Роман о шестерых не повешенных

После беседы с Эриугеной Митька передумал встречаться с Остапом Бульбой, что планировал сделать раньше, и поехал, наконец, в Одессу — где не был полгода и 111 лет. И тут, наконец, он почувствовал себя дома. Это не имело отношения к политике и революции, он уже понял, что в этом смысле на Одессу надежд столь же мало, как и на Павловск, Краснозаводск и Киев, но Одесса оставалось знакомой ему Одессой в гораздо большей степени, чем другие города, которые он успел увидеть. Нет, появилось много районов, которые были один в один похожи на районы других городов 2018 года, но центр, Молдаванка и Пересыпь сохраняли много знакомых ему черт, он узнавал многие дома, в его эпоху они были похожи на юных и прекрасных дев, сейчас эти девы стали дряхлыми старушками, но это были все же они. Хотя, конечно, все было так и не так. В его эпоху город к югу кончался в районе современного вокзала, сейчас там кончался только центр. Центр, милый и удобный в начале 20 века, был совершенно неприспособлен для массового движения авто, поэтому сейчас там воняло бензином и постоянно были пробки. Куда-то исчезли евреи — он знал, куда, но их ему очень не хватало, хотя сам он был не евреем, а одесситом с греческими корнями. Евреев старого типа можно было увидеть в заметном количестве только в районе главной синагоги на Еврейской. Он проходил мимо, покупал фалафель, ел его, сидя в скверике, и ждал, что вот-вот пройдут бундовцы, переговаривающиеся на своем идише. Бундовцев не было, и ортодоксальных иудеев было не так уж много. Он искупался несколько раз в Черном море. Было уже не жарко, но в море еще купались. Приближалась одесская зима, а она, кто не знает, столь же неприятна, как русская осень. Но Митька сидел на берегу, смотрел на свое Черное море и, утратив обычную веселость, думал, что делать дальше. С Эриугеной они переписывались каждый день. Тому не хватало собеседников — он слишком презирал всех вокруг, и имел на это все основания. Эриугена рассказывал удивительные истории про левое движение Украины — Митька не верил и перепроверял, и все оказывалось правдой. Эриугена рассказал невероятную и совершенно неправдоподобную историю про легенду украинского троцкизма, киевлянина Скверника. Скверник в начале 2000-х годов сумел разорить мировое троцкистское движение на десятки тысяч баксов. Скверник и его товарищи входили тогда в один троцкистский Интернационал. Сочтя, что получаемых денег от Интернационала мало, они стали писать в другие Интернационалы. Так и так — мы есть группа юные рабочие и студенты из Украина, мы есть интересоваться троцкизм, мы читать ваши программы, мы есть согласны с ваш Рабочий Интернационал за восстановление Четвертый Интернационал, и есть несогласны с факинг шит оппортунисты и ревизионисты из Четвертый Интернационал за восстановление Рабочий Интернационал. В другом письме говорилось то же самое, только названия «интернационалов» были изменены местами. Интернационалы расчувствовались, что на родине Леона Троцкого и Октябрьской революции появились их прозелиты, вступали в переписку и присылали эмиссаров. Скверник и его соратники разбирались в практической психологии получше Шимпанзе и сами денег не просили — Интернационалы давали им без всяких просьб. В старые времена это называлось словом «крысятничество» — воровство у своих — и если бы история всплыла в 1907 году, Сквернику было бы жить ровно столько времени, сколько требуется на приобретение револьвера. Сейчас же троцкистские «интернационалы» были настолько безобидны, что не сумели даже сброситься на киллера. Нет, если бы Скверник обобрал так анархистов — пусть сколько угодно тупых и доверчивых — Митька решил бы вопрос. Но поскольку объектом мошенничества были большевики, он решил, что это — не его забота. Скверник не только жил и здравствовал. Он оставался уважаемым человеком в украинском левом движении, возглавлял липовый профсоюз и регулярно светился жирной мордой на телевидении. И этим все об украинском левом движении было сказано. По мнению Эриугены, если бы Скверник захотел реализовать свои немалые практические таланты в бизнесе или в большой политике, он мог бы получить там куда большие трофеи, чем несколько десятков тысяч баксов, доставшихся от западных троцкистов. С другой стороны, за аферу, аналогичную выстроенной им троцкистской финансовой пирамиде, в бизнесе бы убили — быстро и без разговоров. Леваки же были безобидны, как телята. Сквернику, как считал Эриугена, нужны были не только, а быть может, не