о детских играх и их последствиях

Язык дважды мягко толкнулся о верхние зубы, чтобы вальяжно расположиться внизу и замереть, отказываясь произносить другие слова. Только Лале, Лале, Лале. Не имя — музыка. Влад и забыл, каково произносить его вслух. — Влад? Так же благополучно Влад забыл, как из её уст звучит его имя. Никто не произносил его так, как Лале. Плавно, с особенным, совсем слегка растянутым «а». Хотелось, чтобы она повторяла его ещё и ещё, как молитву. Волнение встрепенувшихся юных сердец заполнило помещение, словно дым от благовоний. По ощущениям температура поднялась в разы, и не разберешь, кто виноват — Влад, застывший посреди хаммама, точно статуя полуобнаженного древнегреческого бога, или Лале, упорно пытавшаяся, подобно хамелеону, слиться с серым мрамором, но то и дело мелькавшая всполохами золотистого платья. Влад не смел сделать и шага навстречу. Происходящее напоминало один из множества его дурманящих снов, от которых не хотелось просыпаться. Вот сейчас его разбудит слуга, обеспокоенный долгим отсутствием, и всё это исчезнет, оставив после себя лишь душераздирающую пустоту и безысходность. — Я уйду, если захочешь. Первым делом хотелось остановить её и закричать что-то вроде: «Нет, ты что, не уходи! Будь здесь, сколько захочешь, я ведь так ждал и скучал…» А потом Влад вспомнил о своих шрамах. Большие и маленькие, они протянулись по всему его телу кривыми трещинами, не упуская возможности лишний раз напомнить о каждом болезненном падении, ударе плети, палки, ножа. Влад до сих пор не мог без отвращения смотреть на себя в зеркало, что уж говорить об османской принцессе. Как там говорят, шрамы украшают мужчину? Бред. Следующим намерением Влада было сказать: «Уходи». Да так грубо, чтобы возвращаться не вздумала. Обоим проще будет. Хотя, стало ли проще, когда он так же обрубил концы, не попрощавшись по-человечески? Влад колебался. Где-то ритмично капала вода, эхом отсчитывая растянувшиеся до неприличия секунды. Он вытянул перед собой руку, и посмотрел на неё, словно в первый раз. Растянувшийся от локтя до плеча шрам с жуткими неровными краями никогда не казался таким уродливым, а о множестве средних и мелких, будто бы оставленных игривой, но весьма крупной кошкой, можно было только промолчать. Ну как, как такими руками дотрагиваться до кого-то столь светлого и прекрасного? Как оскорблять её взор вот этим? Нет, нужно прогнать Лале, пока не поздно. Не мучить, проблем не доставлять. Так было бы правильно, но рядом с ней Влад, кажется, не умел поступать правильно, и вопреки заверениям слабо сопротивлявшегося разума, со вздохом, точно воин, признающий свое поражение, произнес: — Останься. Будь что будет. Влад торопливо собирал по кусочкам все свои силы и мужество, но с гораздо большим энтузиазмом бросился бы сейчас под вражеские стрелы. Она вышла к нему, беспощадная в своей красоте и осторожная в каждом движении. Изменившаяся и в то же время точно та же, какая была. Такая родная. Он бессовестно пялился, и хотел бы отвернуться, да не мог. Лале тем временем уставилась в пол. Её переживания с головой выдавали часто вздымающаяся грудь и подрагивающие пальцы, сминающие нечто завернутое в плотную ткань. Влад удостоил странный предмет лишь беглым взглядом. Всё, чего ему хотелось — это преодолеть оставшееся между ними расстояние, обнять Лале и успокоить, потому что она должна была быть последним человеком, которому стоило волноваться. Всё ещё не решаясь посмотреть на него, дико смущенная, Лале залепетала: — Я… прости, что так… мне не терпелось отдать… вот… Влад едва ли что-то понял, но молча принял протянутый сверток, который чуть не выронил, когда их пальцы на мгновение соприкоснулись. Лале шумно вдохнула и испуганно отдернулась. Влад тоже непроизвольно шагнул назад. В складках ткани обнаружился холст. Сначала пустое засаленное пространство вызвало недоумение, но через считанные секунды изображение, словно по волшебству, начало проявляться, и Влад увидел