на звонки, не проявлялся в Интернете, и что с ним, было непонятно. Один и его соратники уже думали, что Куренного убили шавки, однако по данным разведки и контрразведки, шавки были не при делах. Тогда Одина осенила идея, которая должна была прийти ему в голову сразу. Нужно поехать к Куренному домой и, если он там, все хорошо, если нет, то думать дальше. Куренной жил в Броварах. Туда-то Один и поехал вместе с Абреком. Абрек был одним из авторитетных лидеров «Стрел нации», при этом — чистокровнейшим азером по происхождению, но настоящим украинцем во всем остальном. Его родители переехали в село на Волыни из Нагорного Карабаха в 1989-м, Абрек родился уже на Волыни — в самой украинской Украине, не в ополяченной Галичине и не на помосковленном Левобережье. В отличие от двуязычных Одина и других его соратников он был исключительно украиноязычным, и к тому же считал себя православным, хотя православие его могло казаться специфическим. Эриугена, даже когда был фашистом, определял национальную принадлежность по духу, и счел бы негра в вышиванке украинцем, а уж азера и подавно. Так что Абрек был равноправным активистом «Стрел нации». После их звонка в дверь послышался шум, и к их немалому удивлению, дверь открылась. Пошатывавший и совершенно не похожий на себя Куренной встретил их словами из антифашистской кричалки: — Алерта, алерта, антифашистп! Фашизм не пройдет! — Мы прошли, — Один и Абрек твердо, но вежливо отодвинули хозяина и прошли в квартиру. — Как вошли, так и выйдете. Выйди на улицу — верни себе город! — заплетающимся языком проскандировал другую левацкую кричалку Куренной. — Брат, что с тобой? — Братство — это фашизм! Один и Абрек переглядывались. Один повел носом и решительно прошел из коридора в комнату, Абрек за ним. На полу стоял длинный ряд опустелых бутылок и одна початая. — Ты про ЗОЖ забыл? — спросил Куренного Абрек. Строго говоря, ЗОЖа большинство из них придерживались нетвердо, Один не переносил алкоголя, но курил, и образцовым ЗОЖовцем был только Абрек. — ЗОЖ — это фашизм! — Ну и ну! — Один не знал, что сейчас делать. Бросать побратима, допившегося до антифашистских кричалок, противоречило всем моральным принципам, но опыта излечения алкоголиков у Одина не было. — И что еще фашизм? — поинтересовался у Куренного Абрек. — Все — фашизм! — Что — все? — Здоровье-фашизм! Жизнь — фашизм! Сила — фашизм! Красота — фашизм! Разум — фашизм! — Мы польщены, — засмеялся Один. А Куренной продекламировал: — Все фашисты — гомофобы, На геев полны лютой злобы. Я — настоящий трансквиргендер, У меня стопятый гендер. Фашисты, фашисты, кругом одни фашисты! После чего он свалился без чувств на кровать. Один и Абрек некоторое время стояли молча. И вдруг Абрек все понял: — Знаешь пословицу, которая у москалей есть? Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. — Знаю. -Ты, Один, веришь, что наш Куренной в душе — шавка? — Не верю. — Значит, — Абрек сделал длинную паузу и перекрестился — в него вселились бесы. Эта гипотеза выглядела убедительно. — И как бесов изгоняют? Ты же у нас православный. — Просто — святой водой поливают. При упоминании святой воды Куренной проскандировал еще одну антифашистскую кричалку: — Повторяй как дважды два, Лишь борьба дает права! — Ага, боятся они святой воды. Ну да ничего, счас мы им покажем, — Абрек окончательно убедился в правоте своей версии. — А где ее взять? Ты где церкви в Броварах, знаешь? — Один и Абрек были с противоположного конца Киева, Один — с Академместечка, а Абрек — со Святошина. — А зачем нам церковь? — православие Абрека было весьма своеобразным. Он вытряхнул из мусорного ведра, стоявшего на кухне Куренного, все содержимое прямо на пол, налил до краев воды из-под крана, перекрестил воду и вылил прямо на кровать, где лежал Куренной. Этот последний задергался в