Звёзды в твоих глазах

Йоан волновался. Чувство, отдалённое от страха, сковывало. С одной стороны, пьяные люди всегда несут бред. А с другой — они говорят лишь правду, потому что не могут фильтровать свои мысли, из-за чего многое со временем узнаешь подобным образом. Мужчина мог лишь улыбнуться, глядя на то, как Натаниэль слабеет. Вкус его губ всё ещё сохранился, и Йоан не мог перестать ликовать. Однако внешних признаков своей эдакой радости он не показывал пока что. Натаниэль уже отпустил его галстук, позволяя мужчине наконец-таки выпрямиться. А он сам с довольной улыбкой лёг на спину, будто понимая, что сделал он самый верный шаг в своей жизни. — Мне надо снять брюки, — неожиданно говорит Натаниэль, когда Йоан подошёл к своему шкафу, чтобы переодеться. — А то они помнутся, — речь его была всё ещё слегка невнятная. Мужчина попытался встать. У него это вышло, но далеко не с первой попытки. Но теперь ему предстояло ещё расстегнуть ремень, молнию, чтобы ему удалось снять брюки. Однако Натаниэль застрял уже на первом пункте. Йоан едва сдерживался, чтобы не засмеяться от этого зрелища. — Тебе помочь? — всё-таки предложил мужчина. — Может ещё футболку снять, чтобы она тоже не помялась? — Я… сам справлюсь, — бубнит Натаниэль, едва поднявшись на ноги. — Тогда я буду почти голым, а я, между прочим, стесняюсь. «Значит, снять только брюки — нормально, а футболку снимать нельзя ни в коем случае?» — усмехнулся Йоан. — Могу дать тебе что-нибудь из своей одежды, — протягивает Йоан, повернувшись вновь спиной к мужчине, чтобы покопаться в шкафу. Вряд ли ему подойдёт его одежда. В плане размеров, наверное, всё будет выглядеть мешковато. А когда он, найдя свои старые домашние штаны, которые он почему-то всё ещё не выбросил, повернулся лицом к Натаниэлю, который делает успехи. Он смог встать и расстегнуть ремень, молнию. А вот стянуть уже брюки как-то не получалось. Йоан поджал губы в тонкую полоску, решив всё-таки ему помочь. В любом случае, мужчина утром может об этом забыть. Оставив штаны на кровати, судмедэксперт всё же снимает с Натаниэля брюки. И этот момент он посчитал отчасти пошлым. Оценив, однако, всю иронию ситуации, он кладёт чужую вещь на спинку стула, что задвинут за рабочий стол. Всё-таки квартира Йоана была небольшой: две комнаты, одна из которых была спальней, другая же несла в себе функцию гостиной. Если не считать кухню, то да, жилых комнат было всего лишь две. — А… я дальше сам, точно, — заверяет его Натаниэль, когда Йоан принялся и за футболку, не стесняясь. — Спасибо за помощь, спасибо, — повторяет он чуть громче последнее слово, поскольку показалось ему, что собеседник мог его не услышать. Но Натаниэль слово сдержал, ибо он смог снять футболку, которая отправляется к брюкам — удивительно, и даже самостоятельно надел чужие штаны, которые, к счастью, ему подошли. Если судить, что вряд ли такой размер одежды был у Йоана на постоянной основе, то есть лишь один вариант появления этих штанов: вероятнее всего, они при стирке просто-напросто сели. — Какие же они приятные на ощупь, — заканчивает свою мысль Натаниэль. Кажется, что в пьяном состоянии большой словарный запас пропадает так же, как и его трезвый разум. Обычно Натаниэль не привык озвучить свои мысли вслух сразу же, как только они появляются, но оно понятно, так делают многие, но он так же не привык выражать свои ощущения. Но сейчас очевидно, что данное правило временно отменено. По крайней мере, ему даже это понравилось: ставить в некую известность человека. Хотя сейчас его мысли были весьма безобидными. — Я лягу в гостиной, ты можешь поспать здесь, — скорее не предлагает, а утверждает Йоан. Он так же переоделся. Непривычное преображение, однако: из своего хорошего соблазнительного наряда, как мог бы отметить Натаниэль, в простую, но отдалённую от реальности, пижаму. Мужчина ни разу в жизни не покупал себе пижаму, предпочитая спать в любых домашних штанах, если же холодные деньки выдаются, а отопление вряд ли спасает, то ещё что-нибудь сверху надеть можно. Какую-нибудь футболку или даже свитер, если с погодой всё совсем плохо. — Нет! — восклицает мужчина. — Зачем тебе куда-то идти, торопиться… Гостиная — она ведь так далеко находится, — усмехнувшись, Натаниэль, кое-как не упав, подходит к Йоану, а тот, увидев его приближение, пошёл на встречу. Была у него мысль, что его ноги могут снова не выдержать. Однако всё обошлось. — Ты можешь лечь тут, — он указывает рукой на кровать, — со мной. А то негоже в такие времена мёрзнуть, раз ещё пока отопления нет… — голос его звучал наигранно грустно. Он будто бы пытался переубедить мужчину, у которого появились сомнения по этому поводу. — Ты уверен? Я, наверное, буду лишь тебя стеснять. — Выброси эту чушь из своей головы, — его серьёзность, смешанная с пьянством, может вызвать один лишь смех. Благо, что Йоан хорошо сдерживался, хоть улыбка всё никак не пропадала с его лица. — Ну, ложись со мной, пожалуйста, — Натаниэль, поняв, что вряд ли мужчина просто так согласится, решил сделать по-другому. Он неожиданно преодолел короткое расстояние между ними, обвивая руками его шею. — К тому же, ночами обычно холодно… — мрачно заканчивает свою мысль Натаниэль. — Уговорил, ладно, — сдавшись от такого соблазна, ибо никто его в жизни так ничего не просил, Йоан мог в таком случае слегка погладить мужчину по спине. Ещё и в надежде, что тот сам вскоре разорвёт эти далёкие от правды объятия. Натаниэль явно был доволен. Он, расплывшись в улыбке, всё же разорвал объятия, аккуратно отстранившись от мужчины. Тот так же убрал свои руки, в ответ сдержанно улыбнувшись. Но, вообще, говорил Селлерс абсолютную правду — у них в городе всегда были холодные вечера, а ночью температура настолько стремительно падала вниз, что если выйти на улицу в тёплой одежде, можно сильно окоченеть от холода. Зато вот удивительно, что ближе к утру температура повышалась, а днём уже было тепло. Даже посреди лета климат почти никак не изменялся. Когда Йоану посчастливилось увидеть спящее лицо Натаниэля, то у него буквально перехватило дыхание от такого зрелища. Он ожидал, что мужчина, как только ляжет на кровать, устроившись удобнее, сразу же провалится в сон. А ведь он так давно ни с кем не спал в одной кровати… Не разделял её, так, чтобы просто вздремнуть, набраться сил перед трудным завтрашним днём. Йоан уже давно не разделял с кем-либо свои чувства: не обнимался, не чувствовал себя любимым человеком. Но именно сегодня всё изменилось стремительно быстро, не учитывая тот день, когда они впервые встретились. Это ведь, можно сказать, просто обыкновенная случайность. Быть может, если бы не погиб тогда тот мсье, то Йоану не удалось бы никогда увидеть эту улыбку: пылающее, как яркое солнце в жаркий день. Мужчина никогда не верил в фатум. Но, наверное, если бы судьба действительно была реальной, то он мог бы её поблагодарить за такое дарование. Ему невероятно хотелось коснуться до щеки Натаниэля. Коснуться до него, как до запретной вещи. Хотя весьма глупо сравнивать человека с обыкновенной вещью. Тем не менее, ему трудно было закрыть сейчас глаза. Он дышал, казалось бы, через раз, боясь, что может как-то случайно разбудить мужчину. Рука его дёрнулась почти незаметно в сторону Натаниэля, но резко остановилась буквально в нескольких сантиметрах от его лица. Йоан аккуратно, едва касаясь, проводит ладонью по его тёплой на ощупь щеке. Но Натаниэль, будто бы почувствовал чужое прикосновение к себе, буквально через сон, расплывшись в улыбке, ластится об его ладонь. Прямо как довольный спящий кот или же маленький ребёнок, но лишь во взрослом обличье. Йоан едва не дёрнул рукой от неожиданности, но, к счастью, он удержался, чтобы не разбудить Натаниэля. Нельзя было ему по такой глупой причине прерывать сон человека. Будь он более эмоциональным, то мог бы даже от счастья расплакаться прямо в кровати. Но он просто выражал свою радость сейчас по-другому: он не отказал ни себе, ни Натаниэлю в таком деле, как лечь вместе, он ранее поцеловал его, не отталкивая от себя, создавая глупую и ненужную границу между ними. — Спокойной ночи, Натаниэль, — шепчет Йоан, убрав руку, после же спрятав её под тёплое одеяло, на котором настоял моментом ранее Селлерс. К тому же, он всё же сможет налюбоваться им ещё утром.