себя, только лучше. Голубые глаза на портрете по-доброму светились изнутри, похожие на прозрачное озеро, в котором купался солнечный свет, и волосы торчали во все стороны, но это не выглядело неряшливо, а так, будто кто-то растрепал их, дурачась. Таким он действительно был пару лет назад. Таким его запомнила Лале. Сердце Влада начало плавиться не хуже воска на догоравших свечах. Оторвавшись от портрета, он широко улыбнулся девушке, с нескрываемым трепетом ожидавшей его реакции. Раскрасневшись и комкая в непослушных руках платье, она выпалила: — Я очень старалась, но там немного грязно вышло в районе шеи, и цвет глаз не совсем точный получился… — Это очень красиво, Лале. Спасибо. Владу было ужасно жаль, что он не мог ничего предложить в ответ, кроме слов. Но Лале, кажется, это и не нужно было. За её счастливую улыбку целый мир подарить было мало. Волнение, стеснение, испуг — всё смыло искренней благодарностью в ровном голосе. Карие глаза радостно заблестели, дыхание стало свободнее, да и в целом она заметно расслабилась. Глядя на неё, Влад тоже начал понемногу успокаиваться. Они потеряли счёт времени, стоя друг напротив друга и глупо улыбаясь. Оба не решались сблизиться, но и расходиться не спешили. — Это всё, что ты хотела? — этот вопрос был на вкус, как горсть лимонов. Влад внутренне скривился. Лале быстро поменялась в лице, будто бы её только что разбудили. Её губы скруглились в удивленное «о», затем уступили место нервному смешку. Она вновь разволновалась, как потревоженное тонкой рябью море, но старалась этого не выдавать, хотя и не очень удачно выходило: руки снова стискивали и беспощадно скручивали дорогую золотистую ткань. Владу страшно хотелось взять их в свои, сжать несильно, но крепко, убеждая, что всё в порядке; хотелось одну ладонь приложить к своей груди, чтобы почувствовала, что он так же сильно взволнован, хотя внешне и не подает виду. — Да… то есть, нет… я хотела поговорить. Мы… давно не виделись. — Да уж, — Влад хмыкнул и скептично оглядел помещение. — Конечно, не очень удачное место ты для разговоров выбрала. Лале посмотрела на него, как на дурака. — Было бы очень подозрительно звать тебя в свои покои! — А сидеть со мной в хаммаме не подозрительно. Лале только фыркнула. Она важно тряхнула юбкой и горделиво задрала носик, намереваясь пройти дальше, но Влад встал перед ней непоколебимой скалой. Напускная бравада девушки не возымела на него никакого действия. Он прямо в глаза ей смотрел, когда пытался достучаться, балансируя на грани деликатного беспокойства и твердой непреклонности: — Не нужно. Ты и так уже слишком много для меня сделала. Уходи, прошу. Ключевое слово — пытался. Лале опять посмотрела на него, как на Мехмеда, который не знал, в каком году произошла битва на Косовом поле. Не отрываясь, долго разглядывала его лицо, будто пытаясь найти в нем что-то, проникнуть сквозь и мысли прочитать. Не найдя ничего, вспыхнула, как спичка, недобро нахмурилась и скрестила руки на груди. Всё ещё страшно упёртая, как три года назад. Влад с трудом сдержал улыбку. Вряд ли её «грозный» вид напугал хотя бы ребёнка, но она, судя по возмущенному тону, искренне верила в обратное. — Ты опять за своё, да?! Влад очень хотел бы знать, что это за «своё». Смутно догадывался, но решил не давать волю эмоциям. Сдержанным, спокойным голосом пояснил, как если бы отчитывался перед высокопоставленным чиновником: — Это ради тебя. Если твой дядя, султан, узнает… — Вот именно, мой дядя — султан! Я здесь главнее. — Спасибо, что напомнила, — иронично усмехнулся Влад. На лице Лале отразилась такая растерянность, что впору было с него картины писать. До неё только дошло, что она сказала. Влад почувствовал, как внутри всё сжимается от жалости. Лале расстроилась, да так, что, казалось, вот-вот заплачет, и он возненавидел себя за это. Ну, кто его за язык тянул? Это ведь были пустяки. Это были не те слова, которые могли всерьёз задеть, и единственное, что от них пострадало — это