Роман о шестерых не повешенных

Была уже середина ноября, Антон проходил мимо павловской церкви, углубившись в мысли о перспективах развития капитализма в Китае. Вчера он полемизировал на эту тему с бразильцем и испанцем, но сейчас ему приходили в голову новые мысли в поддержку его позиции. Он так задумался, что лишь краем слуха услышал жалобное «Дайте-подайте верному слуге Царя и Отечества» и даже не обратил внимания на эти слова. Вдруг к нему бросилось обросшее щетиной и давно не мытое существо в отрепьях жандармского мундира — оно радостно закричало «Антон Михайлович! Антон Михайлович!» и заключило Антона в объятия. Антон присмотрелся и понял: — А говорил же я Вам, Степан Ефимович — вздумаете доносить, Вам же хуже будет — и не от дориного пистолета. — Эх, Антон Михайлович, Антон Михайлович, знал бы, где упаду — соломинки бы подстелил. Вы не поверите, как я Вам рад. Как же мне плохо! Поверить было не трудно. Старший надзиратель Чухонцев после освобождения из дурки явно бомжевал и явно шел ко дну. Антон задумался. В отличие от Лизы, он не жалел бы, попав в руки к каннибалам, что мало кушал у мамы с папой, и поэтому бедные каннибалы не смогут насытиться, с другой стороны, он был лишен дориной ненависти к врагам. — Есть хотите? Впрочем, вижу, что хотите. Вести старшего надзирателя Чухонцева к себе домой (т.е. на квартиру Николая Егоровича) Антон не собирался. Это было бы крайним нарушением конспирации. Поэтому повел он его в местную столовую, цены в которой были в разы меньше, чем в московских забегаловках. Чухонцеву Антон взял борщ, макароны по-флотски и чай, для себя же ограничился чаем. — Помогите, Антон Михайлович, я больше не буду, я все понял. У автора было некоторое искушение изобразить, как Чухонцев, попав — сугубо из-за своей верноподданности — под жернова самодержавия, переходит на сторону революции, но это совершенно противоречило бы всей логике его образа. С другой стороны, попав под жернова и убедившись, что нерассуждающая верноподданность иногда вознаграждается неожиданным образом, Чухонцев — и это было правдой — впредь на будущее от нее избавился и решил больше по возможности никогда не лезть в политику. При этом Антон был ему симпатичен, еще когда Чухонцев был старшим надзирателем, а Антон и его товарищи — смертниками. В отличие от всех остальных, Антон не был отморозком (это слово из своего нового мира Чухонцев уже усвоил), а был интеллигентным человеком. Интеллигентных людей Чухонцев уважал, хотя сам к ним не относился. Пока Чухонцев жадно ел — по его просьбе, Антон взял для него вторую порцию макарон по-флотски, Чухонцев заикнулся о третьей, но Антон, поняв, что тот давно не ел, вспомнил азы медицины и третью брать не стал — и рассказывал о своих муках в дурке — это хуже, чем у нас в карцере было, Христом-Богом клянусь — Антон обдумывал, что с ним делать, и кое до чего додумался. Некоторые знакомства в городе у него уже были, не зря он забивал козла с мужиками, а уж у Николая Егоровича — и подавно. Правда, Николай Егорович сперва наотрез отказался задействовать их для спасения прислужника самодержавия, но Антон объяснил ему, что верный слуга Царя и Отечества выглядит столь жалко, что увидь его Дора, слеза выступила бы у нее из глаза. В итоге всех этих переговоров, к которым подключилась и Марфа Игнатьевна, Чухонцев в тот вечер был отведен на жительство в пустующий флигель домика в той же Кустаревке — домик принадлежал старой подруге Марфы Игнатьевны, но та давно жила у сына в Питере, а Марфе Игнатьевне оставила ключ, попросив приглядывать за домом. На следующее утро началась трудовая деятельность Чухонцева в качестве грузчика в магазине. Всю жизнь он там не остался, и дальнейшая его работа может быть описана все той же формулой — он делал хуйню и получал за это хуйню. Но по сравнению с участью бомжа и это было огромным плюсом. В свободное время Чухонцев, как и в прошлой жизни, любил читать детективы — не Донцову, конечно же, а что-нибудь мужское и сурьезное. Современную полицию при этом, как и все павловские мужики, он не любил, но старался с ней не связываться. Тратить деньги из сокровищ Михася на приобретение Чухонцеву документов было впадлу даже для сердобольного Антона, но он принялся обдумывать, как Чухонцев может получить документы за куда более дешевую цену. Сказать, что Антон — и уж тем более