***

Это что-то невыносимое. Боль, разносящаяся по всему телу, заполняет каждую клетку, задевает буквально каждый нерв, заставляя биться в агонии этой пытки. Казалось бы, можно сравнить подобное с зубной болью, но нет — это совсем другое. Зубная боль рано или поздно стихнет: её можно утихомирить при помощи лекарств на первое время, а после же посетить стоматолога. Но эта боль — она другая. Она заполняет всё: оставляет неприятный осадок на долгие года, невидимые для чужих человеческих глаз шрамы, что при любом намёке на тему, которую не хочется ворошить, начнёт кровоточить. Да так сильно, что, наверное, можно мигом умереть от потери крови. Это несравнимо с душевной болью, подобное нельзя сравнить с депрессией, с расстройством личности, социопатией — размеры такой боли ни с чем несравнимы. Единственное, что тебе сможет помочь — это, наверное, лишь смерть. Быстрая, неожиданная. Или же, если совсем нечего терять, когда хочется почувствовать хотя бы что-нибудь в этой чёртовой жизни, то ты напоследок буквально сжигаешь себя, но не изнутри, а в прямом смысле. Позволяешь всему накопившемуся за долгие года вырваться наружу: изнываешь, чувствуешь что-то, схожее с эйфорией, что аж звёздочки в глазах появляются. Голова начинает гудеть, но подобная боль оказывается по-мазохистски приятной. Ему редко снились сны. Они редко заставляли ждать в надежде, что сегодня приснится наконец-таки что-то хорошее. Тем не менее, если они и приходили в эту ночь, то всегда, чёрт возьми, всегда это были кошмары. Воспоминания, что от любого резкого движения заставляют заплакать прямо во сне, но не позволяют проснуться, держа в плену, как сонный паралич. Воздух будто бы исчезает из лёгких, в груди что-то неприятно болит, складывается ощущение, что нечто легко прямо на всё тело, больно вдавливая в кровать, но при этом даже один глаз не можешь открыть. Понимаешь лишь одно — это всё ещё сон. Воспоминания не всегда подразумевают что-то хорошее: Натаниэль давно осознал это и принял к сведению. Это всегда оказывается во сне тем, что уже давно не дают ему покоя, хоть он и показывает вживую те эмоции, которые хотят видеть окружающие. Никто, в самом деле, не видит того, что находится под этой «маской рутины» — они то ли не желают замечать проблемы, то ли действительно слепы в этом плане. И все эти факторы заставляют задуматься: а стоит ли самостоятельно раскрывать свои козыри? Вряд ли. В любом случае, найдётся человек, который осудит всё это, и одним своим неверным словом заставит чувствовать себя дискомфортно, — так всегда считал Селлерс, придерживаясь этим мнением уже последние пятнадцать лет. Казалось бы, на улице был день, но улицы были такими мрачными в такое время суток. Натаниэль не знал точно, что именно он делает в этом неизвестном месте, хоть и казалось ему всё до боли родным. Странный переулок с лестницей, ведущая вниз к другой улице. И, не имея в арсенале никакого страха, он спускается медленно вниз, словно бы пританцовывая от какого-то знаменательного события. Неумелые и размашистые движения, потому что никто не видит, и поэтому не следует стесняться. В сторону руку, потом в другую. Не совсем изящные движения телом, попутно с этим спускающееся всё ещё вниз по лестнице. Вверх ногу, словно бы пинаешь кого-то на месте, чтобы человек упал прямо по этим кривым и грязным ступенькам, чтобы сломать себе какое-нибудь ребро. В этот момент появляются два человека на том месте, где Натаниэль ранее пришёл в себя. — Эй! Сэр! — восклицает кто-то из них. — У нас есть разговор. А Натаниэль в этот момент, до того как его кто-то окликнул, умудрился закурить французские сигареты, при этом не прекращая далёкие от правды танцы ни на секунду. Он никогда не курил, но заметил в своих кошмарах одну закономерность: у него всегда оказывались при себе французские сигареты, зажигалка давно ушедших времён, и он всегда рано или поздно закурит. И не было ни кашля, ни неприятного ощущения в лёгких, как будто бы Селлерс закурил далеко не в первый раз. А только после он замечает людей наверху, когда становится полу боком, направив взгляд наверх, прямо на них. Неуверенно отступает назад, едва ли не соскальзывает, когда нога проскакивает ступеньку, но Натаниэль, быстро сориентировавшись, спускается стремительно вниз. — Стоять! — слышится грубый мужской голос в спину. Однако Селлерс не собирается слушать их. Зрение его было прекрасным, он легко заметил их полицейские значки, поэтому предпочёл бегство. Хоть и не имел представления, за что его можно будет арестовать в будущем, если не учитывать уже побег от полицейских и невыполнения их приказа. Он бежит, бросая закуренную сигарету в попутного человека, поскольку тот появился не в том месте, в не то время. Время будто бы замерло, хоть народ, что молча наблюдал за тем, как мимо них пробегает человек, а за ним следом бежали два полицейских, подавал все признаки жизни. Натаниэль перебегает не слишком оживлённую дорогу. В какой-то момент он, лишь на долю секунды обернувшись назад, не успевает проскочить мимо проезжающей машины. Благо, что на светофоре, находящегося в пару метров от мужчины, загорелся красный цвет, посему машина успела прилично сбросить скорость. Тем не менее, она задевает Селлерса: на лобовом стекле появляются мигом трещины, а его тело, что пронзило болью, отбрасывается на крышу транспорта. Машина резко тормозит, из-за чего мужчину кидает вперёд. Он падает на правое плечо. — А ну, остановитесь! Натаниэль резко встаёт, отталкиваясь от асфальта руками. Перед глазами на мгновение появляются звёздочки, темнеет, но это быстро исчезает. Внутри себя он насмехался над тем, как сам же не заметил машину, раз понимал, что начинает перебегать через дорогу. Побежав, он попутно напоследок оглядывается назад, а затем лишь ускоряет бег. Во сне, однако, боль в мышцах была менее противная, как бывает на деле наяву. Селлерс поднимается по ступенькам вверх, в том же быстром темпе, ловко изворачиваясь от идущих навстречу людей, умудряясь никого не задевать. В жизни он вряд ли мог сделать такие манёвры. Да и вряд ли он ослушался тех же полицейских, поэтому по большей вероятности мог