Роман о шестерых не повешенных

Всю дорогу из Москвы в Павловск Иван и Антон обдумывали итоги поездки и больше молчали. Когда они уже доехали до Павловска, и шли пешком от вокзала до квартиры Николая Егоровича — погода была хорошая, а вещей мало, — Антон вдруг сказал: — Знаешь, Ваня, о чем я сейчас думаю? -?. — Я вот думаю, что нас с тобой сейчас политически разделяет? Ты — за прямую рабочую власть, и я — за прямую рабочую власть, я — за пролетарскую самоорганизацию, и ты — за пролетарскую самоорганизацию, ты не веришь в парламент и профсоюзы, так и я ж считаю, что если они были нужны в наше время, то сейчас выродились в балаган… Ты за борьбу сразу за социализм, так и я теперь за это. Иван задумался. Он тоже думал всю дорогу о том же самом, только не мог сформулировать так внятно. Наконец, перебирая в уме, что могло бы их разделять, он нашел: — Только знаешь, я Ильича все равно уважаю и уважать по гроб жизни буду. — Да уважай на здоровье, я не против. Какое это сейчас имеет значение? Мира, в котором мы были противниками, давно уже нет. Иван еще подумал: — А давай РСДРП воссоздадим — единую, без деления на беков и меков… Или нет, пусть лучше это называется КРПР — Коммунистическая рабочая партия России. — Из двух человек? — Еще наберем. Не сразу, но наберем. — Вот когда наберем хотя бы с человек 10, тогда и разговор будет. А вдвоем — ты да я — мы можем, если надо будет — делать что вместе, и не называя нас двоих КРПР — а то получится, прости господи, Сырысым с его Уставом. Иван согласился. На самом деле у Антона вертелись совершенно сырые мысли, что попытки провозглашать в современном мире группу из 10 человек РСДРП или КРПР всегда приводят к созданию Пролпартии или Сырысым, но мысль была еще недодумана, поэтому с Иваном он делиться ею не стал. Вскоре Иван сумел устроиться на один из заводов в Краснозаводске. Он жил в общежитии, но каждые выходные приезжал в Павловск, где ему были рады и Марфа Игнатьевна, и Николай Егорович с Антоном. Постепенно Иван осваивался с новой технологией и с рабочим классом начала 21 века. С этим последним все было гораздо хуже, чем в его эпоху, но постепенно он с удивлением начал замечать, что все не так плохо, как можно было думать, и что кое-где тлеют слабые искры. На заводе было два пожилых рабочих — обоим сильно за 50 — некогда, 20 лет назад участвовавших в известной забастовке на Краснозаводском станкостроительном. Тогда они входили в «Трудовую Россию», и Николай Егорович их хорошо помнил, хотя связь с ними давно потерял. Сейчас они были сильно обломаны жизнью, но убеждения свои сохранили, хотя и с некоторыми модификациями, и Иван чувствовал, что начнись дело, они не останутся в стороне — а в людях он разбираться умел, без этого подпольщику не выжить. Кроме них, был Володька Зверев — молодой парень с задатками стихийного рабочего вожака — такими некогда были сами Иван и Захар Павлов — эх, Захарка, тебя бы сейчас со мной, мы бы такого наделали, — Иван не хотел думать, что сталось дальше с его закадычным другом из прошлой жизни. Этот молодой рабочий парень много пил, но ненавидел начальство и крепко уважал Ильича — за то, что тот сумел по-пацански отомстить за братана и дал укорот тогдашним олигархам в 17-м. Был еще парень, над которым все остальные рабочие посмеивались за его неформальный вид и неумение работать. Как обнаружил Иван, парень считал себя анархистом, и пошел на завод со специальной целью — агитировать рабочих. Получалось это у него из рук вон плохо, но он терпеть не мог повернутый на правах подопытных крыс современный анархизм, читал Бакунина и революционных синдикалистов. Когда он стал агитировать Ивана — мол, буржуазия эксплуатирует пролетариат (да, именно такими словами, каких в современном мире не понимал почти никто), но рабочие должны сорганизоваться и установить прямую рабочую власть, Иван, поняв, с кем имеет дело, улыбнулся и сказал: — Это, друг мой Гриша, я все задолго до тебя знал. Ты мне лучше скажи — вот как думаешь: когда будет власть союзов, ну, или синдикатов, производителей, какие