Звёзды в твоих глазах

Натаниэль перед тем, как выйти из машины, попытался привести себя в порядок. Но уже вряд ли скроешь тот факт, что он недавно плакал. Хотя, наверное, это не будет казаться странным, учитывая, что он будет напрашиваться в морг, если вдруг придётся объясняться, зачем ему нужно оказаться на нулевом этаже. Но ему не повезло, потому что в полицейском участке никогда и никто не дремлет. — Здравствуйте, сэр, по какому поводу Вы пришли? — на входе его встретил мужчина, и он явно заметил обеспокоенный вид Натаниэля. — У Вас случилось что-то важное? — Добрый вечер, — замялся мужчина, — нет, ничего страшного не случилось. Просто мне надо на опознание родственника, — придумывал он по ходу. В полицейском участке он был впервые. Но он знал, что именно здесь работает Йанссон. Но всё весьма очевидно — как-то раз Йоан сам рассказал, где работает, так, если вдруг Натаниэлю нужно будет увидеться с ним вне их привычного времени. К тому же, самому Йоану хотелось порой, чтобы они встречались не только по выходным. Что же, почти тот момент, о котором мужчина мечтал уж точно последние пару недель. Натаниэлю показали, куда ему надо направляться, чтобы попасть в морг. Поблагодарив полицейского, он поскорее направился в нужное место. Ему хотелось увидеть Йоана. Хотелось поговорить с ним. Мужчина желал хотя бы просто услышать его голос или хотя бы просто оказаться в его объятиях на пару минут. Ему явно надо было успокоиться. И он постарался остаться незамеченным, пока спешил к своему возлюбленному, проходя мимо остальных сотрудников морга. Вскоре он оказался перед двойными стеклянными дверьми. Постояв перед ними секунду и, заметив, что внутри комнаты никого не было, Натаниэль зашёл туда. Он даже не заметил нигде помощника Йоана — Лукаса, кажется. — Лукас? Ты что-то забыл? — вдали из простой двери вышел Йанссон, услышав шум в помещении. — Натаниэль? — голос его был крайне удивлённым. Но ему кажется было приятно увидеть мужчину. А стоило ему приглядеться к лицу Селлерса, как тут же эмоции исчезают. Взгляд его показался крайне обеспокоенным. — У тебя ведь есть время на меня, да?.. — голос Натаниэля дрогнул, и он едва вновь не заплакал. — Конечно, дорогой, идём в мой кабинет, чтобы нам никто не помешал. Я отправил Лукаса сегодня пораньше домой, он точно не помешает нам, — он ждал у дверей, пока Натаниэль не окажется рядом с ним. И только потом они оказались внутри кабинета Йоана. Послышался щелчок. Ему крайне не хотелось непредвиденных ситуаций. — Что у тебя стряслось? — он рукой проводит вдоль его плеча, некрепко сжимая. — Я всё испортил. Я всё, чёрт возьми, пустил на самотёк, — эмоции овладели им, и Натаниэль не мог прекратить плакать. Ему было так плохо на душе. — Габриэль не хочет говорить с тобой? — уточнил зачем-то Йанссон, хотя всё и так очевидно, потому что неделями они только и говорили, как лучше всего Натаниэлю начать разговор. Но мужчина промолчал на его вопрос, лишь кивнув. — Прости, прости меня, прости, — Йоан притянул его к себе, прижимая, и поглаживая по затылку, чтобы точно успокоить. Натаниэль уткнулся в его плечо, тихо хныкая. Его впервые так прорвало на слёзы перед Йанссоном. И ему отчасти было даже стыдно, но вот судмедэксперту было наплевать. Во-первых, он ведь всегда хотел настоящих отношений, когда помимо секса, будут присутствовать настоящие эмоции, когда можно будет рассказать своему партнёру всё, что осталось на душе. А во-вторых, даже сейчас Йоан был по своему рад тому, что Натаниэль пришёл сейчас именно к нему. Он успокаивающе поглаживал его по спине, словно забирая всю его боль к себе, чтобы поделить пополам. Потому что не хотелось, чтобы Селлерс один нёс на себе такой непостижимый груз. — Всё будет