остановиться. А сейчас он будто знал, почему убегал. Даже в своём странно бирюзовом костюме ему было крайне удобно. Поднявшись наверх, мужчина оказывается в метрополитене. Ощущая буквально чужое дыхание на спине, он не останавливался, а также более не оглядывался. Поскольку в таком случае шанс его поймать увеличится, если не вдвое, то явно втрое. — Осторожно, двери закрываются, — приглушённый и едва понятный голос машиниста. Натаниэль буквально втискивается в почти закрытые двери, которые притупили, стоило ему оказаться между двумя дверцами. Как только он попадает в вагон, так двери позади него окончательно закрываются. Поезд вот-вот тронется. Однако слышно, как те полицейские кричат: «остановите поезд, откройте двери, живо». Они на мгновения открываются, а как мужчины забежали, так и тронулся поезд постепенно. Но Селлерс не оставался на месте. Он уже к этому моменту едва добрался до конца вагона, проходя через толпу людей, чтобы перейти в другой. В нём количество людей было так же не маленьким. У него было непреодолимое желание засмеяться. В голос, крайне громко, истерически засмеяться — это желание буквально распирало его изнутри, но Селлерс удивлялся тому, как ему удавалось сдерживаться от такого. Вместо этого он поспешил и к следующему вагону, чтобы шанс скрыться оказался выше. Хоть позади он и слышал голос мужчин, что продолжали стоять на своём: «расступитесь все, полиция!» — показывая попутно свои офицерские значки. Оказавшись в самом конце, и, понимая, что бежать некуда, Селлерс у первого встречного человека отбирает книгу, которую он читал. — Идиот! — парень, прошипев и, отобрав свою книгу, которую Натаниэль явно не планировал забирать навсегда, толкнул его. Мужчина из-за этого спиной врезался в сзади стоящего человека и, тут же отойдя в сторону, этот самый человек, ругнувшись, ударил парня с книгой в руках. Мигом же разразилась драка, на которую Селлерс посмотрел бы со странным удовольствием, но не в этот раз. Он, в следующий момент, выжидал открытие дверей, чтобы поскорее скрыться. Ощущалось явное напряжение и некий страх за свою жизнь, но мужчина понимал, что всё это было его сном, от которого он вряд ли умрёт наяву, если сейчас в него придёт пуля. Но, тем не менее, Натаниэль с чувством напряжения ждал, и ещё раз ждал, задержав дыхание, когда до носа доходит неприятный запах пота людей, запах грубой кожи, даже коньяка — всё это смешалось в одну кучу огромного коктейля. Выстрел, пришедший в человека, что пытался остановить одного из полицейских по непонятной причине. Натаниэль, стоя едва ли не вплотную к дверям, с довольной улыбкой смотрел на эдакое своё творение. Поезд плавно останавливается, двери открываются, и мужчина неспешно покидает вагон. А те рискованные ребята вытолкали полицейских на улицу, буквально заставляя упасть, чтобы, навалившись на них, избить. Селлерс коротко улыбнулся, усмехнувшись и, развернувшись от такого прекрасного зрелища, направился к выходу. Темнота. В следующий миг он оказывается посреди ночи на улице. Явно была зима: везде был тонкий слой снега, хоть на крышах домов уже появились сосульки. У Натаниэля всё ещё было чувство, что всё это было ему знакомо, и он знал, что ему надо делать дальше. Он, не торопясь, хоть и нервозной походкой, поднялся наверх по лестнице, которая оказалась перед ним. Дом в виде мотеля, и его номер или же квартира находилась где-то на втором этаже. Ноги сами ведут его, и позже его походка стала более уверенной, Натаниэль выпрямился, подняв голову. В этот раз он не нашёл сигареты в кармане своего пальто. Но там были лишь ключи от двери, перед которой он находился. Судя по тому, как внутри было всё расположено — это была его квартира, маленькой и однокомнатной. Он прикрывает двери, проходя дальше, так и не разувшись. Пройдя по узкому коридору и, открыв следующие двери, мужчина оказывается в небольшой гостиной, которая так же играла функцию кухни. Его взгляд прошёлся по окну напротив. Послышался скрип входных дверей. Точно, он ведь не закрыл их на ключ. Первая мысль, что посетила его: «Неужели Габриэль?» Натаниэль только поворачивается вбок, как тут же в области почек чувствуется резкая и невыносимая боль. Он даже вскрикнуть не успел, как нож, которым его пронзили, входил лишь глубже, раскрывая рану лишь сильнее, отчего кровь потекла с большим успехом. Нож так и остался где-то в спине. Мужчина упал боком, едва ли держа глаза открытыми. Но ему удаётся чудесным образом повернуть голову слегка в бок, чтобы увидеть неизвестного ему человека. Лицо его было ясным, точнее, Натаниэль его спокойно распознавал, но он не имел никакого понятия, кто находился перед ним. Он явно где-то его видел: карие глаза, морщины на лбу, солидный и заметный шрам на правой щеке. Одет человек был в костюм, на руках его были чёрные перчатки, которые он подправлял. «Мне нужно связаться с Габриэль…» — пронеслась мысль у Селлерса. Но теперь он не мог пошевелить рукой — сил ему попросту не хватало… Натаниэль утром чувствовал себя настоящим мертвецом. Так плохо ему в жизни никогда не было. Во рту, словно кошки бесились, было ещё и чрезмерно сухо, голова неприятно гудела, не как во сне — с приятным мазохизмом. И даже дышать он уже устал, хоть и только что проснулся. Ещё и было ему жарко, невероятно жарко, будто бы за окном был разгар лета, прямо середина дня. Он устало переворачивается на бок, чтобы солнечные лучи из окна не попадали ему прямо в глаза, поэтому он и закрывает шторы у себя дома. Но раз в этот раз всё по-другому, то Селлерс догадался сразу же: он не у себя дома. Быть честным, то он мало что помнил после нескольких стаканов коньяка. Всё было крайне размытым. Он закрывал глаза, открывал их вновь, в надежде не уснуть — и так произошло несколько раз, пока Натаниэль, сумевший одолеть неожиданную усталость, не встал с кровати. Но он всё ещё не мог нормально проснуться, однако, глаза его заслезились отчего-то, но этому он был лишь рад — немного помогло. Подметил он другую одежду на себе лишь в тот момент, когда его взгляд случайно прошёлся по стулу, что находился недалеко, на котором и находилась его одежда. Но он, в любом