столько деньги. Он самоутверждался и развлекался, водя за нос леваков. Так некогда Азеф самоутверждался, обманывая и эсеровских боевиков, и начальников полиции. Другой вопрос, что и в БО ПСР, и в Департаменте полиции было полно умных людей, и обмануть их было проявлением незаурядных умственных способностей. Обмануть леваков было проще, чем 5-летних детей, так что все измельчало, и если Скверник и был Азефом, то Азефом начала 21 века. На одной левацкой конференции еще в эпоху УБСР Эриугене случилось видеть, как Скверник обхаживал приехавшего туда парнишку из Затрапезянска, поил его кофе и обсуждал различия между маоизмом и ходжаизмом. Парнишка был беднее церковной мыши, никаким авторитетом в левом движении не пользовался и от его обольщения Сквернику никаких выгод не светило. Он просто накачивал скиллы… Кроме Скверника, любимым персонажем рассказов Эриугены был одессит Устим Перепихач. Некогда, еще до последней заварушки, Устим отшил от левого движения своего родного брата Клима. Клим был человеком честным и идейным, причем, обладал неплохими мыслительными способностями. Они поспорили из-за вопроса, приходить ли на очередное бессмысленное левацкое шествие с флагами или без флагов. Спорили они на улице, дул пронизывающий холодный ветер, была зима. Клим предложил зайти в ближайшее кафе, взять по чашке кофе и обсудить все в спокойной обстановке. Устим сказал, что его младший брат, которого он знал с детства, получил взятку от владельца кафе, обещавшего ему 10% прибыли от проданных двух чашек кофе. Климу внезапно стало противно — и он ушел из левого движения, в котором спор из-за мелочи приводит к тому, что брат с медным лбом обвиняет брата. А Устим развернулся. Уже после заварушки, по мнению Эриугены, он стал главной причиной всех бед русской экономики, разоряя ее тем, что получал деньги от одной из башен Кремля, обещая на эти деньги присоединить Одессу к России. Одессу к России Устим не присоединил, а все деньги тратил на кутежи в кабаках с феминистками и зоозащитницами. Эту историю узнали ультраправые, взломав аккаунт Устима и прочитав его переписку. Это должно было кончиться весьма печально, но не только украинские левые, но и украинские ультраправые и украинская охранка работали весьма своеобразно… Скверник и Перепихач были крупными акулами — пусть и в мелком водоеме. У них были ученики и подражатели, действовавшие в меньших масштабах, но проявлявшие иной раз не меньшее мастерство. Одну такую историю Эриугена рассказывал чуть ли не с не свойственным ему умилением. На фоне всего остального она казалась доброй и безобидной. Это было еще во времена УБСР, до последней заварушки. На абонентский ящик УБСР — в те древние времена бумажная почта еще не успела отмереть — пришло письмо от Миколы Супчика из села Загибайловка, затерянного в болотистых топях Полесья. Микола Супчик писал, что он и его товарищи — их 4 человека — разделяют позиции украинского народничества, сочувствуют УБСР и просят послать им 40 гривен на издание листовок и партийную работу. Эриугена был в раздумьях. Все это было слишком неправдоподобно, чтобы быть правдой, с другой стороны, 40 гривен были небольшими деньгами даже по тем временам, до скачка цен 2014 года. Из раздумий его вывел звонок на мобильник. Звонил Федот Широков, лидер небольшой троцкистской группы под названием Коммунистический украинский рабочий союз — КУРС. Федот Широков не был ни Перепихачом, ни Скверником, это был человек неглупый, честный и идейный. Эриугена его уважал, при всей несовместимости их позиций по многим вопросам. Позднее, при последней заварушке, они заняли противоположные позиции и больше не общались, чем стал Широков к 2018 году, Эриугена не знал, но в начале 2010-х Широков был одним из немногих людей в левом движении, кого он уважал. Они встретились, выпили по чашке кофе, выкурили по сигарете — Эриугена курил, хотя в среде, откуда он вышел, был моден ЗОЖ — и Широков спросил: — Тебе имя Миколы Супчика из Загибайловки о чем-то говорит? — Теперь, когда он у нас 40 гривен попросил, уже говорит. — Вот собака — рассмеялся Широков — так он вас больше, чем нас уважает. Нас он всего в 35 гривен оценил. Эриугена уже все понял, но Широков пояснил, что да, пару дней назад от Миколы Супчика из села Загибайловки, затерянного в дремучих топях Полесья, на абоненский ящик КУРСа пришло письмо, в котором говорилось, что он, Супчик, и его товарищи, — всего 3 человека — сельские пролетарии, разделяющие позиции троцкизма, создали в селе группу сторонников КУРСа