о детских играх и их последствиях

— …согласны? Влад моргнул и посмотрел на учителя. Так непривычно было сидеть в классе без Лале под боком. В этом классе вообще сидеть было непривычно, но без неё — особенно. Каждый урок Влад любовался тем, как она старательно записывала каждое слово ходжама Мустафы, как раздраженно поправляла рукава и как волосы то и дело падали ей на лицо. Сквозь них всегда робко проглядывал солнечный свет, и тогда Лале казалась феей, созданной из первых весенних цветов и прохладной росы. Наблюдая за ней, Влад нередко ловил себя на том, что начинал улыбаться. Прошло три дня с их встречи в хаммаме. С тех пор Владу так и не удалось к ней попасть, потому что это было запрещено. Он собирал каждую кроху информации об её состоянии, и со слов Шахи-хатун, а иной раз и случайной служанки, которая приносила Лале еду, знал, что в целом всё хорошо, только госпожа жалуется на головную боль и плохо спит. Влад тоже потерял покой по ночам. Всё вспоминались исступленные поцелуи на руках — он мог поклясться, что всё ещё чувствовал их влажные следы. В неверии он подносил их к своим губам, словно пытаясь перехватить её губы. Тревожные мысли терзали его голодными волками, простыни душили, подушки мешались. Из-за этого он засыпал на уроках под интересный, но монотонный бубнеж учителя, и пугал своим изможденным видом Аслана. Бледнее прежнего, с потухшими глазами и впалыми щеками, Влад и вправду выглядел, как оживший мертвец. Единственной радостью за это время, вязкое и тягучее, как патока, было возвращение портрета. Влад получил его на следующий день после происшествия. Дело близилось к вечеру, он сидел и пытался сделать домашнее задание, когда в дверь тихонько постучали. Вошла красивая девушка с косой, и, оглядываясь назад, словно её преследовали, быстро всучила Владу уже знакомый сверток. Он даже рта открыть не успел, как она защебетала: — Вот, возьмите. Простите, что раньше не отдала. Это, сами понимаете… Влад серьезно кивнул: — Спасибо. Он испытывал противоречивые чувства — незнакомка производила впечатление благовидной девушки, ей хотелось верить, но почему портрет у неё? Зачем она его забрала? Кто она, в конце концов? — Меня зовут Сафие-хатун. Мой отец — великий визирь Халиль-паша, вы, наверное, его знаете… Она смотрела на Влада растерянно и почему-то испуганно. Он, не говоря ничего, жестом пригласил её присесть. Сафие осторожно опустилась рядом (но не слишком): — Благодарю вас. Влад кивнул снова, и, чтобы не смущать девушку, отвернулся. Некоторое время они сидели молча, и краем глаза он видел, как Сафие нервно сжимает и разжимает пальцы. — Извините, я ведь… я помочь хотела… Лале-хатун всегда была так добра ко мне… знаете, она ведь и мой портрет написала. Здорово у неё получается, правда? Видимо, с её приходом Влад принял обет молчания, потому что вместо полноценного ответа опять кивнул, соглашаясь. Дело ведь было не в портретах, не в таланте Лале, а в том, к чему Сафие пока не подошла. Он мало чего понимал из её неразборчивого бормотания, но слушал терпеливо и внимательно. — Она мне ничего не рассказывала… вела себя странно, и тогда я сама у Гюльфем всё выведала. Как узнала, что Лале-хатун хочет с вами тайно встретиться, свою помощь предложила, я ведь так хорошо вас понимаю… ради любви и жизни лишиться не страшно, мы ведь с Даметом тоже очень рисковали, и если бы не Лале-хатун… Щеки Влада разгорелись не хуже факелов на стенах в коридоре, и он надеялся, что в полумраке этого не было видно. Сафие вслух сказала то, в чем он отказывался себе признаться несколько лет, о чем поклялся никогда не говорить и не думать, одним словом, самое сокровенное из него вытащила и выставила на всеобщее обозрение. Злость — алая, как кровь, опасная, как змеиный яд — встала на дыбы, чтобы защитить то обнаженное и хрупкое, что Влад так бережно прятал от чужих глаз. Ему едва удалось обуздать её и ровным, бесцветным голосом произнести: — Это не то, что вы подумали. Мы с Лале-хатун вовсе не… мы хорошие друзья. Ничего больше. Лживые слова