случае, пока не спешил переодеваться. Не факт, что сможет сделать это сам или, по крайней мере, точно не сейчас. Хромой походкой, поскольку Селлерс отлежал ранее свою левую ногу, он выходит из комнаты. Дверь неприятно скрипит, и мужчина морщится от этого звука. Прямо как во сне. Главное, чтобы никто не ворвался в квартиру через окно спальни, чтобы после, появившись неожиданно за чужой спиной, вонзить нож в почку. Тем не менее, на скрип двери отозвался другой человек: из кухни выглядывает Йоан. — Ты уже проснулся, — он, мягко улыбнувшись, показался полностью. И, о, какое же совпадение, в его правой руке спокойно покоился нож. Как раз-таки это первая деталь, на которую обратил внимания Натаниэль, а уже после он посмотрел ему в лицо. — Я готовил обед, не волнуйся, — Йоан явно заметил этот загадочный взгляд, скользнувший от руки и наверх, поэтому поспешил объясниться. — Я бы сказал, что, скорее, не проснулся, а воскрес из мёртвых, — вздохнув, мужчина хромает дальше. Ему хотелось выпить воды, и как можно больше. — Нога болит? — обеспокоенный тон. — Нет, — коротко, — просто отлежал ногу, видимо. А почему я в другой одежде? — Натаниэль явно не помнил, что произошло перед сном. — Ты помог мне переодеться или как-то по-другому всё произошло? — его даже в страх бросило. Что же вообще случилось ночью? — Тебе ведь надо было срочно снять брюки, — посмеялся Йоан, поняв, что Селлерс не помнил свои же слова. — Но, в любом случае, мне пришлось помочь тебе, чуть-чуть, большую часть ты смог сделать самостоятельно. И страх всё же пропадает. Так же быстро, как и появился. Его спасает несколько больших глотков холодной воды из-под крана. Паршивый вкус, хоть, по словам Йоана, у него стоял фильтр для воды, но мужчине этого хватало, чтобы привести себя более-менее в порядок. Он упирается бёдрами в кухонную тумбу, держа в левой руке полупустой стакан с водой. Желая ещё немного поспать, Натаниэль отказывается от этой затеи, раз он проспал почти до самого обеда — он не привык так поздно просыпаться. Приложив стакан к виску и, слегка надавив, слышится его тихий и довольный вздох — головная боль начинает постепенно отходить на второй план. — Знаешь, — пред ним оказывается Йоан, с самодовольной улыбкой на лице. А его руки оказались с двух разных сторон, ладонями упирается в гладкую поверхность тумбочки, чтобы не позволить Селлерсу сдвинуться ни в единую сторону. — Я хотел обсудить вчерашний поцелуй… Натаниэль даже не двинулся, будто бы всё так и должно быть. Он мирно стоял на месте, не убрав холодный стакан от виска. Головная боль до конца ведь не пропала. Но от фразы мужчины, в глазах его был неподдельный шок. — Мы… разве целовались? — неуверенно переспросил он, голос его выдавал волнение. Он не глядя всё-таки оставляет стакан на тумбе под пристальным взглядом Йоана. — Прости, если я сделал что-то не то, — поняв, что мужчина сказал всё абсолютно серьёзно, Селлерс решил пойти так же иным путём. — Нет, — покачал головой, — тебе не нужно извиняться. Ты сделал, как по мне, всё правильно, — он почти перешёл на шёпот, слегка склонив голову вперёд. — Если честно, то мне как-то приходила мысль, что когда-нибудь мне придётся обсуждать подобное, но я не думал, что это всё-таки сбудется, — прискорбно усмехается. — Думал, что всё будет иначе. Йоан когда-то не верил в любовь с первого взгляда. До этих самых пор, по крайней мере. От одного представления, что он мог бы просыпаться в одной постели с Натаниэлем, мог бы дарить ему утренний поцелуй — нет, поцелуй в любое время суток вне зависимости от причины, если оно потребуется, внутри него всё приятно трепетало, появлялись колики, сравнимые с «бабочками в животе». За ночь он успел это проверить несколько раз, когда, просыпаясь по непонятной причине среди ночи, при лунном свете ему открывалась возможность немного полюбоваться Натаниэлем: его спокойным выражением лица, красивым лицом, выделяющимися скулами, бровями… — Например, шесть лет назад я думал, что влюблюсь в человека, без разницы какого пола, совсем при иных обстоятельствах, — Натаниэль чувствует чужое горячее дыхание едва ли не на своих губах, но Йоан, будто бы дразня, слегка улыбается, не целуя. — Но, как оказалось, сначала мне пришлось заинтересоваться человеком, когда он, в отличие от многих людей, со спокойным выражением лица осматривал труп, словно вспоминая то, что может явно причинить ему душевную тираду, но, не показывая своих эмоций на публике. А уже потом я окончательно всё осознал через несколько дней, вечером, в обыкновенном баре, сидя рядом и любуясь этим самым человеком. Понимаешь, Натаниэль? — он как-то по-особенному выделяет его имя среди всех своих предыдущих фраз. Он прикрывает на мгновенье глаза и, открыв их вновь, смотрит уже куда-то в сторону. Хоть ранее он, не стесняясь, и, во время своих высокопарных высказываний, смотрел прямо в глаза Селлерса, что продолжали завораживать его с каждым мгновением. Йоан даже не боялся последствий после этих разговоров. Это, наверное, его первый раз, когда он не мог сдержать тайну при себе, решив её раскрыть именно тому, о ком она была посвящена. — Тебе ведь нравятся мужчины, верно? — коварный вопрос. — Я… — он нервно сглотнул, — всегда по большей части считал себя, наверное, бисексуальным, — неожиданно он левой рукой, боясь сделать что-то неправильно, точнее, ладонью, касается щеки Йанссона. Мужчина из-за прикосновения вновь устремляет свой взгляд на Селлерса. — Хотя раньше, эм-м, у меня был брак с женщиной, но не суть, — несильно мотает головой. Селлерс, находясь в таком безвыходном положении, был крайне напряжён: тело его никак не могло расслабиться, а взгляд не сходил с Йоана. Рука его дрогнула, когда Йанссон сжимает чужую ладонь. Он, как кот, гладится об её — не хватает мурлыканья, и превратится судмедэксперт в настоящего и милого кота, хоть и всё равно с человеческим телом. У обоих гладкая на ощупь кожа. Натаниэлю приходилось из самого тяжёлого и опасного смешивать реактивы на уроках химии, проводя очередные эксперименты, разнимать школьных хулиганов во время перемен. А Йоану в свою очередь требовалось понимать искусство — аккуратно