судорогах и стал выкрикивать еще сильнее и бессвязнее, чем раньше, «Фашизм не пройдет! Алерта, алерта, антифашиста!». Абрек крестился, не переставая, но был доволен — так из соратника выходили бесы. За первым ведром последовало второе и третье, бесы проявляли себя все слабее, наконец, после четвертого ведра Куренной внезапно слабым, но осмысленным голосом сказал: — А сайт-то я так и не доделал, — после чего, даже не поздоровавшись с побратимами, сел за комп и приступил к работе. Когда много лет спустя Один — давно уже Эриугена — описал эту историю Черноянову, тот отмел ее мистическое объяснение, сказав, что холодная вода хорошо приводит в чувство после запоя. Но Эриугена этими словами Черноянова убежден не был…. Взятый Эриугеной после краха УБСР новый псевдоним — третий по счету — исчерпывающе говорил о нем в его нынешнем состоянии. Иоанн Скотт Эриугена был западноевропейским философом 9 века — единственным философом в Европе за 500 лет, с 6 до 11веков. То, что он писал, с точки зрения христианства было чудовищной ересью — Бога невозможно определить в любых положительных терминах, нельзя говорить, что Бог — добр или что Бог — не Дьявол, Бог есть чистое Небытие Бытия — и в 12 веке его сожгли бы без разговоров. В 9 веке его жизнь с внешней стороны сложилась на удивление удачно, жечь его никто не думал — потому что написанное им никто не понимал. Крестьяне и дворяне просто не умели читать, а тогдашняя интеллигенция, т.е. духовенство, могла читать на уровне — крестьянин Джон должен аббатству 3 свиньи и 5 гусей. В общем, то, что человек, на встречу с которым ехал Митька, взял себе такой псевдоним, достаточно ясно говорило о понимании им современного мира. Но Митька про Эриугену из 9 века ничего не знал. Эриугена из 21 века знал про Митьку то, что он — анархист из России. Они успели немного попереписываться. Кроме того, Эриугена успел прочитать возмущенный пост Юли Пузач, и, взглянув на Митьку, сразу предположил, что он-то и есть тот самый абьюзер, лукист, объективатор и та еще хуемразь. Об этом он и спросил в начале разговора: — А не пан ли, случаем, объектировал вчера в Культурном центре Юлечку Пузач и не пан ли назвал ее жирооличным рогаторазнообразным четвероногим? Митька скромно улыбнулся — они понравились друг другу, а это для начала знакомства важно: — Так очаровательную даму звали Юлечкой Пузач? Как мило! У меня нет к ней злобы — таких баб я много видел на Молдаванке — он нечаянно проговорился — но причем здесь анархизм? — А что, пан имеет отношение к Молдаванке? Митька наплел тень на плетень, что изначально он с Одессы, но его родители переехали в Россию, когда ему было 10 лет. Эриугена даже поверил, но принял к сведению. — И что пан знает про нашу Украину? Митька знал мало, в чем честно признался. — Тогда если у пана есть время, пан может прослушать прелюбопытную побасенку, — Эриугена не любил галичан, поэтому часто шаржировал особенности их речи, но читателям, не знакомым с украинскими реалиями, это будет не понятно, поэтому мы будем по возможности опускать. Митька закурил и стал весь внимание. Эриугена начал свой рассказ: — В одной из книжек Марининой карлик говорит проститутке — у Эриугены был обширный круг чтения — есть города, где одна мафия, и города, где мафий много. В городах, где мафий много, жить легче, — но, если пана интересует мое скромное мнение, противнее. В России мафия одна, в Украине их много. В этом — главная разница. В чем ее причина — я не знаю. По мнению Черноянова, если пан знает, кто это такой — Митька еще не знал — огромные размеры России делают неизбежной откровенно-диктаторскую форму капитализма, по мнению чернояновского закадычного собутыльника Когана, причина — в нефтяной ренте, но причины сейчас неважны. Важен факт. Страна, где мафия одна, называется диктатурой. Страна, где