хрупкое, нежное сердце Лале. — Прости… Я не то хотела сказать... Влад, ты же знаешь, что я никогда… Её виноватое, срывающееся бормотание было невыносимо слушать. Готовый сделать всё, чтобы оно прекратилось, Влад протянул руку и коснулся ладонью её щеки, смахивая большим пальцем невидимую слезу. Уверенно кивнул: — Знаю. Это прикосновение планировалось быть мимолетной слабостью, задержаться лишь на долю секунды, коснуться почти не касаясь, но Лале посчитала иначе. Её грудь всколыхнул судорожный вдох. Обжигающе горячие пальцы легли поверх его, задерживая, а другая рука расположилась на запястье, некрепко сжимая, и всё в этом жесте словно бы кричало отчаянное «не отпускай». Она сильнее прижалась к широкой, чуть влажной ладони, в которой помещалось едва ли не всё её лицо. Доверчиво потерлась щекой, мазнув губами легонько и щекотно, как перышко. Её умоляющий взгляд тонул в блаженном мареве, и Влад, точно сквозь туман, расслышал: — Просто позволь мне остаться. Пожалуйста. Он тяжело сглотнул. Соображалось плохо, и сил хватило только на то, чтобы утвердительно кивнуть. Лале тихо улыбнулась и отстранилась, упорхнув куда-то за его спину, будто ничего не было. А что было? Как-то рассеянно Влад посмотрел на свою руку, нелепо повисшую в воздухе. Она почему-то онемела и совсем не хотела опускаться. Влад оглянулся. Хотел ли он большего? Определённо, да. Хотел ли он сказать больше? Конечно. Мог ли он это себе позволить? Нет. Вот так всё было просто. Это железобетонное «нет», выстроенное суровыми османскими законами и разницей в положении, стояло между ними с самого начала, и ни он, ни она ничего не могли с этим поделать. Влад лишал себя надежды даже сейчас, в эту ночь, когда все мыслимые запреты уже были нарушены. Убрав рисунок в укромное, защищенное от влаги место, Влад сел напротив Лале. Она смотрела куда угодно — на потолок, на стены, на отблески свечей, но не на него. Беззлобная усмешка тронула его губы. Так рвалась поговорить, а теперь сидела молча, будто воды в рот набрала. Лале, словно почувствовав это, встрепенулась: — Ты чего? — Я рад, что ты здесь. Такой ответ немало удивил её. Влад и сам не верил, что осмелился сказать подобное вслух, но ни капли не пожалел, сполна наслаждаясь вызванной реакцией. Лале склонила голову, пряча румянец и улыбку за длинными волосами. Смилостивившись над бедной девушкой, которая под его пристальным и чуть насмешливым взглядом покраснела пуще прежнего, он поднялся, чтобы долить шербета. Лале с благодарным кивком приняла чашку и сделала несколько глотков. Убирая волосы за спину, машинально огладила рукой точёную шею. Влад поперхнулся, а она засмеялась: — Не торопись, жадный! Влад приподнял уголки губ, хотя ему было не до смеха. Он был жадным, но вовсе не до питья, а до этой гибкой шеи, до самого её уязвимого места за ухом и под челюстью, до слегка приподнятого кончика носа, до полыхающих щек, которые словно были созданы для того, чтобы их охлаждали поцелуями. Перед глазами вереницей пронеслись, возможно, не самые уместные и приличные, но самые приятные образы, разгоняя кровь везде, где надо и не надо. Влад прочистил горло. — Так… о чём ты хотела поговорить? — Ах, да… — Лале отставила шербет и помедлила, прежде чем продолжить. — Как ты? Этот до смешного простой вопрос озадачил Влада. Он задумался, перекатывая в голове два незатейливых слова, пытаясь вновь понять их смысл. Наконец, улыбнулся — что-то он слишком много улыбался сегодня — и тепло произнес: — Хорошо. Теперь, рядом с тобой, хорошо. Влад не врал ни на йоту, и Лале это знала, равно как и то, что он нагло увильнул от ответа. Она, конечно, ожидала услышать другое. Не подозревала только, что это «другое» ей не нужно. Однако допытываться не стала, удовлетворенно кивнула, и, борясь с стеснением, ответила полушепотом: — И мне с тобой хорошо. Именно в этот момент Влад понял, что готов жизнь свою отдать, лишь бы Лале никогда не знала, что такое «плохо». — Хорошо. Оба негромко рассмеялись