делать надрезы, не повреждая что-либо, потому что человек на холодном столе для трупов — настоящая улика, а также умение задействовать свой мозг, чтобы установить причину смерти, помогая полиции. — Могу поддержать тебя в плане ориентации, — тон его голоса был всё таким же тихим, и это создавало странную, но невероятную ауру между ними двумя. — Но, если стоять на краю пропасти общества, глядя на варианты дальнейших событий и, выбирая между тобой и кем-нибудь другим, я, ни при каких обстоятельствах, не выберу что-то иное, кроме тебя, Натаниэль, — глаза Йоана заблестели. — Знаешь, — дыхание судмедэксперта задержалось от такого серьёзного тона Селлерса, который, глядя на его реакцию, усмехается, — мне никогда так не признавались в любви. — Это можно воспринимать как не отказ? — Я думаю, что это желательно воспринимать, как начало, — Натаниэль перешёл на такой же шёпот. Складывалось ощущение, что, если они хоть немного повысят свой тон, то кто-нибудь сразу же их застукает. А им это не нужно. На лице его блеснула короткая улыбка, но она быстро исчезла, заменяя другой эмоции в виде замешательства. — Но, Йоан, всё слишком быстро происходит… Разве нет? Однако Йанссону последняя фраза Натаниэля не волновала, по всей видимости: руки его аккуратно, будто с нежностью, касаются чужих плеч, несильно сжимают. Медленно проводит вниз, едва касаясь, останавливаясь на талии. Йоан проводит носом по щеке мужчины, почти не дыша, и прикрыв почти глаза. Натаниэль же в свою очередь, замерев от такого зрелища, смотрел на него, и из-за полуопущенных ресниц его глаза сияли фосфорическим блеском. — Мы, к тому же, почти незнакомы, — у Натаниэля был свой принцип. Однажды он, совершив ошибку, решил, что отныне будет осторожнее в плане отношений. — Отнюдь, что-то, да и знаем друг о друге, — мужчину одолело всё-таки сомнение, поэтому он, оставив Натаниэля в покое, присел за высокий стол от барной стойки. Лицо его было крайне мрачным. — Обычно я не люблю рассказывать о своём прошлом, — вздохнув и, взяв себя морально в руки, он продолжил, — но, если для тебя это важно, то я могу раскрыть все козыри. Натаниэль испытал мимолётную жалость по отношению к Йоану. Но она быстро растворилась в небытие. Мужчина считал, что, если начинаешь испытывать жалость к человеку — то он действительно погряз в бездну отчаяния. А не каждому хотелось признавать в себе какие-либо недостатки: то, как всё вокруг начинает постепенно рушиться, то, как упустив один момент, не можешь никак вернуть прежние времена, которые кажутся теперь, по сравнению с нынешней ситуацией, просто раем. Он подошёл к нему, как раз нога уже не болела, поэтому, быстро укоротив расстояние между ними, теперь Натаниэль стоял перед Йанссоном. — Не говори, если тебе больно из-за этого, — глаза его заблестели. Ему самому больно вспоминать своё прошлое, поэтому ему не хотелось утруждать и Йоана заставлять себя страдать. — Я всё пойму, честно слово. — Да знаешь, мне даже говорить толком не о чем. Раньше у меня был человек, которого я крайне сильно любил. И у нас всё было хорошо, — очередной тихий тон. — Пока не наступил момент, когда я потерял её: в тот момент от меня отвернулись все, поскольку считали виновным лишь меня. Хотя, наверное, они правы. Я ведь её не уберёг. — Йоан, не неси чушь! — Натаниэль, не сдержавшись от такого напряжения, приобнял мужчину, утыкаясь ему в плечо. Ему хотелось хотя бы как-нибудь поддержать его. Дать понять, что теперь он не один. — Они, быть может, даже не знают, что произошло на самом деле. Не надо себя винить в смерти того человека. — Я ведь мог её спасти. — Я тоже мог спасти свою мать, в тот день, когда начался пожар, — Натаниэль разрывает недолгие объятия, чтобы в следующий момент, коснувшись руками лица Йоана, буквально заставить смотреть лишь на него. Он должен понять серьёзность его слов. — Когда я начал жить с её сестрой, то она часто твердила мне, что именно я был виноват в смерти матери. Но мне было тогда всего восемь лет, у меня была простуда, и пожар, чёрт возьми, начался из-за неисправностей проводки, — Йанссон не мог поверить своим ушам. Ему лишь раз в жизни изливали свою душу, чтобы он мог довериться. И это теперь второй раз. — Самое забавное, что я поверил ей. Я поверил психически больному человеку. Но потом, — пауза. Натаниэль едва ли не плачет, из последних сил сдерживая слёзы, — до меня дошло, я наконец-таки понял, что не было никакой моей вины, понимаешь? Мне удалось простить самого себя. — Прости меня. Прости, что тебе пришлось это всё вспоминать, — он хотел обнять Селлерса, но тот всё ещё стоял на своём. — Я хочу, чтобы ты тоже простил себя. Ради своей жизни, ради меня. И, в конце концов, ради той девушки, которая была тебе дорога. — Черт, Натаниэль, — Йоан касается его рук, чтобы он опустил их. — Я окончательно осознал одну вещь, — он, встав на ноги, притягивает Селлерса к себе, прижимая. — Я тебя люблю, — шепчет прямо в губы. Как оказалось, учитель химии, отец, в одиночку воспитывающий дочь, который вместе с этим пытается сделать её жизнь с каждым разом лучше, вопреки всему оказывается крайне эмоциональным человеком. Если при виде настоящего трупа, родственника, Селлерс был спокоен, то сейчас от слов Йанссона глаза его заблестели и, стоило лишь моргнуть, как несколько слёз покатились по щекам. Значит, Натаниэля не зря терзали последние несколько дней, перед важным вечером, сомнения по поводу собственных мыслей. Они были, говоря честно, даже запретными. Влюбиться в человека своего пола, желая прекрасного будущего им обоим, поживать так беззаботно, не переживая даже из-за какой-нибудь жалкой мелочи. И в этот раз он не убежал от ответа. — Йоан, — каждый раз, когда он называл его по имени, Йанссона одолевало желание попросить его повторить это заветное слово. Каждый раз мужчина наслаждался чужим голосом и тем, как Натаниэль произносит его имя. Будто бы ласкают слух. — Я… тоже люблю тебя, — Селлерс сам тянется к чужим губам, чтобы утянуть мужчину в поцелуй: полный нежности, страсти и, казалось бы, некой пошлости, когда руки Йанссона бродили по его телу, будто бы исследуя, как раз-таки в первый раз.