хорошо, не бойся, — тихо нашёптывал ему Йоан. — Я уверен, что вы скоро поладите. Но Йанссон боялся лишь одной вещи: что из-за проблем с дочерью, Натаниэлю придётся с ним расстаться. Ему крайне не хотелось лишаться из-за такой мелочи, как мужчине казалось, любимого человека. Йоан хочет до конца своих дней видеть улыбку Натаниэля, любоваться не только его глазами, но и крайне сексуальным телом, особенно в постели. Ему хотелось бы в будущем подружиться с его дочерью, быть может, стать для неё вторым родителем. У Йоана было много планов, нет, точнее, мечты, которые хотелось бы осуществить, когда единственная проблема исчезнет. — Я просто мог всё исправить, — чуть успокоившись, отстранившись, тихо произносит Натаниэль, — тем, что мог вовремя найти в себе силы и поговорить с Габриэль. Но вместо этого я струсил и ничего не предпринял. А теперь, я думаю, поздно разговаривать с ней и оправдываться в чём-то, — но от поглаживаний Йоана ему становилось слегка спокойнее. Голос его был слегка осипшим, даже отчасти хриплым, но всё из-за всплеска эмоций и слёз. — Не переживай, — он плохо успокаивал, но всё же пытался как только мог. — Главное вовсе не откладывать разговор навсегда. Попробуй поговорить с ней хотя бы завтра, даже если не захочет слушать. Рано или поздно она всё узнает, — Натаниэль поднял голову, взглянул прямо на него. — Пусть лучше всё узнает от тебя, нежели каким-нибудь иным способом, — Йоан слегка улыбнулся. — Кстати, знаешь, что? — М?.. — Я люблю тебя, — и его фраза заставила Натаниэля улыбнуться. — А ещё у тебя крайне красивая улыбка. Но думаю, что ты это уже и так знаешь. — И я тебя, мой дорогой и бесподобный судмедэксперт. И уже в следующий момент Йоан со вздохом присел в собственное мягкое кресло. Кабинет его был весьма уютным пристанищем для самого судмедэксперта и случайных гостей. Чаще всего родственники умерших предпочитают провести распознавание при помощи фотографий и прочих мелких деталей, в виде непримечательных колец, которые мёртвые при жизни носили, цепочек. И часто здесь в виде постоянного гостя была детектив Мартинес. Но обычно из-за каких-нибудь незначительных мелочей, но Йанссон в принципе был не против её компании. — Давай, садись сюда, — мужчина похлопал по собственному колену, и на лице его появилась улыбка, чем-то схожая с надменной. — Не стесняйся, — и его улыбка заставляла Натаниэля послушаться его. Мужчина, смутившись, оказался перед ним и, дождавшись, пока Йоан на кресле отъедет немного назад, ибо оно было на колёсиках, всё-таки аккуратно присел на его колени. Да так, чтобы лицом к лицу. Руки Натаниэля оказались на чужих плечах, он несильно сжимал их. — Чёрт, это чувство, — тихо прошептал он, — то ли я скоро возбужусь, то ли я настолько стесняюсь, что, кажется, возбуждение мне не видать, — Йоана едва на смех не прорвало. Не сдержавшись, он усмехнулся. И его преодолело желание прикрыть ладонью свою улыбку, чтобы случайно не расстроить или не обидеть возлюбленного. Всё-таки порой он говорит такие вещи, слегка странные, но ведь он просто озвучивает свои мысли. Ещё и правдивые. — Ну, у нас ведь было желание на двоих, — проводит рукой по его бедру. — Напомнишь? — он наклонился, и теперь их лица находились друг от друга в нескольких сантиметрах. — Не могу никак припомнить, что-то в последнее время память совсем ухудшилась. — Придётся улучшать. Можно начать всякие стихотворения учить, чтобы наверняка, — губы Йоана аккуратно коснулись щеки Натаниэля, оставляет поверхностный поцелуй. — Но зато я помню, как ты однажды поделился мыслью, что хочешь переспать в каком-нибудь неординарном месте. На столе или на кухонной тумбе, а можно даже здесь на кресле. — Да я много разных стихотворений знаю, — и теперь