и просят прислать 35 гривен на издание листовок. Дальше Эриугена и Широков разделили труды. Широков, используя старые знакомства, выяснял вопрос в сталинистских и троцкистских организациях, Эриугена же после длительного перерыва возобновил знакомства с фашистами. Оказалось, что кроме УБСР и КУРСа, письма из Загибайловки получили 3 троцкистских, 5 сталинистских и 6 фашистских групп. Запрашиваемая сумма варьировала, причем Супчик проявил недюжинное знание раскладов в среде политических маргиналов, и чем крупнее была группа, тем большую сумму он просил. На запрос клюнули только сталинистский Рабочий фронт и фашистский Железный легион — но это была крупная добыча, и на некоторое время Супчик был обеспечен примерно 400 гривнами в месяц от Рабочего фронта и 500 гривнами от Железного легиона. Прожить на такие деньги в большом городе и тогда было нереально, но в Загибайловке цены были куда ниже, к тому же, как можно было предполагать, Микола Супчик действительно был сельским пролетарием и сбор с политических маргиналов был для него не единственным источником доходов. Рабочий Фронт и Железный Легион не остались в накладе, и на протяжении некоторого времени загибайловские новости занимали львиную долю места на их сайтах и в их газетах. Рабочий Фронт, по отчетам «товарища Н.» писал о героической борьбе загибайловских коммунистов, вывешивающих красный флаг над бывшим колхозным свинарником, раздающих листовки с призывом бороться за восстановление СССР и ведущих непримиримую и беспощадную борьбу с фашистсвующими бандеровцами из Железного легиона. Железный легион, по отчетам «друга М.» писал о не менее героической борьбе загибайловских националистов, вывешивающих черно-красный флаг над бывшим колхозным свинарником, раздающих листовки с призывом бороться за создание УССД (Украинской Самостийной Соборной Державы) и ведущих непримиримую и беспощадную борьбу с жидо-коммунистами из Рабочего Фронта. Нетрудно было догадаться, что и «товарищ Н (иколай)» и «друг М (икола)» — это один и тот же человек, и что остальные загибайловцы слыхом не слыхивали ни про Рабочий фронт, ни про Железный легион, но и Рабочий фронт, и Железный легион верили в то, во что хотели верить. Чем кончилась история, Эриугена толком не знал. Был слух, что после заварушки Микола Супчик (которого никто никогда не видел) уехал на заработки в Польшу, да там и остался, но правда ли это, проверить не удалось. . Из начала 2010-х годов Эриугена любил также историю о Петеньке Пиздаболице. Петенька Пиздаболица был хорошим мальчиком из хорошей семьи, успешно делал научную карьеру и в скором будущем должен был, закончив аспирантуру, стать кандидатом болтологических наук. Он всегда ходил в пиджаке и галстуке, даже в июльскую жару, не пил и не курил, берег свое здоровье и боялся микробов. Как-то раз Эриугена с другими товарищами и Петенька сидели на солнцепеке и обсуждали разные разности. На всех была 2-литровая бутылка негазированной воды, ее пускали по кругу и пили по-братски, но Петенька, истекавший потом в своем пиджаке, пить из одного горла с деклассированными гопниками брезговал. Он был при этом не глуп и испытывал интеллектуальный интерес ко всевозможным крайним теориям. Эти теории не затрагивали его сердца (и было ли у него вообще сердце, вопрос дискуссионный), но затрагивали его любопытство. Именно так интересовался крайними теориями своего времени Петр Бернгардович Струве — во всяком случае, в описании Троцкого. Петенька, как читатели уже могли догадаться, был из культурной столичной семьи, воспитывался в духе традиционализма — и расхлябанные борцы за права нейроразнообразных крокодилов вызывали у него эстетическое отвращение. Он любил говорить о смелости, бесстрашии и прометеевском духе — особенно вкусными такие речи у него получались, когда он заедал их тортиком в киевском кафе. Тортики Петя обожал. В УБСР Петенька не состоял, однако некоторое время терся вокруг него. Из членов УБСР длинные тексты мог писать только Эриугена (тогда — Спартак), а ему иногда это надоело, к тому же у него могли быть дела и заботы неполитического характера. В общем, появлению Пети Пиздаболицы в орбите УБСР Спартак и его соратники были рады, хотя для этих мыслящих гопников, за плечами каждого из которых была не одна драка — сперва с шавками, потом с бонами, Петя был совершенно чужеродным элементом. Иногда Эриугена расспрашивал его о всяких разностях — что думали аргентинские анархисты 1920-х о национальном вопросе и чем отношение к большевикам боротьбистов