Иван — подружились с Чухонцевым, было бы неправдой, но общались все они без всякой злобы, а к Антону Чухонцев искренне привязался. Антону пришло в голову сравнение, которым он поделился с Иваном: — Знаешь, Ваня, это как если бы мы с тобой попали бы чужую планету, населенную по-своему разумными, но омерзительными рептилиями — змеями всякими, крокодилами — а с нами был бы… — Антон задумался, с кем сравнить — нет, не Гитлер все же, тот, как я его понимаю, был искренним психопатом и мог бы принять крокодилов с той планеты за истинных арийцев, а кто-то повменяемее из наших врагов… — Николашка, что ли? — Да хоть он. На фоне говорящих крокодилов он выглядел бы почти человеком. Чухонцев единственный из всех 7-х, попавших из 1907-го в 2018-й, мог бы радоваться. Штурм неба не удался, все вернулось на круги своя, к православию и самодержавию. Он и радовался бы, если бы Иваныч, к которому он пришел с доносом на злоумышленников, не отправил его в дурку, а назначил если не старшим надзирателем, то хотя бы просто надзирателем Павловской тюрьмы. Но оказавшись не среди тех, кто стережет, а среди тех, кого стерегут, оснований для радости он не имел, и зажил обычной жизнью чуждого политике павловского полупролетария. Антон — и даже Иван — при этом оставались для него последними людьми из его мира. Он не был злым человеком, хотя не был и добрым, старший надзиратель Чухонцев. Вообще автор с удивлением замечает, что даже классовые враги из 1907 года обрисованы им куда симпатичнее, чем большинство левых активистов из 2018 года. Чухонцев, Мациевич и начальник тюрьмы изображены как люди — во многом неприятные, но имеющие и ряд хороших сторон. Большинство же левых активистов описаны так, как Щедрин описывал глуповских градоначальников и медведей на воеводстве… Спустя некоторое время Антон рассказал Чухонцеву о судьбах его детей. По поводу старших сыновей Чухонцев всплакнул — хотя да, они умерли как верные слуги царя и отечества. Про судьбу третьего сына он сперва плохо понял — многие реалии Советского Союза, как и России 2018-го доходили до него туго, но когда до него дошло, что Дважды Герой Советского Союза — это даже выше, чем полный георгиевский кавалер, и что генерал-полковник авиации — это тебе не ротмистр, он возгордился Сашкой (которому в 1907-м году было всего 5 лет) и даже простил ему смену фамилии. Времена были такие. Если у старших сыновей Чухонцева и были дети, то их судьбы оказались стерты временем. А вот потомство 3-го сына, генерал-полковника авиации Пролетарского и младшей дочери, тихо и незаметно проработавшей на Павловском машиностроительном, жило и здравствовало. Все дети уже умерли своей смертью, но были живы внуки, правнуки и даже праправнуки. Чухонцев загорелся энтузиазмом познакомиться со своим потомством — он был весьма чадолюбив. Антон несколько охладил его энтузиазм словами, что если он, Чухонцев, представится некой юной сокурснице Нади словами «Здравствуйте, я Ваш прапрапрадел, приехал к Вам из 1907-го года», то не миновать ему нового знакомства с дуркой. — Так придумайте что-нибудь, Антон Михайлович, очень прошу, — Антон в каком-то смысле занял для Чухонцева то место почти всемогущего начальника, какое в прошлой жизни занимал начальник тюрьмы. Антон обещал подумать, хотя и улыбнулся, что скажи ему всего полгода — и 111 лет назад — что он будет опекать старшего надзирателя Чухонцева, это прозвучало бы как скверный анекдот. Пока что он предложил Чухонцеву:  — Вы еще молоды, Степан Ефимович, чтобы обдумать вопрос об обзаведении собственными детьми в новой жизни. Чухонцев, конечно же, был не против, но баба нужна была ему степенная, непьющая, работящая и набожная, а найти сочетание всех этих качеств в Павловске 2018 года было не так уж легко. К тому же если все шестеро революционеров были опытными конспираторами и старались не выделяться в новом мире, то — Чухонцев — хотя Антон и приказал ему строго-настрого никому не говорить ни слова о своей прошлой жизни, — все же был настолько — незаметно для себя — старомоден, что все местные бабы принимали его за малость малохольного. Впрочем, автор уверен, что рано или поздно на Чухонцева — мужчину видного, малопьющего и работящего, все-таки клюнет какая-то местная разведенка с двумя детьми, и все у них сложится настолько хорошо, насколько это возможно в богоспасаемом Павловске…