***

Опять двадцать пять. Натаниэлю впервые чужая постель казалась такой мягкой и уютной. Он с премногой радостью, уставший, лежал, попутно с этим прижимаясь к другому мужскому телу. Лёжа на боку, рукой, оказавшейся не снизу, он приобнимает мужчину, довольно улыбаясь и, буквально на секунду, прикрывает глаза. Ему, таким образом, хотелось убедить самого себя, что всё это — абсолютная реальность. И, стоило ему открыть глаза, как улыбка стала лишь шире. А Йоан, в свою очередь, никогда не думал, что всё-таки переспит с человеком своего же пола, которому ещё также моментом ранее раскроет свою душу в ответ. Теперь его не будут одолевать сомнения, ровно так же, как и Натаниэля. — Знаешь, — начал Йоан, двигаясь, чтобы лечь тоже на бок. Так ему было бы легче смотреть на Натаниэля. Приняв более удобную позу, он берёт мужчину за руку, несильно сжимая его ладонь. Натаниэль в ответ тоже сжал ладонь мужчины. — Я всегда думал, что в постели у меня будет лишь одна проблема с партнёром: кто, и какую роль должен играть, — он скромно улыбнулся. Но ему повезло, крайне повезло, когда они, запыхавшись от одних лишь долгих поцелуев, едва стоя на ногах и, добравшись до спальни, быстро решили эту «проблему». — Универсальный я человек, значит. Но, вообще, да, повезло. Было бы очень смешно, если мы вместо секса лежали и спорили, кто будет сверху, — он, негромко засмеявшись, потянулся к Йоану, оставив поверхностный поцелуй на чужих губах. — К слову, мы всё ещё не поели с момента твоего пробуждения. А прошло уже, наверное, два часа, — Йоан бросил короткий взгляд на настенные часы в комнате, примерно прикинув время. Он ведь не помнил точно, когда именно они двое завалились в спальню, торопясь друг друга раздеть. — Я что-нибудь приготовлю, — мужчина выдвинул свою кандидатуру. Не смотря на это, он всё равно неохотно вылез с кровати, принимаясь неспешно одеваться. Натаниэль, ничуть не разочаровавшись, мог лишь любоваться прекрасным телом Йанссона. И, заметив свои же следы на чужой спине, он не мог сдержать улыбку. Селлерс решил долго не валяться в постели, поэтому он так же вскоре встал, буквально через пару минут после мужчины, одевшись лишь наполовину. Всё, кроме футболки. Ему хотелось, чтобы Йоан видел своё творение в лицо. В виде больших засосов в немалых количествах на теле Селлерса. Одна половина расположилась на шее, другая на плечах, и лишь некоторые чуть ниже к груди. Натаниэля немного расстраивала мысль, что ему придётся носить вещи с большими воротниками, чтобы никто о них не узнал, но он всё равно был рад, что теперь у него были эти засосы. Если бы он мог ими похвастаться, даже перед близкими людьми, то все сразу бы знали: «Натаниэль уже кому-то принадлежит». — Прости, но мои кулинарные навыки далеки от идеала, — Йоан виновно улыбался, когда на кухне появился Натаниэль. — Но, думаю, что со временем я научусь готовить. — Я научу, в таком случае, — он обнимает его со спины, оставляя поцелуй на голом плече. — У тебя есть домашний телефон? — Есть, он находится в гостиной, — коротко отвечает, разбив ещё одно яйцо в сковородку. — Тебе нужно позвонить кому-то? — Да, спасибо, милый, — оставив ещё один поверхностный поцелуй на том же плече и, разорвав объятия, он направился в гостиную. Ему хотелось поговорить с Габриэль, узнать как её самочувствие, и всё ли у неё в порядке. Всё-таки, если муж Ирэн — объективно нормальный и уравновешенный человек, то вот его жена кардинально отличается. Домашний телефон нашёл он на низком и небольшом столике, находящийся возле дивана бежевого цвета. Наклонившись и, набрав нужный номер — Натаниэль был весьма рад сейчас, что он его запомнил всё-таки, считая ранее, что это ему не пригодится, — он присел на край дивана. Долгие гудки начинают со временем надоедать. Прошло меньше минуты, а у мужчины в голове уже появилось несколько негодных вариантов, что там у них творится сейчас, раз трубку так сразу никто не взял. Но, чуть погодя, он решил, не накручивая себя, ещё немного подождать. Трубку всё-таки взяли. — Я слушаю, — противный голос Ирэн. Натаниэль поморщился. — Здравствуй, Ирэн, — только успевает произнести Натаниэль, как его мигом перебивают, чтобы вставить свои пять копеек: — Ох, это ты, щёголь. И что же такого произошло, раз тебе пришлось звонить мне, тратя моё драгоценное время? — этот нахальный голос сводит с ума. Натаниэль нервозно проводит несколько раз правой рукой по своим волосам, запустив, в конце концов, в них пятерню. — Как там Габриэль? Ты можешь позвать её к телефону, если это возможно? — удивительно только, как Селлерс всегда не меняет своего тона при разговоре с ней. Как бы, он мог съязвить ей, нагрубить, хоть это несвойственно ему, просто ответить ей так же, как делает это женщина. Но вместо этого Натаниэль всегда остаётся неизменным в своих эмоциях, считая, что ничего не изменится, если он ей нагрубит, например. — Жди, смертный, — говорит так, будто бы сама бессмертная леди. Тем не менее, мужчина мирно дожидался, пытаясь попутно с этим прислушаться, что творится на кухне. Но он быстро бросил эту затею, когда услышал какое-то шуршание в трубке. — Привет, отец, — голос Габриэль был всё такой же. Он никак не изменился ни в одну из сторон. То есть, Натаниэль не слышал в её голосе нотки грусти или наоборот, того же счастья. — Привет, дорогая, — Натаниэль аж выпрямился в спине, улыбнувшись, будто бы его улыбку может увидеть девушка. — Как там обстоят дела? Увидела вчера мать? — Всё нормально, я так думаю, — протягивает девушка, и на фоне едва слышны чужие голоса. — Но нет, мы поехали к ней, однако, врачи не пустили меня, ссылаясь на то, что действия её лекарств слегка, скажем так, негативно влияют на её память, — Габриэль так спокойно пересказывала это всё, но мужчина всё равно был обеспокоен. Безусловно, ей уже шестнадцать лет, она имеет полное право знать что-либо о своей матери. Но при этом, Натаниэль считал, что о лечении знать ей необязательно. — Ну, поэтому тот мужчина, который муж Ирэн, отвёз нас в ресторан. Правда, только, его жена не поехала. «Не захотела видеть сестру, видимо», — пронеслась мысль у Натаниэля. — О, значит, вы вдвоём хорошо провели время? — Нас было трое: он, его ребёнок и я, отец, — точно ведь, у них был сын. Только его имени Натаниэль не то, что не помнил, он его не знал — они никогда не рассказывали, даже не намекали. Они появлялись в его жизни лишь однажды, и то, чтобы попытаться насолить или же, когда им нужна какая-либо