над таким неказистым, может быть, немного глупым, по-детски наивным, но очень важным диалогом. Всё было хорошо. Владу не хотелось думать, надолго ли, да и не до того было. У него в животе не то, что бабочки — целый зоопарк взбесился, и дело было вовсе не в трёх ревани, двух яблоках и непомерном количестве халвы. Кстати, о еде. — Хочешь виноград? — Да, пожалуй, — Лале было потянулась к спелым, весело поблескивающим гроздьям, но Влад проворно забрал их прямо у неё из-под носа. Она непонимающе захлопала ресницами. — Влад?.. Влад, озорно сверкая глазами и не давая ей опомниться, подкинул виноградинку со словами: — Лови! — Эй! Лале успела только сдавленно пискнуть, прежде чем ягода клюнула её в нос. Впрочем, девушка мигом поняла, что к чему, и, запрокинув голову, с готовностью открыла рот. Узнав, чем занимаются их воспитанники, ходжам Мустафа и Шахи-хатун наверняка сгорели бы от стыда. Лале, хохоча, с азартом ловила и подбрасывала виноград. Влад сосредоточенно следил за каждой ягодой, подлетающей в воздух, и поймал практически все. Тем не менее, к его ногам всё же укатилось несколько, и путём нехитрых подсчетов было решено, что Лале выиграла. Побежденный, и, надо сказать, нисколько не огорченный этим, а, напротив, счастливый как никогда, Влад прикрыл глаза. Голова приятно гудела и кружилась от смеха и жары, а в ушах эхом переливался радостный голос Лале. Она тоже взяла передышку, и теперь смотрела куда-то в сторону, не переставая улыбаться. Ненадолго воцарилась тишина, но не напряженная и густая, а легкая, тающая на языке послевкусием хорошего вина. Влад поднялся, чтобы вымыть липкие руки и заодно ещё раз облиться уже давно остывшей водой. Он хотел хотя бы ненадолго забыть про волнение и правила, позволить мыслям медленно стекать вниз, прямо на пол. И пока по его телу ласковым водопадом струились прохладные капли, по щекам Лале бежали целые ручьи слёз. Всё это время она внимательно наблюдала за ним, живо представляя бесчисленные трагические истории, скрывающиеся за каждым шрамом на широкой спине, и боль, слишком сильная для неё одной, вырвалась наружу. Влад рванул к ней так, что едва не убился, поскользнувшись. Он сел рядом, притянул её к своему боку, но Лале продолжала плакать и сокрушенно мотать головой, то ли пытаясь что-то сказать, то ли прогнать его. Благодаря злополучному указу Мехмеда Влад стал экспертом в области всевозможных пыток, но эта была самой чудовищной. Он уже давно понял, что физическую боль можно вынести, и привык к ней, однако смотреть на то, как Лале задыхается от рыданий, и изнывать от невозможности забрать её страдания себе, было куда больнее, чем загнанные под ногти иглы. Лале никак не могла успокоиться, словно случилось что-то непоправимое. Голос Влада, не выдержав, надломился в откровенном, разбитом признании: — Лале, ты меня мучаешь. Лале яростнее замотала головой, и совершенно неожиданно перехватила его руки, скользящие по её плечам. Крепко-крепко стиснула их со всей силой, на какую была сейчас способна, прижала к влажным, горячим губам, и до Влада донеслось: — Прости, прости… Влад почти разозлился. — За что?! Ему пришлось изрядно напрячь слух, чтобы разобрать среди всхлипываний и судорожных вдохов глухие обрывки слов, выпрыгивавших жёсткими толчками: —Мне… жаль… ты… там… шрамы… прости… Ах, вот в чем дело. Шрамы. Эти чёртовы шрамы, про которые Влад успешно забыл, и, как оказалось, зря. Он посмотрел на Лале, но её голова была так низко опущена, что нельзя было видеть лица. Владу оставалось только теряться в догадках, и чувствовать, как каждая её слеза раскаленным угольком падает на его руки, всё ещё зажатые в тисках узких ладоней. Неужели настолько отвратительное зрелище, что испугалась? Почему тогда извиняется? Почему не отпускает? Ответов не было, и Влад чувствовал себя загнанным в ловушку диким зверем. Убежать хотелось, чтобы не заставлять её больше смотреть на это, но бросить Лале одну в таком состоянии было бы преступлением, достойным