угольками сыпались и обжигали язык. Хорошенькие пухлые губки Сафие округлились в удивленное «о», и она, не зная, куда прятать глаза, понурилась. — Да, конечно, простите мою дерзость… Лале-хатун так много говорила о вас… вот я и решила… Влад еле сдержался, чтобы не спросить, что именно она говорила. Пока Сафие не видела, он украдкой улыбнулся — ничего не мог с собой поделать. — Так… это вы стучали? — Ах, да, это была я! — Сафие с энтузиазмом ухватилась за возможность забыть о минутной неловкости. — Когда Лале-хатун ушла, я осталась посмотреть, чтобы никто не заметил. Уж совсем поздно было, я начала беспокоиться, и тут вышла Шахи-хатун… я едва успела убежать… постучала вам, и мне показалось, что кто-то идёт по коридору, я спряталась… но никого не было, а потом и вы выглянули, я не решилась подойти… — А портрет? — Я знала, что Лале-хатун вам его подарит, она мне показывала… я, как увидела, что вы с ней на руках бежите, подумала, что вы, верно, про него совсем забыли. Нельзя было допустить, чтобы его кто-то увидел, вот я и спрятала у себя… Влад внимательно посмотрел на Сафие. Не каждый отважился бы взять на себя такую ответственность, тем более дочь великого визиря, чья репутация была на вес золота. Влад проникся к ней уважением. Отрадно было знать, что помимо него и Аслана у Лале здесь есть надежные люди. — Спасибо. Спасибо вам за всё. Так одна проблема была решена. Оставалась другая — увидеться с Лале. И в этом даже Сафие не смогла бы ему помочь, хотя Влад и не пробовал просить. Он считал, что действовать нужно было своими силами, максимум при помощи Аслана, но как? В разгаре подобных раздумий Влада и застал ходжам Мустафа. Все остальные, похоже, ответили, и теперь учитель выжидающе смотрел только на него. А Влад возвращался из своих мыслей тяжело и медленно. — Простите, я… Ходжам Мустафа поднял ладонь, останавливая его, и со вздохом повторил: — Лале-хатун необходимо помочь с уроками. Лекарь сказал, что ей ещё неделю нужно оставаться в постели и не посещать школу. Но это не значит, что я позволю ей отстать! И вы мне в этом поможете. Вернее, один из вас. Тому, кто лучше всех справится с заданием, которое я дам завтра, будет разрешено приходить к Лале-хатун и заниматься с ней, так как у меня, к сожалению, нет на это времени. Большинство выразили свое согласие, но в особенности я рассчитываю на тебя и Аслана. Раньше вы с Лале-хатун, кажется, дружили, и, быть может, она охотнее возьмется за учебу с кем-то из вас. К тому же, судя по всему, ваш отъезд не повлиял на успехи в учебе, — учитель добродушно улыбнулся. — Что скажешь, Влад? Влад не мог поверить своим ушам. Это был дар свыше, не иначе. Конечно, он не собирался упускать такую возможность. Стоило учителю закончить, как на месте прежнего убитого бессонницей и переживаниями Влада появился совершенно другой человек:с решительным блеском в глазах и живостью движений. С этой секунды Влад поклялся себе, что никому не уступит это место, чего бы ему это ни стоило. Как только он вернулся в свои покои, то сразу же взялся за повторение всего, до чего только могли дотянуться его руки, похоронил себя под горой книг и записей, даже забыл об ужине. Таким его и застал персиковый рассвет следующего утра — спящим среди исписанных бумаг и нетронутого подноса с едой. Усилия Влада оправдались. Задание было не из легких, но менее сложным, чем он ожидал. Аслан не мог скрыть досады — всё на поникшем лице было написано. И Влад понимал его, как никто другой. Он знал, как сильно Аслан хотел увидеться с Лале, как скучал по ней (Влад скучал чуть больше), и его было искренне жаль. Однако после урока он снова походил на трепещущий свечной огонёк и весело улыбался: — Ты молодец! Лале и мечтать не могла о лучшем учителе. — Спасибо, — Влад сдержанно улыбнулся в ответ. — Только, пожалуйста, передай ей, чтобы скорее поправлялась. Я очень жду, когда мы прокатимся в саду. Влад кивнул, и Аслан ушел. Как рыжий вихрь — вот он был и тут же исчез. А Влад не знал, стоит ли передавать это незатейливое послание. Владу