решения на местном уровне принимать, а какие в масштабах всей страны? А то Черноянов одно пишет, Коган другое, у меня аж голова кругом. Глаза Гриши стали круглыми — круглыми. А Иван продолжал: — А на самом деле, Гриша, рабочих на заводе агитировать, на нем работаючи, ты не можешь. Не твое это. Не умеешь ты руками работать, поэтому рабочие тебя не уважают, а без уважения в нашем деле никак. К чему бы тебя к другому приспособить? Самого Ивана уже начинали уважать. После окончания рабочего дня они с Гришей долго разговаривали — Гриша изумлялся — таких пролетариев он никогда не видел и по правде, видеть уже не надеялся, и начал пылать энтузиазмом — если есть такие, как Иван, значит, близок часть взятия власти синдикатами. Иван его сдержанно разуверил: — Ты на меня не смотри, я вроде как из прошлой жизни. Гриша ничего не понял, а больше Иван ничего о своем прошлом не сказал. Он разбирался в людях, и понял, что скажи он Грише, кто он такой, тот бы принял его за фантом, материализовавшееся воплощение своих желаний — как чуть было не принял за фантомы Лизу и Дору Андрей Черноянов. На выходные Иван пригласил в Краснозаводск Антона, они сидели втроем в кафе, Гриша понравился Антону, напомнив ему самого себя 20 — и 130 — лет назад, что бы все они втроем могли делать, пока было непонятно, но все же все трое радовались знакомству. Иван и Антон не знали, были ли два усталых пожилых мужика, некогда, двадцать лет назад, поднимавшие завод на забастовку и ездившие в пикет на Горбатый мост, ненавидевший начальство и спивающийся от безысходности Володька Зверев и пошедший на завод агитировать рабочих синдикалист-одиночка Гриша затухающими угля ми костра, ярко пылавшего в 20 веке, или из этих углей снова вспыхнет пожар, который охватит весь мир в середине 21 века. Этого не знал никто. Более того, Иван и Антон даже не очень представляли, что можно делать на местном уровне с таким разношерстным коллективом — хотя, узнав о Володьке Звереве, Дора загорелась энтузиазмом приехать в Краснозаводск, воссоздать Южный летучий отряд и начать действовать в духе славного 1906-го. Иван, посмеявшись над дориными фантазиями, ответил ей, что Володьке сперва пить надо научиться в меру — а то он по пьяни таких делов наделает, что пропадете ни за понюшку табаку. Сам Иван знал свою меру и больше нее не пил. Андрей сумел найти для Антона нерегулярный, но все же переводческий заработок, часть времени Антон им и занимался, а, другую часть переписывался с братьями по разуму из дальних краев — с коммунистами Советов из разных стран. Это были другие человеческие типажи, чем пролпартийцы и сырысымщики. Все они были немолоды, некоторые прошли через великие классовые бои 1970-х, о которых Антон узнавал только теперь. Все они сохраняли идейность, но были сильно потрепаны жизнью. Их было чуть больше полдюжины — испанец, итальянец, бразилец, два немца, живший в Англии эмигрант из Ирана, работавший в Штатах индиец и т.д. За спиной у каждого был собственный путь, нередко весьма своеобразный. Итальянец, как можно было догадаться, хотя он избегал об этом говорить, в 70-е годы был причастен ко многим интересным вещам, однако неудача того штурма неба породила в нем стойкую антипатию к авангардизму и доходящую иной раз до абсурда веру в пролетарскую автономию. Иранец в юности был шиитским мистиком, писал суффийские стихи, к марксизму пришел благодаря Шариати, участвовал в Иранской революции 1979 года, а коммунистом Советов стал считать себя уже в эмиграции. Бразилец был моложе всех остальных и писал на своем португальском исследование об идеях Махайского. Узнав об этом, Антон очень поразился — с Махайским они были хорошо знакомы в ссылке, личной дружбы не возникло, но не раз они делились краюхой хлеба и щепоткой чая, продолжая при этом ожесточенно спорить о том, есть ли марксизм идеология пролетариата или эксплуататорской интеллигенции. — Вот бы удивился этот чудак, если бы узнал, что его идеи интересуют кого-то в далекой Бразилии в 2018 году, — подумал Антон. Но Махайский умер — как ни невероятно, своей смертью, — еще в 1926-м… Сейчас все эти коммунисты Советов — обломки великих бурь недавнего прошлого — изучали мир, будучи не в силах его изменить. Порой они принимали нужду за добродетель — мол, мир изменится стихийной борьбой пролетариата, без всякого участия сознательных социалистов — Антон был с этим не согласен, а уж Иван тем более, но все же все они были не сырысымщиками… Были ли и они затухающими углями великих костров, или из этих углей могло разжечься новое пламя, тоже никто не знал. Антон читал их тексты, а наиболее важные даже переводил для Ивана или просто пересказывал их ему при встречах — тем более, что встречались они каждую неделю. Сергей шел своим путем. С Лизой и Дорой он не общался — это было бы слишком тяжело для обеих сторон, но со всеми остальными товарищами сохранил хорошие отношения. Он всерьез занялся физикой. Во время поездки в Москву он пообщался с несколькими физиками, и окончательно понял, что на интересующие его вопросы у современной науки нет ответов. Но это не означало, что ответить на них невозможно в принципе. Надя, поняв, что Митька из Одессы не вернется, переключила свое внимание на Сергея, и он был не против, тем более что Надя, если кто не помнит, училась на физмате Краснозаводского госуниверситета. Сергей, подумав, решил, что поступать учиться заново — это значило бы терять понапрасну несколько лет, но диплом можно было получить другими способами — какими именно, читатели могут догадаться сами. Так же Сергей понял, что физическая наука в России находится не в лучшем состоянии, и что если он всерьез намерен посвятить свою жизнь открытию ходов во времени, ему нужно будет перебираться в Германию или Штаты. Это его не пугало. Совершенно не факт, что Сергей разгадает тайну времени и найдет ходы в нем. Но человек он сильный, волевой и умный, поэтому несколько крупных открытий сделает, и в истории физики его имя не будет забыто. Такое уже не раз бывало — Колумб хотел открыть путь в Индию, его не открыл, зато открыл Америку, да так открыл, что закрыть ее смогут разве что политкоррректные борцы за права нейроразнообразных… Из всех других товарищей в idee fixe Сергея непоколебимо верил Иван. Если не получится своими силами совершить новую революцию здесь, тогда можно будет вернуться в 1907 год, встретиться с Ильичем, объяснить ему все про Сталина и про правильность идей рабочей оппозиции — и тогда ход истории изменится там. Или же можно будет забрать Ильича — ладно, вместе с Медведем, я ж, Серега, не против — сюда, и уж тогда Ильич — тоже вместе с Медведем — сумеет победить даже в этой, казалось бы, безнадежной ситуации. Впрочем, даже если удастся победить здесь, и к 2060 году коммунизм восторжествует на всей Земле, от ходов во времени все равно будет большая польза. Вот наступило в 2060-м светлое царство социализма — елы-палы, мне ж всего 65 будет, у меня ж еще лет 20, как край, жизни будет впереди — так заберем мы нашего Ильича из 1921 года. Медицина тогда будет ух ты какая, мы его вылечим, он у нас до 100 лет доживет. Слушая это рассуждение Ивана, Антон улыбнулся — и совершенно не по тому, что не любил Ленина. — Да ты не думай плохого, мы и Мартова тоже заберем и вылечим. Подружатся они снова — как мы здесь с тобой подружились, будут жить душа в душу и радоваться. Еще Иван собирался забрать в коммунизм Шляпникова, Мясникова (1) и Рыкова. Со взглядами правой оппозиции Иван не соглашался, но Рыкова с их личного знакомства в 5-м сильно уважал. Забирать в коммунизм Коллонтай Иван не хотел — она напоминала ему Дашеньку Сибирцеву, насчет Троцкого же был в раздумьях…. Нет нужды говорить, что Иван также собирался забрать в коммунизм свою мать и Полю Самойленко, но говорить об этом он избегал. Это было слишком личным. А сейчас мы вернемся к самым милым нашему сердцу героям…. В ноябре Дора сильно заболела. Это началось вечером 7 ноября. Ехать в Москву Андрей отказался — противно смотреть на левацкие рожи, Лиза была не согласна с таким подходом, но из солидарности с ним не поехала