отличалось от отношения к большевикам борьбистов. Петя знал много, и будь он не живым человеком со своими пороками, а говорящим справочником, пользы от него было бы больше. Эта история произошла незадолго до знаменитой последней заварушки (таким нейтральным словом Эриугена называл события, в ходе которых Сдери-Шапка был сменен Товстопузенко). Петя тогда отдалился от УБСР и переключил свое внимание на возглавляемый Скверником профсоюз. У профсоюза внезапно появились деньги — и по украинским меркам, весьма большие. В любом случае их хватило, чтобы профсоюз снял офисы в центре Киева, Харькова, Одессы, Львова и еще нескольких крупнейших украинских городов. Так же профсоюз нанял освобожденных работников, и выпустил тиражом 500 тысяч экземпляров газету «Украинский рабочий» — первый и единственный номер, пачки которого занимали четверть помещения во всех офисах профсоюза (что стало с этими пачками после того, как лафа кончилась и деньги столь же внезапно прекратились, как внезапно появились, автор не знает). Источник денег был не известен, но в любом случае мутен. Профсоюз Скверника не был реальным профсоюзом, сколь угодно гнилым и продажным. Это была вывеска, регистрация в Минюсте, позволявшая Сквернику проделывать мутные дела от имени рабочих. Эриугену поразила реакция украинских левых на развернутую скверниковским профсоюзом видимость бурной деятельности. Его цинизм усилился в нем не в разы, а в десятки раз за эти скверные месяцы. Это не была примитивная продажность, нет! Если бы дело сводилось к ней, все было бы намного понятнее и, по-своему, лучше. От загадочных денег, внезапно появившихся у скверниковского профсоюза и потом столь же внезапно прекративших поступать, что-то перепадало только единицам леваков. Все остальные были бескорыстно очарованы запахом денег и бурной деятельности. Эриугена спросил молодого анархиста, лидера группочки «Клич анархии» — как ему казалось, парня неглупого и честного — что он думает о скверниковском профсоюзе: — Это — одна из самых интересных левых инициатив в Украине. — А пана не интересует, — Эриугена уже тогда шаржировал особенности речи галичан — откуда у этой интересной инициативы офис на Крещатике? Неужели интересная инициатива получила этот офис бесплатно — как подарок от владельцев за самоотверженную борьбу с капитализмом? Парень даже задумался, как задумался Дон Кихот после вопроса Санчо Пансы «А на какие деньги странствовали странствующие рыцари?». Получая деньги из мутных источников, ты можешь замараться так, что тебе на целую эпоху придется забыть о какой-либо роли в политике. Эту азбуку политического мышления Эриугена тогда неудачно пытался донести до леваков. Он не знал еще, что левое движение ни о какой самостоятельной роли в политике не думало и не думает, и что ждать от него политического мышления — то же самое, что ждать такового мышления от зебр в зоопарке. Петенька, как и следовало ожидать, очаровался скверниковским профсоюзом и даже стал в нем своего рода идеологом. Эриугена и другие УБСРовцы, однако же, контактов с ним не прекращали, и периодически просили написать что-то с критикой буржуазного национализма. Петенька иногда даже писал. В частности, он написал разгромную критику появившейся на сайте уже известного читателям Железного Легиона статьи некоего Кшатрия «Социализм как идеология шудр». В один прекрасный день Эриугене позвонил товарищ по УБСР, Папуас, и предложил встретиться по важному делу. Папуас получил свою кличку не по сходству, а по контрасту. На самом деле он выглядел как скандинавский викинг, эталонный ариец — в отличие от остальных УБСРовцев, смуглых и чернявых — как и большинство украинцев. Как и все УБСРовцы, Папуас изначально был фашистом — и за ним было много славных дел, как-то раз он сумел отбиться от напавших на него пятнадцати шавок. Затем Эриугена убедил его, что пока мы ломаем кости в субкультурных войнах, паразиты, жиреющие на поте нашего народа, могут довольно потирать руки. Папуас был честен и смел, к тому же неглуп. В УБСР он занимался разведкой и контрразведкой. — Присядем, Спартак, а то я скажу тебе такое, что ты упадешь, и мне нужно будет тебя поднимать. — Что, рабочие отряды уже взяли Париж и Нью-Йорк? — Рабочие отряды еще не взяли Париж и Нью-Йорк, но я встречался с Бальдуром. Бальдур был авторитетным боном, одним из лидеров Железного Легиона. Некогда он был соратником Эриугены и Папуаса, затем стал их врагом, но личной ненависти не возникло. — И за что ты говорил с Бальдуром? — Я говорил с Бальдуром