Натаниэль, дразня, оставляет короткий поцелуй на губах Йанссона. — Расскажешь что-нибудь? — Для тебя — всё что угодно, милый, — он примкнул к его шее, но лишь на пару секунд. Оставив очередной лёгкий поцелуй, Натаниэль выпрямился. — «Никогда не забуду, он был, или не был, этот вечер: пожаром зари. Сожжено и раздвинуто бледное небо, и на жёлтой заре — фонари. Я сидел у окна в переполненном зале, где-то пели смычки о любви. Я послал тебе чёрную розу в бокале, золотого, как нёба, аи»… — Прости, что перебиваю, но зато теперь я знаю, что тебе очень идёт подобное, — Йоан, пока мужчина рассказывал, кажется, стихотворения Блока, мог лишь заинтересованно слушать его. — Обычно ты ведёшь даже простые диалоги с эмоциями, сразу всё схватываешь на лету, а тут… Даже не знаю, как объяснить. — Мне казалось, что тебе нравится всё то, что я говорю, — Натаниэль усмехнулся. — В принципе, ты прав. Можешь говорить хотя часами: точно не устану слушать тебя, — неожиданно рука Йоана оказалась на ягодицах Селлерса, заставляя его от неожиданности охнуть, а затем и вовсе улыбнуться. Зато как раскраснелся. Йоану нравится, как мужчина реагирует на все его прикосновения. И надо бы теперь открыть окно: в кабинете Йоана стало невероятно душно и жарко одновременно. Натаниэль, сидя на краю стола и тяжело дыша, застёгивал пуговицы на своей рубашке. Судмедэксперт же подправлял ремень и молнию на собственных брюках. — Воплотили ещё одно желание в реальность, — улыбается Селлерс, застегнув наконец-таки рубашку полностью, после же он перешёл на ремень брюк. — Надо будет повторить такое, ух! — воодушевлённо протараторил он. — Конечно, мой повелитель, — в шутливой форме соглашается Йанссон, встав с кресла и, слегка наклонившись вперёд, напоследок целует Натаниэля. Глубокий такой поцелуй, сладкий, будто бы в последний раз, и даже ниточка слюны появилась, стоило прерваться. Но не из-за того, что воздуха не хватило или что нацеловались. Их прервал внезапный стук в дверь. И у обоих сердце ушло прямо в пятки. Мужчина выпрямился. — Йоан, ты занят? — послышался знакомый женский голос. И, кажется, судмедэксперт тихо выругался. Она тихо постучала ещё один раз. — Сейчас открою, — на вид он явно нервничал, однако голос был более или менее спокойным. Всё-таки не хотелось выдавать врасплох себя и Натаниэля. — Спрячься под стол, — обратился он к возлюбленному, тон стал тише, — и не издавай ни звука. Ты ведь хороший мальчик, так? Под столом тебя точно не будет видно, — потому что ещё не было никакой щели у стола, из-за которого можно было бы увидеть часть тела человека, прячущегося там. Натаниэль долго не думая послушался его, залезая под стол. Он нервничал, а также боялся, что лишь одно неправильное действие или слово может выдать их с потрохами. Судмедэксперт вздохнул, и только затем поспешил отпереть двери. — Я думала, что ты уже ушёл, хотя это не в твоём стиле, — ему приветливо улыбнулась женщина. — Но знаешь, было бы хорошо, если хоть раз в жизни ты позволил себе отдохнуть после конца рабочей смены. — Я подумаю об этом, безусловно, детектив Мартинес, — всего лишь скромная улыбка для неё. Он отошёл в сторону, чтобы пропустить внутрь её. — Когда ты так говоришь, то у меня возникает ощущение, что я вдвое старше тебя, — женщина зашла в кабинет, и Йоан прикрыл двери, не закрыв до конца. — Однако это не так, — смутился мужчина. — Конечно, я ведь младше. Хоть и ненамного, — она отметила, что в комнате было невероятно жарко. — Оу, какая духота. Может, открыть окно? — ей хотелось самой открыть окошко, но она знала, насколько Йоан не любит, когда в его кабинете что-то трогают без его ведома и разрешения, поэтому пришлось оставить желание при себе. И Йоан ведь ценил это. Особенно