мафий много, почему-то называется демократией. У вас в России уже почти 20 лет один президент — Жутин. Он — человек законопослушный, и, не имея по закону права переизбираться на третий срок, даже поменял тогда, 10 лет назад, фамилию на Медвежутин, и побыл под такой фамилией президентом 4 года. А вот у нас — сколько их у нас перебывало, я уже и со счету сбился. Обдирайло, Надувайло, Крадий, Вороватый, Проходимчук, Бери-Взятка, Сдери-Шапка, Товстопузенко — и каждый — кладезь добродетелей, великий патриот и благородный муж. Правда, чем патриотичнее президент, тем больше он стоит на цырлах перед МВФ и тем больше нищает Украина. Но какое это имеет значение? Главное, чтобы была наша мова, наша речь, а что все носители этой речи разбегутся батрачить по Европе — ну и что? Если Украина — это Европа, то и Европа — это Украина, поэтому батрача в Европе, Фима с Ивано-Франковщины все равно у себя дома. А народ у нас — да, он активен — раз в 10 лет. Свергнет какого-нибудь Вороватого, поставит на его место Проходимчука или Бери-Взятку — и баиньки до следующего раза. Едкий сарказм Эриугены был не во всем понятен Митьке, но он внимательно слушал. — И да, этим фактом — у нас не одна, а много мафий — и объясняется продажность украинской политики. Полная и тотальная — от больших парламентских партий до уличных маргиналов, и левых, и правых. В России этого нет. Не потому, что русские честнее нас. Русские маргиналы — и левые, и правые, — и рады бы продаться, да никто не покупает. Зачем покупать, если можно приказать? Все всем и так понятно. У нас все по-другому. Всегда найдется если не олигарх, то буржуа средней руки из какого-то Житомира или Тернополя, которому нужна то массовка на улице, то небольшая партия, по списку которой можно попасть если не в Верховную Раду, то в городской совет. Активист у нас — это диагноз. Это человек, получающий деньги за то, что участвует в акциях. В пикете постоит, флагом помашет — глядишь, и проживет. Дружок мой бывший из УБСР рассказывал недавно — встречался он с простыми правыми парнями, а они ему и говорят — это ты, идеалист левацкий, все за бесплатно делаешь, а мы, если нам хорошие деньги дадут, пойдем и в пикете постоять, требуя восстановить памятник Сталина. Вопрос в сумме. Говорит он, дружок мой, мне это, а потом и спрашивает: не знаешь, кому бы так продаться, чтобы не совсем противно было? Надоело быть нищим идеалистом, годы-то проходят. Я ему даже посоветовал — мало ли у нас всяких социал-демократов. Так что Юля Пузач — это не самое худшее. Эриугене очень хотелось курить, но он закалял волю и удерживался. — А что анархисты? — спросил Митька. — А пан имеет надежду встретить правильных анархистов из 1917-го или, положим, из 1907-го года? — Эриугена, широко улыбаясь, посмотрел на Митьку, тот не подал виду. Я поспешу разочаровать пана — их нет. До последней заварушки самая крупная анархистская группа была на Донбассе. Они гордились, что они не пацифисты, бряцали железом, и говорили, что они патриоты — чего патриоты, Украины или Донбасса, я тогда не понял. Когда началась заварушка, они не стали воевать ни за Украину, ни за Донбасс, ни, что самое смешное, за анархию, а разъехались кто куда и сейчас торгуют семечками на базарах. Анархизм же, как и армия, для мирного времени, на войне и убить могут. Другая группа, мирная и смирная, была только в твоей Одессе — но там она была заметна. Возглавлял ее одесский буржуа средней руки — Митька аж присел, но Эриугена не обратил внимание — кто возглавляет сейчас, не знаю. Сейчас они стоят за права русского языка и свободу для русских школ. Я не против. Винниченко (5) — умный человек, хоть и тряпка — писал, что в вольной Украине москалю должно житься лучше, чем в Московщине, ляху лучше, чем в Польше, а жиду — лучше, чем в Палестине. Только причем здесь