за Петеньку Пиздаболицу. Пардон, за Кшатрия. Эриугена привык ко многому, но это и для него было слишком. — Мои уши правильно слышат? — иногда в разговорах забавы ради они подражали Бене Крику, но они не были одесситами, и получалось это плохо. — Твои уши правильно слышат. Бальдур сказал мне: — Ты можешь пояснить за ваш левацкий корабль, неужели он уже тонет так, что с него побежали крысы? — За каких крыс говорит Белый Брат? — За Петеньку. Он написал нам письмо, что хочет сотрудничать и прислал статью с подписью «Кшатрий». Ох, и развелось кшатриев в Интернете! Мы опубликовали статью, и радовались — нашего полку прибыло, левацкие крысы бегут, но затем я подумал — а зачем нам левацкие крысы? Мы — простые правые парни. Для нас враг есть враг, а друг есть друг. И тут я увидел на вашем сайте статью за подписью «Герой Барселоны» с критикой статьи Кшатрия. Мы простые правые парни, но даже мы поняли, что обе статьи писал один человек. Мы провели небольшое расследование, и оно подтвердило, что да, обе статьи писал Петя Пиздаболица. Мы — простые правые парни. Таких игр мы не понимаем. Придет время, и мы будем убивать вас, но вас мы уважаем. А эту гниду… — А ты уверен, что он не врал? — спросил Спартак у Папуаса. — Проверим. Они проверили, и все подтвердилось. Спартак и Папуас вдвоем поехали на лекцию Пиздаболицы в офисе профсоюза. Лекция была посвящена теме — «Миф революционного насилия в идеологии Сореля». Лекцию слушала юная анархистка, записывавшая ключевые моменты в блокнот. Папуас со Спартаком появились в середине лекции. Послушав 5 минут, Спартак встал и весело улыбаясь, обратился к Петеньке с вопросом: — У народа есть до пана лектора небольшой вопрос. Народ интересуется знать, что думал Сорель о допустимости насилия к буржуйчикам, считающим социализм идеологией шудр? — Девочка, — сказал юной анархистке Папуас — канай отсюда, счас здесь такое насилие будет, что даже Сорель удивился бы. — Бить будете? — спросил побледневший Петенька. — Будем, — радостно пообещал Папуас… Папуас вернулся к фашизму в ходе последней заварушки. Леваки показали себя полным чмом, а он хотел деятельности и борьбы. Бальдур с соратниками приняли его с распростертыми объятиями, и он стал одним из вождей Железного легиона. Во время последней недавней встречи Папуас предложил Эриугене, забыв прошлое, тоже вступить в Железный Легион: — Знаешь, Папуас, то, что в политике вы — фашисты, я бы пережил, и Украина бы пережила. Но в экономике вы — либералы, и этого Украина не переживет. Эриугена считал, что лучшие левые получаются из правых, когда те, приняв идеалы равенства и социализма, сохраняют правую этику и эстетику дисциплины и ответственности. Проблема была в том, что подобные идеальные типажи долго не существовали, и либо превращались в обычных леваков и за умеренную плату от НГОшек начинали насаждать «гендер на селе», либо становились мещанами, успешно делающими карьеру, либо возвращались в правую среду… Иногда Эриугена рассказывал истории из древних времен — из 1990-х годов. Сам он те времена не застал, но эти истории рассказывали ему люди, внушающие доверие. Была история из далекого 1995-го года — почти четверть века назад. Молодой парень-сталинист предвосхитил Скверника и Супчика и написал письмо московским троцкистам, прикинулся их сторонником и попросил 100 баксов на партийную работу в троцкистском духе. Потратил ли он их на партийную работу в сталинистском духе или просто пропил — исторической науке осталось неизвестно. Но московские троцкисты оказались людьми недоверчивыми и решили приехать в Киев — познакомиться со своим украинским сторонником и узнать о судьбе посланных ему 100 баксов. Узнав об этом, герой данного сюжета сказал, кому надо — и на границе московских троцкистов задержали, и, немного помурыжив, выслали обратно. В старые времена у этого было одно название — провокаторство. За него убивали. Герой же сюжета вращался в сталинистской среде еще много лет — пока ему самому не надоело… Была другая история совершенно другого формата, тоже из 90-х, но уже из их конца. В ту эпоху весь Донбасс голосовал за коммунистов, а коммунисты ходили под местной мафией. Однако в мафии произошел раскол, отколовшаяся группа потребовала передела сфер влияния и заодно задумалась о создании собственного политического крыла. То, что это крыло должно быть коммунистическим, вопросов у братков не вызывало — они были настоящими донбассцами 90-х годов, а не какими-нибудь галичанами. После поисков они нашли группу идейных