не хотелось идти к Лале с пустыми руками. Конечно, они не были пустыми буквально — ходжам Мустафа отдал ему несколько тяжелых книг, но это было не то. Её хотелось чем-то порадовать, и Влад, недолго думая, отправился на кухню. Предполагая, что лекарь и наставница её совсем не балуют, он выпросил там кучу сладостей: от сахарного миндаля до пахлавы. Перед покоями Лале он остановился, охваченный волнением. Поднять руку и постучать, сделать хоть шаг было страшно. Он так сильно хотел попасть сюда, а теперь был готов развернуться и убежать к себе. Вдруг она не обрадуется ему? Вдруг обижена, что он так долго не приходил? Самые глупые сомнения пожирали его уверенность с поразительной быстротой. Неизвестно сколько Влад простоял бы там, как истукан, если бы не служанка. Она вышла из покоев и налетела на Влада, до смерти испугалась сама и напугала его так, что они синхронно отшатнулись друг от друга и вскрикнули. Из покоев раздался встревоженный голос Лале: — Чечек, что там такое? Девушка торопливо оглянулась, но ничего не ответила, и, поклонившись, бросилась прочь. Владу же некуда было бросаться — перед ним призывно зиял дверной проем, и сама судьба твердой рукой повела его внутрь. Увидев его, Лале резко приподнялась и тут же болезненно поморщилась. Несмотря на это столько радости было в её голосе, что хватило бы осчастливить целый мир. — Влад! Ты пришел! Влад отложил свою ношу на ближайший столик, присел на край постели и с облегчением отметил, что Лале выглядела вполне здоровой, и даже похорошела. — Конечно, пришел, — он попытался вложить в эти слова ту нежность, которую не мог выразить касаниями. Хотел, но не мог. А ведь совсем недавно его рука гладила её щеку, а она уверенным, будто уже давно привычным движением бралась за неё, прижималась сильнее, и так невозможно идеально это мягкое, лишенное всяких угловатостей лицо помещалось в его грубую, покрытую шрамами ладонь. Откуда-то вынырнула острая собачья морда, и бросилась к подносу, который Влад держал на коленях. Он, смеясь, мягко отодвинул любопытный мокрый нос: — Это не тебе. — Гузалик, перестань! Иди на место! Гузалик негромко гавкнула и снова утонула в шелковом ворохе. Лале, убедившись, что на её сладости больше не похищаются, смерила Влада лукавым взглядом: — Это?.. Она прекрасно знала, что для неё. — Тебе, — он с готовностью передал поднос. Лале, довольная, принялась уплетать сладости за обе щеки, хватая то одно, то другое, будто голодала месяцами. Влад мог наблюдать за этим часами, но в то же время такой энтузиазм его немного пугал. — Осторожно, не торопись так. — Ой, — надкушенный кусочек лукума завис на полпути ко рту. Лале улыбнулась чуть виновато и с чувством пожаловалась: — Эти ужасные Шахи-хатун и Юсуф-эфенди только и поят меня противными горькими лекарствами! Ты мой спаситель! — Не знал, что они такие жестокие. Их смех слился в один гармоничный, полный счастья звук, который, подобно солнечному свету, заполнил собой всё помещение. — Она стала очень послушной, — одобрительно хмыкнул Влад, глядя на кончик хвоста Гузалик, торчавший из-под одеяла. — И живет теперь с тобой. Как так вышло? — Да, я научила её командам, как ты советовал, — Лале помедлила. — Ну, когда вас забрали я… я очень грустила, и Шахи-хатун сжалилась надо мной… Гузалик была моим единственным верным другом здесь. — А как же Сафие-хатун? — Ах, Сафие… да, мы дружим, но… подожди, а почему ты о ней спрашиваешь? — Она приходила ко мне пару дней назад. — Зачем? — Лале перестала жевать и посмотрела на него со смесью интереса и подозрения. — Она отдала мой портрет. Лале недоуменно нахмурилась, и было практически слышно, как она роется в памяти и пытается соотнести с чем-то эту фразу. Через миг её глаза широко распахнулись. — О, Всевышний! Я так тебя подставила! Влад, скажи, что случилось после того, как я?.. — Нет, — Влад машинально придвинулся ближе. Его пальцы дернулись, чтобы взять её за руку и успокоить, но в последний момент он остановил себя и крепко сжал простынь. — Всё хорошо. Расскажи, что