Роман о шестерых не повешенных

В начале декабря Коган вернулся из своей длительной поездки и предложил Черноянову приехать к нему в Москву. Они не виделись больше двух месяцев — в конце сентября Андрей приезжал в Москву как раз к Когану и просил его пристроить свою книгу о латиноамериканской герилье. Коган ответил правду — рад бы помочь, но все мои связи в книгоиздательском мире, если когда-то и были, то давно утеряны. После этого делового разговора, продолжавшегося 5 минут, они проговорили всю ночь о разных разностях — от поэзии Рембо (главным докладчиком был Коган) до последних событий в Венесуэле (больше говорил Черноянов), потом проспали два часа, поговорили еще полдня о шиизме, зороастризме и последнем расколе в Пролпартии — и расстались больше чем на два месяца. В ответ на приглашение Когана Черноянов ответил, что дешевле тебе одному приехать в Бобровню, чем нам троим переться к тебе в Москву. Это было правдой, к тому же Дора только оправлялась от болезни и везти ее в Москву в продуваемых электричках Андрею и Лизе не хотелось. О том, что Андрей живет сейчас не один, Коган уже знал, хотя и без подробностей. Андрей избегал писать о конкретных вещах, поэтому просто написал вскоре после появления в его жизни наших героинь, что у него поселились на некоторое время две правильные молодые социалистки. Прочитав это, Коган схватился за голову и задал резонный вопрос: — Дело, конечно, совершенно не мое, но, сколько я помню, кто-то год назад клялся, что юные социалистки больше не будут его интересовать ни в каких качествах. Год назад некая юная социалистка с Урала, с которой Андрей много переписывался и раз даже лично встречался, и которая долгое время была сторонницей антибольшевистского коммунизма рабочих Советов, без видимых причин и без переходов стала сторонницей Северной Кореи, обвинила Андрея в непонимании марксистской диалектики (он не считал себя марксистом и, как любой народник, был позитивистом, а не диалектиком) и занесла в черный список. Романтических видов на нее он совершенно не имел — не в его вкусе, причем не только физически, но и — главное — психологически — но возлагал на нее некоторые политические надежды. Именно после этой истории он написал Когану, что теперь ничего не понимает в женщинах. — Можно подумать, раньше ты в них много понимал, — ответил Коган. Это было правдой. Из-за романтического самовоспитания на традициях русского народничества личная жизнь Андрея Черноянова складывалась несуразно. Нормальные девушки конца 20 — начала 21 веков были ему неинтересны, а в поисках маш спиридоновых он постоянно натыкался на даш сибирцевых. С Дашей Черноянова познакомил Коган — но об этом будет рассказано чуть позже. Сам он раскусил Дашу при первой личной беседе — нарциссическая психопатка, и не более того — но Черноянов увидел в ней новую Спиридонову и вовлек — себе на голову — в ССРМ, за что потом и поплатился. Коган в глубинах своего подсознательного имел, конечно же, некоторое влечение к образу героической революционерки. Раз ему даже снилась прекрасная левая эсерка Фанни Левина, вместе с которой он боролся с большевиками в левоэсеровском подполье 1920 года. Но он понимал, что вероятность встретить сегодня Спиридонову или Климову не многим превышает вероятность увидеть на улице Москву мирно жующего травку тиранозавра. К тому же хотя Черноянов был русским (с далекими болгарскими по одной линии и крымско-татарскими — по другой — предками), а Коган — эталонным евреем, но по классификации Гейне как раз Черноянов был иудеем, а Коган — эллином, и в женщинах его интересовала не только — и даже не столько — их правильная политическая линия. В общем, автор надеется, что вводимый под конец сюжета новый герой достаточно заинтересовал читателей, и они не обидятся, если он расскажет о нем более подробно. Коган принадлежал к тому же