сталинистов, недовольных оппортунизмом официальной компартии. На съезде учрежденной братвой коммунистической партии рабочих и крестьян пожилые сталинистские идеалисты терялись на фоне чисто конкретных рабочих и крестьян с золотыми цепочками на бычьих шеях… Это была древняя история, и к 2018 году многих ее участников не было в живых — в 90-е век братка был недолог… Над ультраправыми Эриугена стебался так же, как и над левыми. Он любил историю про руководительницу одной из самых известных ультраправых организаций, юную и прекрасную фашистскую (без кавычек) валькирию, на одном из митингов заявившую, что во всех бедах Украины виноваты жиды. Эриугена, по его словам, обрадовался, что наконец-то нашелся человек, презирающий политкорректность, и захотел познакомиться с прекрасной фашисткой — тем более, она была совершенно в его вкусе — это было бы романтично, мы переспали бы с ней, а потом убили бы друг друга. Но уже на следующий день дева-воительница со слезами на глазах просила прощения у еврейского народа — из израильского посольства объяснили кому надо, и эти кто надо, сказали девушке, что она заигралась. За правых в глубине души Эриугене было больнее, чем за левых. Он сам когда-то был правым, а первая любовь не забывается. Даже став социалистом и интернационалистом, он не приобрел комплекса ренегата, и считал, что в его время правые были в среднем куда честнее и здоровее левых. Но те времена кончились. После последней заварушки правые приобщились к пирогу, и честные идеалисты в этой среде больше не уживались. Простых правых парней, недалеких, но искренних, сменили совсем другие человеческие типажи… Митька проверял по Интернету одну историю за другой — и к его ужасу, все они оказывались правдой. Его новый мир был омерзительной пародией на мир, к которому он привык в прошлой жизни. Многие произносимые слова были прежними — но они стали пустой оберткой, а конфеты были давно съедены. Не было не только идейных социалистов, но и почти не было даже идейных черносотенцев. Выход Эриугена не видел. Черноянов со своим дружком Коганом хотя бы писали статьи, которых никто не читал, Эриугена не делал и этого. Он считал все бесполезным — и все больше удалялся в мистические практики. На эту тему он иной раз переписывался с Коганом, тоже склонным к мистике. Материалист Черноянов посмеивался над ними обоими. Эриугена, как читатели уже догадались, был идеалистом, и живи он в начале 20 века, из него получился бы фанатик в стиле если не Доры, то Лизы. Его цинизм был защитной броней, без которой идеалисту в окружении скверников, перепихачей других героев начала 21 века было бы не выжить. Поняв окружающий мир, он уверовал, что все существующее достойно гибели и любил только свой Киев, исхоженный вдоль и поперек, и своего дымчатого кота Мурра, в котором души не чаял и с которым обсуждал иногда сложные вопросы украинской политики — потому что больше в Киеве их ему обсуждать было не с кем… Один раз Митьке показалось, что он нашел братьев по разуму. Как раз, когда он был в Одессе, анархисты подполья в одном соседнем городе, называть который мы не будем, чтобы не было палева, подожгли ларек с шаурмой. Этим они протестовали против агрессии турецкого империализма в Рожаве. Шаурму Митька полюбил — и с конкретным объектом прямого действия был категорически не согласен. Но, тем не менее, он обрадовался и решил встретиться с товарищами — которых он нашел раньше, чем их нашли те, кому за это платили зарплату — и поделиться опытом из своей эпохи. На встрече он узнал, что товарищи обсуждают все свои нелегальные акции вк — самой просвечиваемой площадке. Митька сказал, все что думает — но его никто не послушал. Героические поджигатели ларька не умели просчитывать последствия своих поступков и не думали, что за мелкое хулиганство их могут ждать большие неприятности. Другая анархистская группировка, во главе которой стоял склочный человечек по фамилии Сзадисрака, написала во все властные органы, что поджигатели ларька — неправильные анархисты, вообще не анархисты, и вообще агенты русского империализма. Правильные же анархисты — это мы, мы ларьков с шаурмой не поджигаем, а стоим за права ЛГБТ, потому что Украина — это Европа. И вообще мы — патриоты Украины. Эриугена по этому поводу написал Митьке, что Сзадисрака и его товарищи — это не тупые фанатичные националисты, и что будь они такими, он уважал бы их больше. Это — интеллигенты — космополиты, сторонники светлых идеалов и прав крокодилов в террариумах. В старые времена они обвиняли