тоже. В итоге они прогулялись по Бобровне, и всем троим, но Доре особенно, лезли в голову мрачные мысли — никто из прохожих не знал и не думал, что 101 год назад их прадеды и прапрадеды штурмовали небо. Затем они вернулись, стоявшая у подъезда старушка ухмыльнулась — надо же, не было у Андрюхи ни одной бабы, а сейчас сразу две живут, как уж они уживаются-то — и вечером Дора слегла. Высокая температура, сухой кашель, признаки внезапной чахотки. Андрей сперва истерил больше, чем Лиза — в последней проснулся солдат, товарищ ранен, нужно не истерить, а спасать. Дальше было хождение по врачам, терапевт отфутболивал к пульмонологу, пульмонолог — обратно к терапевту, но самое странное заключалось в том, что и флюроография, и анализы показывали нормальные результаты. Наконец, до Андрея дошла дикая мысль, на которую его подтолкнул Коган, все еще не вернувшийся в Москву, но находившийся с Андреем в регулярной переписке. Причина болезни Доры была не столько физическая, сколько психическая. Губили ее безделье и бессилие. Когда Андрей это понял, он сказал: — Дора — при всей их близости Доркой он ее не называл, это была привилегия. Лизы — Додержись до весны. За это время мы придумаем, что делать, а если не придумаем, то сделаем все по-твоему и умрем вместе. Дора слабо улыбнулась: — Умрем мы с Лизой, а ты о нас некрологи напишешь. — Некрологи о нас троих Антон писать будет. После этого разговора Дора быстро пошла на поправку, и к декабрю уже гуляла с товарищами по городу, уделяя, по своей любимой привычке, особое внимание изучению проходных дворов, заброшенных зданий и всяких глухих мест — вдруг пригодится. От Бобровни до Москвы было почти полтора часа езды на электричке, но большинство жителей Бобровни, кроме фрилансеров вроде Андрея. работников муниципальной сферы и продавцов в местных магазинах, работали в Москве. Многие из них, чтобы успеть на работу, вставали в 4 утра, а возвращались домой в 11 ночи. Из собственных предприятий в Бобровне оставалась лишь знаменитая кондитерская фабрика. Зарплата там была ниже московской, но это искупалось тем, что на работу из любой точки Бобровни можно было добраться не больше, чем за полчаса, а не трястись полтора часа в электричке в Москву и столько же обратно каждый день. Работники фабрики считали, что от добра добра не ищут, и ни о каких забастовках не думали. Поэтому вести агитацию и пропаганду в самой Бобровне было заведомо бессмысленно. Это Андрей и объяснил Доре, загоревшейся одно время данной идеей. Как-то раз на окраине Бобровни они зашли в предназначенный к сносу двухэтажный деревянный дом. Такие, кроме Бобровни, сохранились еще только в Нижнем. По виду дома можно было предполагать, что под снос его определили достаточно давно, но затем про него все забыли, хозяева давно выехали, оставив всякий ненужный хлам, и дом просто медленно разрушался. Андрей и Лиза думали о бренности всего земного, Дора же изучала остатки вещей в опустевшей квартире, куда они забрели. В углу лежало несколько стопок книг и исписанных тетрадей, которые она бегло просматривала, раздумывая, не взять ли что с собой. Была биография Сталина 1949 года, два тома изданной в сталинские времена пятитомной «Истории гражданской войны», несколько брошюрок Маркса и Энгельса начала 50-х — все это каким-то образом досталось последним хозяевам либо от родственников, либо от предыдущих владельцев, и при переезде было оставлено как ненужный хлам. Дора рылась в этом добре, машинально раскрыла тетрадь — такие тетради были в начале 60-х — и вдруг пошатнулась. Андрей и Лиза бросились к ней — после болезни тревога за Дору их не оставляла, — но Дора уже пришла в себя и сказала: — Лизка, глянь, что я нашла. Лиза открыла тетрадь, на обороте красивым ровным почерком было написано: «Предсмертный дневник Арсения Мациевича». Комментарии: 1). Александр Шляпников — большевик, лидер Рабочей оппозиции, изначально — рабочий-металлист. Гавриил Мясников — большевик, один из лидеров Рабочей оппозиции, в 1923 г. лидер нелегальной т.н. Рабочей группы РКП (б).