Роман о шестерых не повешенных

Лиза пошатнулась. Вслед за ней снова начала терять сознание Дора, хотя обычно у этих двоих если с одной происходило такое, другая спасала и успокаивала. Теперь приводить их двоих в чувство пришлось одному Андрею. Он ничего не понимал. Имя Мациевича в их разговорах не звучало, и вообще Лиза и Дора, поняв, что Андрей и верит, и не верит их рассказам о прошлой жизни, говорили об этом очень сдержанно и только к слову. — Кто такой Мациевич? — Да жандармский ротмистр, который нас допрашивал и на казнь сопровождал, — спокойно ответила Дора. На Лизу нахлынули всякие мысли (что сказал Мациевич ее родителям после исчезновения смертников?), но она быстро перелистывала тетрадь. Подробное изучение было делом будущего. Тетрадь начиналась словами: «13 апреля 1961 года. Итак, они полетели в космос. Я рад. Еще больше я был бы рад, если бы они улетели туда все» И дальше, тем же почерком, но уже другими чернилами, было: «16 апреля 1961 года. Скажи честно, Арсений, ты завидуешь им — потому и злишься». Дальше было еще несколько записей, которые при беглом просмотре не вызвали у Лизы интереса — жалобы на здоровье, что-то вроде прейскуранта цен в магазинах Бобровни в 1961 году с пометкой (дешевле всего — в магазине на Коммунистической), упоминание имен, которые ни о чем не говорили «о. Иоанн умер, мне сказала Марья Кузьминична», — все это можно было изучить потом, но уже стало понятно, что записи делались весьма хаотично и сугубо для себя. А вот на 5-й странице начиналась большая запись: «Желая понять — хотя бы для самого себя — что превратило верного слугу Царя и Отечества в Вечного Жида, я должен рассказать историю, в которую не поверили бы даже современные фантасты и в которую не поверил бы я сам, не произойди она перед моими глазами». И дальше следовал сжатый, но исчерпывающий рассказ о событиях 11 июля 1907 года в Щербановской тюрьме. Лиза начала читать про себя — почерк был хороший, хотя Мациевичу в момент написания было сильно за 80, — но затем принялась читать вслух. Маша не успела им рассказать, как все это выглядело со стороны, да ее в момент исчезновения смертников в никуда и не было на заднем дворике тюрьмы. Историческая наука за 111 лет так ничего и не поняла — то ли осужденных казнили, а остальные заключенные взбунтовались потом, то ли бунт произошел еще до несостоявшейся казни и смертники успели убежать вместе с другими заключенными, а что дальше не проявились никогда и нигде, так мало ли что могло быть, одни Защербанские болота могли поглотить не только 6 человек, но и весь ССРМ с половиной РСДРП впридачу. Поэтому описание Мациевича имело для Доры и Лизы прелесть новизны. Оно описывало все — у него был глаз криминалиста — но ровно ничего не объясняло. Андрей наконец-то поверил. Он ничего не понимал — да и сами наши героини — ничего не понимали, но он поверил. Он представил себя на их месте — и ужаснулся. На него накатила нежность — которую трудно описать словами. Он обнял их обоих, и они стояли, обнявшись, все втроем — сколько, никто не заметил. Уже начинало темнеть. — Пойдемте домой, — сказал Андрей. Дора еще раз обшарила заброшенную квартиру, но ничего, что могло бы быть связано с Мациевичем, не нашла. На всякий случай она все же забрала стопку книг — вряд ли они были случайно в последнем земном пристанище бывшего жандармского ротмистра. Изучению тетради был уделен следующий день. По-своему, она была не менее загадочна, чем тетрадь Павла. Тетрадь Мациевича представляла собой, как читатели уже поняли, совокупность слабо связанных друг с другом записей, рассуждения о Божьем промысле и отрывки воспоминаний перемежались жалобами на здоровье, критикой советской медицины и остроумными и злыми характеристиками людей, которых, наверное, уже не было на свете («Пименов из 6-й квартиры напоминает мне Чухонцева. Такой же чадолюбивый болван»). Где был и что делал Мациевич в промежутке между 1907-м и 1918-м годом, понять было невозможно. Тогда все решили, что он погиб при пожаре тюрьмы, этого не случилось, но чем он занимался (под какой-то чужой фамилией) в последние годы царской России, в тетради не говорилось. В 1918-м году он действительно пошел работать в ЧК — под чужой фамилией. Все было сложнее, чем шкурные интересы — после 11 июля 1907 года он действительно решил, что царскую власть оставил Бог и увидел в большевиках власть не Божьей милостью, а Божьим гневом и попущением. Большевиками и чекистами гражданской Мациевич восхищался — и жалел их. Они — меч в руке