анархия? Нормальные себе бурждемы, вроде ваших кадетов — Митька опять не подал виду. Ну, Вольную Коммуну ты видел. А так — каждой твари по паре. Приехал сюда год назад Остап Бульба, известный анархист с родины всех украинцев — Канады — этой шутки Митька не понял. — не простой анархист, бывший канадский спецназовец. Самого Бен-Ладена чуть было в плен не взял, 25 талибов и 35 игиловев голыми руками задушил. Как он сюда приехал — хочу, мол, за анархию бороться здесь, как Нестор Махно — вся русская армия сразу нам захотела в плен сдаться. Наши-то сперва обрадовались, а потом и думают — а чем мы такую ораву пленных кормить будем? На это же все кредиты МВФ уйдут. К тому же на войне такой контрабас делать можно…- юмор Митьки далеко не совпадал с озлобленным сарказмом Эриугены, поэтому он не понимал, чему из сказанного верить. — Так что не поехал он на войну. Сидит в Киеве и учит за умеренную плату офисный планктон военному делу — бегают по выходным по лесочкам под Киевом с макетами автоматов — и здоровья прибавится, и гордиться можно — не просто физкультурничаем, а ради Украины… А гибнут и калечатся парни с Житомирщины да Черниговщины — самых бедных наших регионов, которым откупиться нечем. Встречаю его, Остапа Бульбу, а он и возмущается. Был он в селе на Житомирщине, а там крестьянин ему сказал — патриотизм — для богатых. Нам что эти, что тот придет — жили в дерьме — и будем жить. Как так можно, где патриотизм? — говорит. А я ему: — А почему в 1793 -м крестьяне с Бургундщины или Шампанщины не говорили: нам что Конвент, что герцог Брауншвейгский. Наверное, потому, что получили они кое-что от революции… Эриугена не выдержал и попросил закурить, а закурив, сказал: — И вот как подумаю я, что моя Украина могла бы стать земным раем, не будь всего этого…. Он давно уже был интернационалистом, но даже если бы при его жизни победила Всемирная Республика Труда, чему он был бы очень рад, то никуда бы не уехал не только с Украины, но, пожалуй, и из Киева, в котором знал каждый камень… Митька принимал к сведению и молчал. Эриугена посмотрел на него и вдруг спросил в лоб: — Мне видение было, что встречусь я с одесским анархистом из 1907-го года. Так не ты ли тот анархист? Митька ответил — вопросом на вопрос: — А что здесь сможет сделать анархист из 1907 года? — Утопиться, — ответил Эриугена. На этом они и распрощались, крепко пожав друг другу руки и пообещав не терять друг друга из вида. Комментарии: 1). Взрыв памятника Пушкину в Полтаве при описанных обстоятельствах устроила Украинская народная партия, возглавляемая Миколой Михновским. 2). Микита Шаповал — во время революции 1917–1921 годов руководитель Украинской партии социалистов-революционеров (УПСР), в 20-е годы — в эмиграции, крупнейший теоретик украинского народничества. УПСР была значительно левее общероссийской ПСР, хотя и правее общероссийской ПЛСР и выступала не за народовластие, а за трудовластие. В чем разница — читатели, если вдруг возникнет желание, могут узнать сами. 3). Боротьбисты — левое большинство УПСР, в мае 18 года отколовшееся от нее и создавшее Украинскую коммунистическую партию (боротьбистов). В марте 20 года объединились с большевиками. Их не следует путать с борьбистами, отколовшимися от общероссийской ПЛСР. Читатель должен иметь в виду, что все они не были микрогруппами из 5 человек, но организациями, за которыми в охваченной революцией и войной стране шли десятки тысяч людей. 4). Иван Франко (1856-1916) — крупнейший украинский поэт и писатель, по политическим взглядам — сперва социалист, затем буржуазный демократ. В стихотворении «Патриоту» писал о своей ненавидящей любви к Украине. 5). Владимир Винниченко (1880-1951). — крупный деятель революции 1917–1921 годов в Украине, левый социалист. С 1920 года — в эмиграции. Одновременно — известный писатель.