с тобой случилось? — Когда я очнулась, то ничего не помнила, Юсуфу-эфенди и Шахи-хатун… и всем… так и сказала. Но потом, — она перешла на взволнованное, сбивчивое бормотание. — Потом я вспомнила этот стук, и как ты ушел… только не смейся, пожалуйста! Я за тобой побежала и поскользнулась. — Лале, я же просил тебя остаться, — в голосе Влада отчетливо прозвучало недовольство. — Я знаю, но ты там был один! Что угодно могло случиться! — в порыве праведного гнева Лале со стуком отставила поднос. Что-то тёплое и ласковое настойчиво толкнулось у Влада в груди. На неё, такую бойкую, совсем не получалось злиться. Он отвернулся, пряча улыбку, и покачал головой: — Ты отважная, но совсем о себе не думаешь. — Ты тоже! Влад тут же поднял голову и столкнулся с её горящим взглядом. В этих глубоких, почти что чёрных глазах, похожих на восточное бархатное небо, отражался яростный лесной пожар, и Влад готов был сгореть в нём дотла. — Ты меня здорово напугала. Он произнес это тихо, как самую страшную тайну. Так тихо, чтобы даже стены не могли услышать, ни одна живая душа, кроме той, что неумолимо влекла его к себе. Пожар стремительно угас, уступая место раскаянию; сжатые губы расслабились и их уголки грустно опустились вниз. — Извини… и вообще прости за мое поведение там, в хаммаме, я не должна была... — Тебе не за что извиняться. Лале, словно зеркало, повторила его движения: подалась вперёд и простынь стиснула в сантиметре от его руки. Будто невидимая нить протянулась между ними, и превратила кровь Влада в раскаленную лаву. Даже на таком смешном расстоянии рука Лале опаляла его своим жаром. Не в силах это выносить, он придвинулся чуть ближе, так, что их руки соприкоснулись. Такие разные они были — белый, будто бы высеченный из мрамора, расцарапанный кулак с ободранными костяшками, и карамельный, без единого изъяна аккуратный кулачок. Замерев только на секунду, Лале отдернула руку. Влад, смутившись, убрал свою. Лишь бы чем-то её занять и притвориться, что ничего не было, схватил какую-то книгу. Лале в этот момент взяла лукум. — Нам надо прочитать… — Тут последний остался, будешь? Они сказали это одновременно и рассмеялись. Влад отложил древний фолиант: учёба могла подождать. Он наклонялся к протянутой руке мучительно медленно, будто боялся спугнуть. Лале же в свою очередь наблюдала за ним осторожно, как за диким лесным зверем. Когда губы Влада осторожно обхватили посыпанный сахаром кусочек, едва касаясь чувствительных подушечек пальцев, оба затаили дыхание. Лале, не решаясь заглядывать в его глаза, сосредоточилась на крохотном шраме, белевшем на верхней губе. Двери скрипнули, и бодрый голос ходжама Мустафы заставил их шумно вдохнуть. — Ну что, как продвигаются ваши ур… Он запнулся на полуслове, застав учеников в столь неоднозначной позе. Поздно они отпрянули друг от друга и попытались сделать вид, что ничего не было. Красноречиво вспыхнувшие щеки обоих кричали о нарушенных запретах и позабытых учебниках. Напрасно Влад пытался скрыть их, прижав ладони к лицу, и Лале не спасло одеяло, натянутое до подбородка. Они не видели, как учитель осуждающе качает головой, но каждый чувствовал это всем телом, горящим от стыда. Ходжам Мустафа кашлянул. — Как ваше здоровье, Лале-хатун? Лале подняла на него испуганные глаза и неверным, срывающимся голосом пролепетала: — Всё хорошо, благодарю вас, ходжам Мустафа. — Хорошо. Надеюсь, занятия вас не слишком утомляют, — он бросил выразительный взгляд на Влада. — Нет, что вы… у Влада очень хорошо получается… объяснять… Больше всего на свете Влад хотел, чтобы прямо сейчас земля под его ногами разверзлась, и он провалился туда. — Я вижу, — учитель ещё раз кашлянул, и полы его кафтана шаркнули по полу. — Что ж, не буду мешать вам учиться. И ушел, осознавая, что сделал самую большую ошибку, даровав этим двоим замечательный предлог для уединения. Он не сомневался в их порядочности, да и срок был короткий — всего неделя. Однако что-то подсказывало умудренному опытом сердцу, что ничего хорошего из этого не выйдет.