Божьей, карающая сила Божьего промысла (1). Пару раз упоминался Андрей Кореневский — с которым Мациевич пересекался по работе в ЧК в гражданскую. Мациевич его узнал сразу, а тот его, разумеется, нет. Андрей Кореневский в представлении Мациевича был наиболее чистым типом орудия Божьего промысла — абсолютно не рассуждающим и повинующимся влекущей его Высшей власти. Это говорилось не с осуждением, а с восхищением, и сам Мациевич жалел, что слишком разъеден рефлексией, и не может стать таким. Черноянов и Дора, чуждые мистике, понимали все это крайне плохо, Лиза пыталась понять, но то, что она понимала, вызывало у нее отвращение. Ее народническое мировоззрение с подчеркиванием роли критически мыслящей личности, делающей выбор и несущей за него ответственность, никак не принимало кальвинистское и марксистское представление о деятелях революции как о слепых орудиях в руках высшей силы, будь эта сила Богом или Законами Истории. О гражданской войне и красном терроре Мациевич писал с восторгом, удивительным для бывшего слуги царя и отечества: «Я пишу на пороге смерти, для себя, а не для получения персональной пенсии, поэтому скажу правду: это были лучшие годы моей жизни. Я примкнул к большевикам, надеясь обрести веру — и на 4 года почти обрел ее. Это был очистительный ураган, уничтожавший все затхлое и отжившее. Да, он губил и многое из того, что было мило моему сердцу, он губил и грешников, и праведников, но кто, кроме безумца, дерзнет роптать на ураган — и на Господа, пославшего его? Пласты истории тронулись — и рванулась раскаленная лава». Мациевича не ужаснул военный коммунизм и красный террор. От большевиков его отшатнул нэп. «Это было в 22-м году. Я встретился с Василием Булановым, которого не видел уже 3 года, после Уфы. В 17-м именно он убедил меня в правде большевизма — но об этом я расскажу в другом месте — про встречу с Булановым в 17-м нигде дальше ничего не говорилось. В 22-м лихой красный командир был уже директором треста, он пригласил меня в ресторан и, жуя балык, сказал: — А что тут такого? Ильич же написал недавно, что теперь нужно не воевать, а торговать. — А кто вам мешал торговать при царе?». Дальше, в том же 22-м, Мациевича собирались перевести в отдел ОГПУ, занимавшийся борьбой с меньшевиками и эсерами: «Я подумал, что с меньшевиками и эсерами я боролся уже в прошлой жизни, и этого мне хватит». Он сумел отклонить назначение и добился перевода в Среднюю Азию, где инсценировал свою героическую смерть в бою с басмачами. Так он снова умер в прежнем качестве — чтобы возродиться под другой личиной: «В 1918-м году я возник ниоткуда — и в 1923-м исчез в никуда». Андрей прокомментировал, что в те времена это бывало. Комдив 28-й Железной дивизии Азин (2) — фигура по тем временам куда более крупная, тоже в 1918-м возник ниоткуда и в 1920-м исчез в никуда. До Черноянова смысл рассуждений Мациевича стал постепенно доходить. Он сказал, что Мациевич был сменовеховцем, но сменовеховцем навыворот. Лиза и Дора плохо помнили, кто такие сменовеховцы, объяснив им это, Андрей сказал: — Сменовеховцы не приняли огненную стихию мятежа, но приняли большевистскую власть, когда она стала походить на привычную им царскую Россию. Мациевич, напротив, увидел в мятеже Божий промысел, но превращение орудий Господа в нормальных чиновников, а мессианской революционной России в подобие царской России, которую, по его мнению, оставил Бог, вызвало его отторжение. Зачем было это все, если в итоге все возвращается на круги своя. Во второй половине 20-х Мациевич — под новой фамилией — был как-то связан с обновленцами (3), возможно, был даже священником в их церкви, но это было непонятно. Затем он несколько лет прожил отшельником в тайге, занимаясь мистическими практиками, затем снова провал на несколько лет, в начале 40-х его каким-то образом занесло в Белоруссию — он был уже сильно немолод, там его и застало начало войны. Дальше следовало описание расстрела евреев — без начала и конца, среди расстрелянных упоминался раввин Янкель Фишман — Дора вздрогнула: так вот как кончилась жизнь ее несостоявшегося жениха, впрочем, уверенности, что речь идет именно о том Янкеле Фишмане, за которого отец хотел выдать ее замуж, у нее не было, а дальше: «Мне стало их жалко» — после чего пожалевший евреев Мациевич пошел в советские партизаны. Лиза, читавшая это вслух, вдруг сделала паузу и сказала: — Знаете, это «Мне стало их жалко» — наверное, единственное человеческое во всей этой арцыбашевщине. Уже говорилось, что Лиза была чужда