типу, что и уже известные читателям Черноянов и Эриугена — к типу идейного социалиста, растерявшего энтузиазм, но сохранившего веру. Тип этот автору близок и понятен — автор, как не трудно догадаться, принадлежит к нему и сам — но люди, образующие этот тип, имеют и немаловажные индивидуальные отличия. Эриугена изначально был фашистом. Черноянов считал себя коммунистом, сколько себя помнит — как мог появиться такой редкостный урод в перестроечном СССР, автор не понимает, и просто считается с фактом. Коган — он был старше Черноянова на несколько лет — на заре туманной юности был правым либералом и правым сионистом. В конце 80-х, когда Андрюша Черноянов искал связей с Объединенным фронтом трудящихся и Движением коммунистической инициативы (1) — Интернета не было, и найти было сложно, Коган активничал в Демократическом Союзе, пребывая на его самом антикоммунистическом крыле, причем крайности его антибольшевизма пугали даже Новодворскую: — Лева, среди большевиков все же были честные идейные люди. Еще он любил Израиль, изучал на курсах иврит, и незадолго до краха СССР реализовал мечту своей жизни и уехал в Израиль. Там ничего хорошего его не ждало. Парню было 20 лет, никакой квалификации у него не было, и иного места, чем место чернорабочего, для него не нашлось — и найтись не могло. Проработав несколько лет чернорабочим, он возненавидел капитализм и сионизм, стал считать себя анархистом и вернулся в Россию. Его антибольшевизм при этом сохранялся в прежнем виде, и он считал большевиков злейшими врагами коммунизма. Вернувшись в Россию, он поучаствовал в анархистском движении, в меру скромных возможностей помогал рабочим забастовкам, писал статьи — как заработка, так и для анархо-коммунизма. Это продолжалось не долго и не коротко, а до тех пор, пока уже известный читателям Профессор — тот самый, который потерял зрение, но обрел нюх на фашизм, — обвинил его — правильно! — в фашизме. Причина обвинения так и осталась непонятной, Коган до того очень уважал Профессора и не сразу понял, что тот не виноват в своей начинавшейся болезни. Не все анархисты поверили Профессору, поэтому разрыв Когана с анархистским движением происходил постепенно, но стремительно ускорился после того, как почти все это движение вместо устаревшего анархизма трудового большинства стало отстаивать анархизм дискриминируемых меньшинств. В начале 2010-х Коган имел даже желание вступить в СРСМ — тогда еще не Сырысым. СРСМ в лучшее время допускал в своих рядах определенный плюрализм мнений по вопросам истории. Черноянов и ряд других фашистов и сексистов с уважением относились к историческим большевикам и видели в них трагических героев, осмелившихся победить — и заплативших полную цену за победу. Дашенька же и Шимпанзе видели в большевиках тоталитарных диктаторов, задавивших вольнолюбивые порывы народа. Это невероятно, но это правда. Те, кто сочувствовал большевикам, выступали не за тоталитарную секту, а за открытость реальному миру, а вольнолюбивые Шимпанзе и Дашенька требовали, чтобы все члены организации отчитывались родной партии, что читали и с кем общались. Именно они же — вместе с Ковалевым-Алмазовым — оказались главными противниками приема Когана в СРСМ, потихоньку начинавший становиться Сырысым. Дело было не в идейных различиях — они вообще никогда не бывают главной причиной раздоров в левацком мире. Просто он не вписывался в компанию. Взрослый неглупый мужик с жизненным опытом и собственными взглядами. Комедийность ситуации состояла в том, что несколько ранее именно Коган переубедил молодого сталиниста Шимпанзе, а затем и молодую ленинистку Сибирцеву, что сталинизм — бяка, ленинизм — бука, а вот полуанархистский коммунизм рабочих Советов — самое то. Если бы он этого не сделал, то от Шимпанзе и Сибирцевой болела бы голова не у него и не у Черноянова, а у сталинистов, а