помощь. Но при этом, чёрт, как только у них всё становится в порядке, они продолжают скрывать всё от Селлерса. И, если честно, то мужчине даже было обидно, хоть виноват в этом был один лишь он, каждый раз жалея их, и помогая, как итог. — Но, если честно, тут скучно. Даже у нас дома не так нудно, — вздыхает Габриэль. — Этот мальчик постоянно капает мне на нервы, а ты, отец, знаешь, что нервы не восстанавливаются. У тёти вечно недовольное лицо, и только её муж более-менее нормальный в этой компании «семейки Аддамс», но даже последние покажутся лучше на их фоне. — Габриэль, если тебе там не нравится, то через час другой я могу приехать и забрать тебя. Только скажи, и я сделаю всё возможное, хорошо? — заверял её Натаниэль абсолютно серьёзным голосом. — В таком случае, я тебя жду. Мне в будущем нервы ещё пригодятся. Не хочу заранее остаться без них, если говорить правду, к тому же, ещё не хочу так глупо их лишиться, — в голосе появляются нотки недовольства, даже раздражения. Точно. Габриэль ведь никогда не питала положительных эмоций и чувств по отношению к абсолютно любым детям. — О, постой, тут с тобой поговорить хотят. — Рад слышать тебя, Натаниэль, — бодрый голос, однако. — Я тут случайно разговор подслушал. — Да ни черта не случайно, — послышался голос Габриэль на фоне. — Тихо ты. В общем, Натаниэль, если хочешь, то я могу сам привезти вечером Габриэль. Я снова поеду в город, буду проезжать мимо, заброшу её домой. — Можешь передать трубку обратно Габриэль? — попросил Натаниэль. Как только слышит очередное шуршание, понимает через секунду, что у трубки снова девушка. — Не услышав ещё твой вопрос, я уже примерно понимаю, что ты хочешь спросить, — судя по её интонации, Габриэль было всё равно, кто будет её подвозить. Она просто хочет вернуться домой, хочет тишины и покоя. Она ведь привыкла к своему тихому и едва ли бесшумному отцу. — Тогда, не будешь против, если тебя привезут? — всё-таки уточняет Селлерс. — Нет, не буду. Теперь окончательно: конец связи, — кладёт трубку. В любом случае, Натаниэль мог ещё не торопиться. Хоть позже его и могут начать терзать беспокойство по поводу дочери. Если Селлерс не вернётся к вечеру, то ничего, у Габриэль есть ключи от дома, она сможет сама открыть, по надобности, если проголодается, то и приготовит себе что-нибудь. Но даже при таком раскладе Натаниэль будет волноваться за неё: а вдруг кто-то ворвётся в дом и что-то плохое случится? А вдруг, если подобное произойдёт, она впадёт в истерику и забудет, что надо позвонить девять-один-один? Натаниэль помотал головой, отгоняя мысли. Нет, всё-таки Габриэль — сообразительная девушка, да и вряд ли она забудет закрыть за собой двери. Мужчина когда-то попросил её, когда начал иногда оставлять её дома одной, закрывать двери на ключ, чтобы он сам зашёл при помощи ключей, если будет поздно ночью возвращаться. Во-первых, это понятное дело, зачем будить ребёнка посреди ночи из-за такой мелочи, а во-вторых, так действительно безопаснее. Удивительный факт, но когда человек дома один, то шанс ограбления намного выше. В любом случае, Натаниэлю всё ещё не следует думать об этом — сам себе накрутит что-то плохое, и не сможет спокойно сидеть. А ему хотелось провести ещё какое-то время с Йоаном, которого, к слову, Натаниэль заметил у дверного косяка, как только он положил трубку. — Я, с горем пополам, приготовил нам поесть, — однако в руке его была вилка. — Что-то стряслось? — Йоан, увидев выражения лица Натаниэля, подошёл к нему ближе. Йоан в своё время готовил часто: ему нравился процесс готовки. Но готовил он всегда не один, а со своей уже, к сожалению, бывшей любовью. Они всегда вместе готовили и завтрак, и обед, и, соответственно, ужин. Каждый помогал друг другу, выполнял свою определённую обязанность. Но после её смерти, после этой трагедии — ужасного отпечатка на душе, едва зажившего по сей день шрама — Йанссон прекратил все попытки готовить в одиночестве. Он никак не мог сделать это один — сильно привык делать это с ней. А раньше, когда он в первое время готовил что-то, точнее, пытался, то мысли всегда завладевали им, заполняя каждую свободную клетку в мозге. Из-за чего он мог просто-напросто позабыть о том, с какой именно целью он пришёл на кухню, да и что именно он делал в тот момент. Крайне опасно, ведь он не только свою жизнь мог так погубить, но и унести с собой жизни своих соседей. А с ними, этими соседями, Йанссон общался весьма неплохо. Например, в квартире напротив жила пожилая семейная пара, любящая друг друга уже более двадцати лет — мужчина всегда с улыбкой смотрел на них, когда по случайности с ними сталкивался. Не то, чтобы он завидовал этой паре, нисколько, наоборот, он восхищался. И всегда, хоть и с грустью, с ужасной боли в груди, мечтал и себе такого же счастья. Или вот ещё, в квартире этажом выше, жила мать-одиночка с двухгодовалой дочерью на руках. Йанссон и с ней неплохо подружился, когда ребёнок стал в последнее время болеть чаще, устраивать ночные истерики среди ночи. Женщине было крайне неудобно каждый раз за очередной шум посреди ночи. Но мужчина никогда не ругался на неё, понимая её нелёгкое положение в жизни. — Всё в порядке… Просто волнуюсь, — неоднозначно отвечает Натаниэль, боясь говорить правду ни с того ни с сего. Встав с дивана, он, не сдерживая своих желаний, приобнимает Йоана, прижимаясь к нему, будто бы обиженный ребёнок, что был явно чем-то недоволен. — Кто-то посмел обидеть моего малыша? — внутри Натаниэля едва не перевернулось ничего, когда Йоан назвал его «малышом». Наверное, Йоан не мог увидеть его улыбку из-за этого слова, но он мог её буквально почувствовать. — Но теперь ведь всё в порядке или захочешь рассказать? — свободной рукой он поглаживал мужчину по спине. — Могу рассказать, но только на кухне за столом. Я жутко голоден, — подняв голову, отвечает Натаниэль, по-детски улыбнувшись. Так искренне, чёрт возьми, у Йоана чуть не остановилось от этого сердце. Он в очередной раз убеждается, насколько Натаниэль — нет, — его малыш был особенным. Хоть крайне странно называть взрослого человека «малышом», Йанссона забавлял тот факт, что, будучи в таком возрасте, мужчине подходило это слово, отчасти. Фарфоровый блеск в его глазах, полуопущенные ресницы, такие прекрасные серые глаза с крапинками зелёного — так необычно, и его восхитительная, пылающая, как яркое солнце, улыбка. — Значит, твою дочь зовут Габриэль, да? — переспрашивает Йоан, когда Натаниэль ответил ранее на