наше УБСР в фашизме — хотя фашистами мы к тому времени давно быть перестали. В патриотизм они стали играть после того, как не быть патриотом стало небезопасно и как националисты приобрели реальную силу. В общем, если поджигатели ларьков были честными идиотами, то эти — расчетливыми махинаторами. Митькина веселость исчезала практически безвозвратно. Топиться, по совету Эриугены, он не собирался, но места в левом движении для себя не видел. У Эриугены было много странных связей, и он дал Митьке несколько контактов молодых одесских леваков. Я, мол, не верю, что они чего-то стоят, но если хочешь, попробуй. Первым делом Митька, конечно же, связался с молодым анархо-синдикалистом, 25-летним морским механиком. Душа Митьки запела почти так же, как душа Лизы и Доры, как они натолкнулись на сайт СРСМ. Моряк-анархист, вольный альбатрос революции — кто может быть прекраснее? Митька уже размечтался, как они вдвоем воссоздадут синдикат моряков и продолжат дело Яшки Новомирского. Вольный альбатрос революции, хотя и имел диплом морского механика, сидел на берегу и в море выходить не собирался. Он проводил время, переписываясь с феминистками — феминизм он не любил, но девиц пытался клеить только из феминистической среды. Жившим в другом городе родителям альбатрос революции сказал, что поступил на платное отделение вуза, и они исправно посылали ему деньги, на которые в основном он и жил, периодически паразитируя на прочих родственниках и знакомых. При этом у него были грандиозные экспроприаторские планы, и он предложил Митьке обворовать своего соседа, рабочего мужика, жена у которого болела раком, и который работал на трех работах. Тем знакомство Митьки с красой и гордостью революции и закончилось. Разочарованный Митька решил все же наплевать на принципы вольной анархии и познакомиться с местными молодыми марксистами. Сам он не проходил через марксистское поветрие, но его лучший друг, все тот же Яшка, начинал как марксист, и следы этого оставались у Якова Новомирского и в его анархистский период. Первый молодой марксист, с которым связался Митька, только еще отходил от веществ и сказал, что уже понял: коммунизм — хуйня, наркота дает такой кайф, с каким никакой коммунизм не сравнится. Другой марксист был явно поумнее и вообще походил на Ковалева-Алмазова, которого Митька даже не знал. При этом он был моложе Ковалева на 10 лет, и если в его возрасте Ковалев, этот неврастеник и социофоб, горел энтузиазмом и делал очень много, то новый знакомый Митьки был похож на инвалида, не побывавшего на полях сражений. Он разочаровался во всем сразу и полностью, не пройдя через стадию юношеского очарования и энтузиазма. Будь на месте Митьки Лиза или Антон, они определили бы это юное марксистское дарование как «гамлетизированного поросенка», но Митька плохо знал мемы революционной публицистики конца 19 века (1). Они говорили о разных разностях, Митька пытался понять своего нового знакомого, получалось это плохо. Митька знал инвалидов, вернувшихся с поля битв с полным разочарованием и поломанной психикой — такими было некоторое меньшинство возвращавшихся из Сибири старых народников, хотя далеко не большинство — однако инвалидов, не побывавших ни в каких битвах, но уже знающих, что все суета сует, Митьке знать не приходилось. Разговор зашел об анархистском движении в Одессе в начале 20 века. Юный марксист был недоучившимся историком, отчисленным из вуза за неуспеваемость, и кое-что по этой теме знал. Он даже писал курсовую: «Два типа одесских анархистов начала 20 века: Яков Новомирский и Дмитрий Греков». — Читал я письмо перед казнью этого Грекова и его подельничков, — что им мирно не жилось, влезли в какую-то дебильную стачку всяких пролетарских бать, нет, чтобы Эпикура изучать: «…Умирая от рук торжествующей реакции, мы твердо верим, что час ее торжества недолог, что близок, близок новый девятый вал революции, которая сметет тиранию самодержавия и тиранию капитала, и откроет путь к светлому царству социализма. Тогда освобожденный трудовой народ вспомнит нас всех добрых словом». И собеседник Митьки довольно заржал: — Так не открыла же нихуя! А «освобожденный трудовой народ» жрет пиво и никаким добрым словом их не вспоминает. В его голосе не было скорби, а было злорадство, что все благородные стремления человечества потерпели крах. Митьке стало противно, и он ушел, не прощаясь. Эриугена, которому он написал обо всех этих беседах, в духе Черноянова ответил, что леваки идеализируемой им сейчас эпохи конца 2000-начала 