сталинистов автору не жалко. Вообще попытки Когана вмешаться в ход истории — пусть на микроскопическом уровне — иногда давали тот же результат, что и вмешательство в ход истории большевиков. История менялась, но как-то совершенно неожидаемо. Хотя понятно, что в одном случае речь шла о трагедии, в другом о трагифарсе. В доисторические времена — лет 20 назад, в далеком 99-м, у Когана зазвонил телефон. Звонил Джон Питерс — эмиссар Четвертого Интернационала за создание Рабочего Интернационала — просьба не путать с презренным ревизионистом Питером Джонсоном — эмиссаром Рабочего Интернационала за создание Четвертого Интернационала. Оба эмиссара приехали в варварскую Россию из цивилизованной Англии — учить «молодих рюсских дураков» — это определение автор некогда слышал своими ушами, — как делать революцию, которую сами цивилизованные западные троцкисты до сих пор у себя не сделали. Сейчас они искали контакты, ожесточенно конкурируя друг с другом и рассказывая друг про друга всякие гадости — мол, конкурирующий Интернационал занимал неправильную позицию по событиям в Боливии в 1952 году. Как Джон Питерс получил телефон Когана, исторической науке осталось неизвестно. Когана троцкистские интернационалы не интересовали — он был анархистом — поэтому он ответил: это Вы не ко мне, а обратитесь-ка Вы к моему приятелю Твердохлебову — они знали друг друга с конца 80-х. Джон Питерс обратился. В 90-е годы Твердохлебов и его соратники считали КПРФ черносотенной организацией, и попади Иван с Антоном к Твердохлебову не в 2018-м, а в 1995-м году, их беседа закончилась бы по-другому. Джон Питерс и его Интернационал, однако же, считали КПРФ массовой рабочей партией — если читатели не умерли со смеха, я не виноват. Принципиальная Пролпартия 90-х была бедна, как церковная мышь, а принадлежность к Интернационалу обещала всякие возможности. В итоге Пролпартия возлюбила КПРФ и вступила в Интернационал — ему на беду, потому что вскоре 2 руководителя Интернационала умерли от инфаркта, 3 — от инсульта, а 4 — сошли с ума, пытаясь разобраться в склоках русских товарищей, склоках, своей склочностью превзошедших даже троцкистские склоки в цивилизованном мире… Автор извиняется, что надоедает читателю побасенками из жизни специфической молодежной субкультуры, и постарается впредь делать это умеренно…. Как бы там ни было, все это было для Когана уже в прошлом. В 2018-м году он большую часть своего времени писал статьи для разных буржуазных сайтов по вопросам политической ситуации на Ближнем Востоке. Статьи охотно печатали, но за них неохотно платили. Так же впрочем, обстояли дела со статьями Черноянова о Латинской Америке. Один заочно знакомый Когану араб, узнав о его интересе к поэзии аль-Маарри, с некоторой издевкой написал, что первый раз встречает еврея, знающего про аль-Маарри — и первый раз встречает еврея, не умеющего зарабатывать деньги. Не надо принимать это совсем уж буквально, какие-то деньги Когану платили, и голодной смертью он к 2018 году умереть не успел, но доля истины в словах арабского циника была. Борьба разных буржуазных группировок на Ближнем Востоке интересовала Когана примерно так же, как зоопсихолога может интересовать внутривидовая конкуренция у крокодилов. Все стороны одинаково неприятны, но изучать их — если находишься на безопасном расстоянии — может быть любопытно. Еще следует сказать, что в отличие от материалиста и атеиста Черноянова Коган увлекался, как и Эриугена, мистикой и разными еретическими сектами средневековья. В общем, читатели уже поняли, что все представители данного типа, хотя и отличались, конечно же, от Шимпанзе и Даши Сибирцевой, все же сравнения с Медведем или Ильичом не выдерживали… Комментарии: 1). Объединенный фронт трудящихся и Движение коммунистической инициативы — коммунистические организации, существовавшие в 1989–1991 годах.