смертной казни. — Лале, это я должен извиниться… Я понимаю, что теперь ужасен, и сожалею, что тебе пришлось это увидеть, ты не… Она не дала договорить, принявшись зацеловывать его ободранные костяшки горько, исступленно, как каждый христианин целовал крест, как вернувшийся путник припадал губами к родной земле, будто не эти руки совсем недавно били незнакомого юношу и затачивали колы для казни ни в чем не повинных людей. Без слов, одними неугомонными губами велела Владу прекратить, в перерывах продолжая извиняться охрипшим голосом. Это был неконтролируемый приступ, полный боли и тоски, накопившихся за годы разлуки, и Влад не мог его остановить. Всё, что он мог сделать — это покорно ждать своего приговора, и, несмотря на душащий ком в горле, быть сильным для Лале. Она всегда чувствовала больше, переживала сильнее, принимала к сердцу ближе, и каждый раз страдала от этого. Влад наблюдал за сгорбленной фигуркой, намертво вцепившейся в него, и думал только об одном: как такая уязвимая и ко всему открытая дальше жить будет? Лале, ещё не вполне успокоившись, повернулась лицом. Оно было невыносимо близко, такое красивое искренней грустью, но искаженное печатью глубокого сожаления, которое плескалось в потухших глазах и росой оседало на ресницах. Слова полились из неё так же легко и быстро, как слёзы. Она запиналась и задыхалась, но продолжала говорить. — Ты не понимаешь, Влад! Ты… Мне больно… больно смотреть на то, что они с тобой сделали! До меня доходили слухи, и Али-бей сразу сказал, но я… но я не думала, что всё… вот так… о, Аллах, мне так жаль! Я ничего не смогла сделать! Влад, прости меня! Я так виновата! Я не помогла, не остановила! Влад! Под конец Лале кричала, давясь слезами, будто её действительно услышат где-нибудь на небесах и всё исправят, но с большей вероятностью её могли услышать только где-нибудь во дворце. Обескураженный Влад и представить не мог, что о нём кто-то может настолько сильно беспокоиться. Лале плакала так, словно это были её шрамы, её ужасные воспоминания, и, самое главное, будто она действительно могла что-то изменить. — Лале, ты не виновата. Сейчас всё хорошо. Теперь я здесь. Это главное. — Как бы я хотела поменяться с тобой местами… От такого высказывания у Влада внутри всё похолодело, и его ответ вышел чуть более резким, чем следовало: — Не говори глупостей, Лале. Забудь. Это уже неважно. — Как неважно? Они… ты же… — Я привык. Это пустяки. Тебе, правда, не о чем переживать. А мне вот есть о чём, — Лале вопросительно вскинула брови и шмыгнула носом. — То, как мы попрощались. Я ужасно поступил. — Влад… — Я никогда не смогу простить себе это, но, надеюсь, что сможешь ты. Свершилось чудо, и Лале улыбнулась. Светло и понимающе, так, что Влад сразу понял — его простили. Затем она вздохнула и положила голову на его плечо. Последние дорожки слёз стекали с её щек, проникая под бледную кожу Влада, с кровью смешиваясь и достигая самого сердца, бившегося теперь ровно и размеренно. Они просидели так ещё неизвестно сколько, не расцепляя рук, время от времени посмеиваясь над старыми шутками и обсуждая всё подряд. — Как ты сделала так, что портрет исчез? — Ходжам Димитрис посоветовал особый раствор. — То есть, ходжам Димитрис знает, что… Их прервал стук в дверь. Влад вскочил, но испуганная Лале тут же потянула его обратно, молча умоляя остаться. Он мягко высвободился: — Я только проверю. И ушел, готовясь к тому, что на пороге будет стоять сам султан или, того хуже, Мехмед. Влад осторожно выглянул из-за дверей, но, к своему удивлению, увидел лишь пустой коридор. Возможно, им показалось. Всё-таки оба сильно перенервничали сегодня, мало ли что. На всякий случай он внимательно осмотрел комнату для переодевания, в каждый угол заглянул, проверил, на месте ли портрет. Убедившись, что никто не намеревался потревожить их покой, Влад поспешил к Лале, чтобы поделиться радостной новостью, но, сделав пару шагов, замер. Она лежала на полу без сознания.