2010-х, при всех своих пороках, были куда лучше пришедших им на смену юных анархистских и марксистских дарований середины и конца 2010-х. у них было меньше цинизма, зато больше способности к долгосрочному целенаправленному труду. Почти все они плохо кончили, но идущее им на смену поколение плохо и начинает. Забив на юных леваков, Митька наконец-то решил познакомиться поближе с современным рабочим классом и пошел работать на стройку. Работать на ней всю жизнь он не собирался, но поизучать современный пролетариат ему хотелось. На стройках платили 350-400 гривен в день, за месяц это давало среднюю зарплату по Украине, не много, но и не мало. Однако парни и мужики, с которыми он свел знакомство на стройках, предпочитали находить работу, где платили бы не раз в неделю и — упаси бог! — не раз в две недели, а в тот же день, сразу после работы. Причина была проста. Отработав два дня и заработав достаточно на выпивку, закуску и сигареты, они уходили в запой и пребывали в нем до тех пор, пока не кончались деньги. Затем они искали новую работу — если не на этой стройке, то на другой. Митька впервые проникся жалостью к буржуазии — не к владельцам заводов, газет, пароходов, конечно же, а ко всем этим подрядчикам, мелким хозяйчикам и мелким начальникам. Не зная, придут ли к ним завтра на работу 20 человек, получивших сегодня зарплату, или придет только двое, они, эти мелкие капиталисты, не могли строить далеко идущих планов и пробавлялись всякой халтурой. Все — и рабочие, и капиталисты — жили сегодняшним днем, и не ставили больших и далеких целей. Победа же анархии — это Митька усвоил в прошлой жизни от Яшки Новомирского — это грандиозная цель, достигнуть которой даже труднее, чем, например, простому рабочему при капитализме заработать себе на квартиру, достижение этой цели, говорил Яшка, потребует не только много крови, но и много пота. Он был пролетарским синдикалистом, Яков Новомирский, рабочим человеком, знающим, что булки не будут падать в рот даже при анархии. Нет, конечно же, и в прошлой жизни Митьки было полным-полно пролетариев, живущих сегодняшним днем, но кроме них, были и другие. Эти другие, несмотря ни на что, продолжал верить Митька, где-то есть и сегодня. Но он искал их — и не находил. Строители, с которыми работал Митька, не любили олигархов — но много об этом не думали. Олигархи были вообще из другого мира. А вот представители средней буржуазии, поднявшиеся из гущи народа, пользовались большим уважением. Сумели же добиться люди. Почти все строители любили мечтать. Но мечтали они не о социализме и не об анархии, а о том, как внезапно, по щучьему велению, разбогатеть. Чтобы сделать мечту явью, они тратили немалую часть заработанного на космолоты. Встречались иногда интересные человеческие типажи, напоминавшие старые лихие времена. Пожилой мужик, некогда работавший инженером, подрабатывал гоп-стопом, а в свободные минутки изучал учебник высшей математики. Это было по-своему красиво — а красоту людских душ Митька любил, но не более того. Эриугена, которому Митька описывал все это — он не мог заменить Яшку Новомирского, потому что вера в победу разве что теплилась на самом донышке изъеденной поражениями эриугеновой души, но общаться с ним Митьке было интересно — сказал Митьке: что ж, таков наш рабочий класс, другого нет… Была уже середина октября, когда Митька пришел к Черному морю. Вечерело, на небе показались звезды, дул холодный ветер с моря, берег был пустынным. Митька не собирался реализовывать совет Эриугены и топиться. Наоборот, он все понял. Митька стоял на берегу и философствовал — ведь каждый уважающий себя одессит не только весельчак, но и философ. Он много чего потерял. Но у него осталось Черное море. Осталось небо. Остались звезды. И осталась Одесса. Они вечны — море, небо, звезды и Одесса. Они много чего пережили — они пережили Российскую Империю и Советский Союз. Переживут и все это. Не будет Жутина, не будет воровавтых и товстопузенок, не будет даже ебанашек из левого движения — всех этих юль пузач, сухопутных альбатросов революции и инвалидов, не побывавших в боях. А море, небо, звезды и Одесса останутся. А значит — ничего не кончилось и все возможно, и мир человеческого братства реализуем. Жизнь продолжается, и в ней будут новая борьба, новые приключения и новые подвиги. Когда, где и как — Митька еще не знал, но он был твердо уверен в своих силах и знал, что все еще только начинается… Комментарии: 1). Выражение «гамлетизированные поросята» любил употреблять Михайловский.