его вопрос с набитым ртом. Селлерсу это нравилось самому: ему нравились эти милые моменты, ребячество. Натаниэль мог позволить себе, будучи, находясь рядом с Йоаном, вести себя не так, как обычно — неординарно и даже экстравагантно. — Габриэль, верно, — повторяет Натаниэль, дожевав хорошо прожаренную яичницу. Хоть и запивает его сразу же чаем, потому что Йоан всё-таки пересолил. Стоило Селлерсу попробовать блюдо, как тут же из уст его послышалась фраза: «ты действительно влюбился», подкрепляя тем самым доверие. — Она просто сейчас у родственников, со стороны матери. Сказали, что её вечером привезут, но боюсь, как бы я успел вернуться до её возвращения, как максимум. — Боишься, что ли, что она дома одна будет? — Натаниэль с горем пополам мог лишь кивнуть, отправляя очередной отрезанный кусочек яичницы в рот, тщательно пережёвывая. Пересолено, к слову, не так сильно. Просто Селлерс привык использовать чуть меньше специй, но он всё равно был безумно рад, что Йанссон приготовил это для них. — Ну, ты ведь говорил, что ей шестнадцать. Она уже не маленькая, не стоит, я так думаю, чрезмерно её опекать. Главное, чтобы всё не вытекло из дозволенных рамок. — Стараюсь, милый, честно стараюсь. Но всё равно боюсь, абы, что не случилось, пока меня нет. А вдруг её там… Хотя, нет, — качает головой. — Габриэль, могу сказать, такая — боевая дама. Может всё-таки, и постоять за себя. — Вот, а ты беспокоишься, — Йоан слегка волновался за своё испорченное блюдо, по его мнению, но видя, как Натаниэль спокойно его ест, он всё же успокоился. — Честно говоря, сейчас меня волнует другой вопрос: как Габриэль может отреагировать на тебя, — оставив столовые приборы в покое, Натаниэль, устало вздыхая, потирает переносицу. — Хочешь познакомиться? Кажется, что ещё рановато как-то, — Йоана самого воротит от своей же яичницы, от мысли, что Селлерс через силу ест её, он поступает так же со столовыми приборами, откидываясь на спинку стула. — Не сейчас, дорогой, и в правду нельзя спешить со знакомством. Просто… — соглашается Натаниэль, неуверенно продолжая дальше, — она ведь не глупая. Рано или поздно заметит, что я по тем же выходным буду пропадать чаще, если захотим встретиться. Она привыкла, кажется, что я редко выхожу куда-либо без важной причины. Работа там или закупка еды. — А сказать, что тебя ждёт простая встреча? — Вдруг поинтересуется с кем именно у меня встреча? — у Натаниэля всё-таки были одни лишь «а если так, а если сяк». — Не могу же я ей соврать, что там, ну, даже не знаю, — мотает головой. — Всегда можно сказать, что какое-то важное дело, не терпящее отлагательств. Ну, или солгать отчасти, сказав, что идёшь с девушкой, — Йоан улыбнулся из-за собственной последней фразы, хотя было бы приятнее, скажи Натаниэль что-то вроде: «я иду на встречу со своим кавалером». — Тем не менее, уверен ли ты точно, что она начнёт интересоваться? — А, — только мог сказать Натаниэль, а затем ударив себя несильно по лбу. — Нет, вряд ли ей будет интересно, — мужчина со спокойной душой вздыхает, и на лице его появилась улыбка, в унисон с Йоаном. — Глупыш ты мой, — смеётся Йанссон. А Селлерс лишь улыбается, глядя на него, едва ли не растаяв от этих милых прозвищ. — По крайней мере, надеюсь, что в будущем она будет рада мне. — А давай договоримся кое о чём? — спрашивает Натаниэль, и в глазах его загорелось неподдельное желание того, чтобы Йоан сразу же согласился. А Йанссон, лишь улыбнувшись, кивнул, мол «давай, говори». Потому что знал, что в любом случае он не сможет устоять перед любой просьбой Натаниэля. — Давай каждый вечер субботы встречаться в каком-нибудь месте? Быть может, что я со временем научусь даже пить, — он негромко посмеялся, — чтобы я дольше в пьяном состоянии мог любоваться тобой. Не ну, знаешь, мне казалось, что в пьяном виде ты будешь ещё сексуальнее. А оказалось, что при любом раскладе ты прекрасен для меня, — Натаниэль, кажется, через какое-то время сможет ещё научиться говорить хорошие комплименты. Вон, как судмедэксперт, которого вряд ли что-то в жизни удивит, уже засмущался от слов Селлерса. — Ну, даже не знаю, — протягивает Йоан, дразня своим окончательным и единственным вердиктом. Раз смогли его смутить, то и он отыграется немного, оттягивая момент до конца. — Придётся мне, увы и ах, работать меньше в этот день, хотя детектив будет крайне рада этому, — усмехнулся мужчина, вспоминая, как женщина, которой он часто помогал по поводу тех или иных случаев своими большими знаниями, постоянно пыталась гнать его домой пораньше. Когда замечала, будучи, уходя домой весьма поздно, что Йоан даже не спешил заканчивать с теми или иными делами. — Дразнишь, — Натаниэль встал из-за стола, чтобы в следующий момент оказаться рядом с мужчиной и, в наглую, присесть к тому на колени, раз нашёлся удобный момент. — Разве я этого заслужил? — отвечает той же монетой, ещё и обвивает руками его шею. — Не дразню, а думаю, — руки судмедэксперта оказались на чужой талии, несильно сжимая. — Но, ради тебя, Натаниэль, я не могу отказаться от такого соблазнительного предложения. Натаниэль был счастлив. Ему было так спокойно, настолько, что на душе впервые не было никаких сомнительных мыслей за всю его жизнь. Впервые у него появилось безразличие в хорошем смысле. И Йоан может спокойно разделить его чувства по этому поводу — его уже не волновали никакие моральные принципы, не волновало то, что их отношения были «неправильными». Их обоих впервые посетило чувство умиротворения. — Я тебя так люблю, так люблю, — Натаниэль, прижавшись к нему, начинает шептать одни и те же слова до тех пор, пока не появляется уже привычная любимая ладонь на его спине, не веря своему счастью, упавшего с неба. — Ты само очарование, Натаниэль, самый любимый и прекрасный человек на свете, — не оставляет Йоан его без лестных ответных слов, поглаживая вновь мужчину по спине, прикрыв глаза. Пусть их счастье никогда не прекратится. Пусть отношения не придут в упадок из-за этих общественных норм. Сейчас именно они были самыми счастливыми людьми на свете, чувствуя необычный привкус каждый на своих губах, привкус чего-то опасного. Но их это вряд ли волновало. Они просто наслаждались этим моментом, в своей «запретной» компании. И, хоть мужчинам придётся жить с ещё одной тайной на своих душах, тайной своих новых отношений, их это действительно не волновало. Но, наверное, эти «запретные отношения» лишь подкрепляли их любовь, всё сильнее и сильнее с каждой секундой.