всей савинковской вывороченности, и Мациевич, каким он вставал из дневника, вызывал у нее омерзение. Она даже сказала, что он просто старался приспосабливаться к власти, и оправдывал себя рассуждениями о Божьем промысле. Андрей был не согласен, и Мациевич вызывал у него жалость — и, как ни странно, жалость он вызвал у Доры — ту жалость, которую верующие испытывают к неверующим. Дальше было понятно, что за свои подвиги Мациевич был награжден одним орденом и несколькими медалями, но после войны, по каким-то соображениям, опять решил исчезнуть. Дальше был снова пробел, и становилось понятно, что с конца 50-х Мациевич доживал жизнь в Бобровне — разумеется, под еще одной фамилией. Подводя итог всем этим невероятным похождениям, Арсений Мациевич записал: «Я прожил много чужих жизней, но не прожил свою». Лиза задумалась. Маша и Котька прожили жуткие мученические жизни, но это были их собственные жизни, а не чужие. Мациевич же выходил сухим из воды при самых невероятных похождениях, но его собственная жизнь кончилась 11 июля 1907 года. Она осталась бы у него, если бы он остался тем, кем был, или же с открытым забралом перешел к революционерам. Но он потерял одну веру, но не приобрел другую. Эту свою мысль она сказала Доре и Андрею. Этот последний согласился: — Я вот думаю, что он похож на вот это, не-наше наше время, на начало 21 века. Много личин — и нет лица. Реконструкторство, ролевые игры, — это все о том же. Лиза привела более понятное ей сравнение: — Ну, или «Пер Гюнт» у Ибсена. Оболочки есть, а сердцевины нет. — А мне его жалко, — вдруг сказала Дора. — Он хотел обрести веру, но не смог. — Ага, и поверил в очистительную силу стихийного большевистского урагана, карающего и винных, и невинных — Лиза была дальше от марксизма, чем все другие герои (ну, кроме Митьки Грека), и очарование стихийными силами природы и истории было чуждо ученице Лаврова и Михайловского. — Растворение личности в стихийных силах природы и истории кончается капитуляцией перед статус-кво. — Так он же не капитулировал перед сталинизмом, а просто исчез в никуда. — Да, Андрей, но он и не выступил против. — А с каких позиций он мог выступить против, если у него за душой ничего не было. Были маски, и не было лица. Дора пыталась что-то вспомнить. Мациевича она видела полгода — и 111 лет назад. Сформулировать свою мысль во всех нюансах она не смогла и сказала только: — Среди наших врагов он не был худшим. Лиза лукаво посмотрела на нее: — А кто на допросе сказала Мациевичу, что будь у нее револьвер, застрелила бы его, не задумываясь? — Тогда я его застрелила бы, — спокойно подтвердила Дора, — К тому же, любовь моя, тогда я боялась, что вас с Сергеем казнят, а мне дадут каторгу, и вела себя так, чтобы этого не произошло. . Ближе к концу записи в тетради Мациевича становились все более спутанными, иногда они казались бессмысленными, хотя смысл в них все же был: «1 июня 1963 года. Большевики вывели клопов. Это — огромное достижение Советской власти. Надо мной могут смеяться лишь те, кто не знает, чем были клопы в эпоху моей юности» (4). Заканчивалось все так: «28 сентября 1963 года. Врач ничего не сказал мне, но я услышал, как он говорит соседке, что я проживу не больше недели. Скоро я все узнаю. Кто прочитает эту тетрадь, помолитесь за мою душу». Верующих среди наших героев не было, поэтому молиться за упокой вывороченной души бывшего жандармского ротмистра они не стали. Все долго молчали. Дора вышла немного прогуляться, Андрей обнял Лизу и сказал: — Если бы ты знала, как я вас обеих люблю. Комментарии: 1). Мысль, что большевистская диктатура — это власть не Божьей милостью, а Божьим гневом и попущением, а большевики — это меч в руке Господа, карающего ими Россию за грехи, была у ряда идейных черносотенцев, например, у черносотенного поэта Б. Никольского. 2). Героический красный командир 28-й Железной дивизии РККА Владимир Азин появился в 1918 году из ниоткуда, и его биография до этого периода достоверно неизвестна, относительно нее есть разные версии. В феврале 1920 года был взят в плен белыми и замучен ими. Но свидетельства об обстоятельствах его гибели тоже расходятся между собой. Подробнее см. Е.Ф. Шумилов. Загадка железного начдива. Ижевск, 1989. 3). Обновленцы — течение в русском православии в 1920-е годы, выступали за признание Советской власти и были сторонниками христианского социализма. 4). Про истребление клопов как важнейшее достижение большевизма в начале 1960-х написал В. Шульгин — и это не было только издевкой.