в такой момент, ведь окно находилось позади кресла. Не повезёт, если детектив Мартинес заметит Натаниэля. И помнится, как однажды Лукас решил в кабинете мужчины прибраться, посчитав, что на том же столе был беспорядок. Правда, только, не успел он переложить первые бумаги, как Йанссон появился тут как тут и сразу же отругал его. Всё-таки он был младше, намного, крайне молод. И лишь совсем недавно он окончил практику. Но в любом случае, в морге господствовал по большей части Йоан — он имел большой приоритет среди остальных работников. Умный ведь человек, ещё и никогда не ошибался в своих решениях по поводу причины смерти. Хоть требовало это чуть больше времени, но зато и в правду ни разу такого не было за время работы Йоана, чтобы в тюрьму попал не тот человек. — Нет, сегодня мне почему-то холодно, поэтому такая жара кажется весьма комфортной, — Йоан как в ничём не бывало прошёл к своему столу, присев на кресло. — В любом случае, по какому поводу ты пришла? — порой он обращался к ней то на «вы», то на «ты». Видимо, зависит от ситуации. «Даже вид с такого ракурса кажется превосходным», — пронеслась мысль у Натаниэля, стоило ему поднять взгляд на мужчину. Он не смог сдержать улыбку. Его рука незаметно проскользнула ниже, чтобы коснуться чужой ноги, ближе к стопе. Указательным пальцем по кругу гладит оголённый участок кожи. И даже его дыхание сейчас было настолько тихим, что может складываться впечатление, что Натаниэль вовсе не дышит. — Как обычно. Хотела испытать удачу, и попытаться уговорить тебя отправиться домой раньше, — детектив Мартинес пожала плечами. Ещё к тому же ей хотелось увидеть Йанссона. Всё-таки после смерти мужа она была отдалённой от собственной жизни, а стоило судмедэксперту устроиться на работу в их участок, в котором женщина уже работала, как обстоятельства решили пойти в её пользу. Они со временем подружились, раз приходилось пересекаться, когда женщина решила постепенно возвращаться к работе, а после у них завязались крепкие и хорошие дружеские отношения. Жалко, что Йоан не замечал никогда, что детектив была влюблена в него когда-то. И однажды женщина убедилась, что всё же судмедэксперту больше по душе его работа, нежели отношения с человеком. — Я заметила, что в последняя время ты стал слегка другим, — неожиданно перевела она тему. — О, ну, даже не знаю, в каком смысле это может означать. В хорошем или же плохом, — и сейчас он общался с ней совсем непринуждённо. Впрочем, как и всегда. — В хорошем, однако, — она улыбнулась. — Ты стал чаще улыбаться, порой забываешься в мыслях, и даже по выходным уходишь домой чуть раньше. Хотя, для будних дней ничего не изменилось. — Со временем человек ведь меняется. И, как оказалось, даже я не исключение, — мужчина мог лишь пожать плечами. Чёрт, всё-таки даже женщина заметила постепенные перемены в мужчине. Сначала Лукас, теперь детектив Мартинес. Хотя, его помощник мог лишь заметить то, что у него появился «новый» галстук. Юноша ведь знает Йанссона совсем немного, поэтому и кажется, что не видит ничего такого, если вдруг у него случатся перемены в том же настроении, например. — В принципе, это ведь хорошо. Я рада, что у тебя всё начинает складываться в лучшую сторону, — она решила постоять, хотя в его кабинете находилось ещё два мягких стула для родственников умерших. — Вероятно влюбился в кого-нибудь. — Возможно, — неоднозначно ответил он. — Но на самом деле у меня просто начали складываться хорошие отношения с сестрой, — вдруг выпалил мужчина. — Она ведь редко приезжает в гости, но недавно она получила повышения на работе, поэтому мы видимся чаще. Наверное, из-за этих событий я стал счастливее. И Натаниэль отметил, что Йанссон всё же умел неплохо лгать. Он ведь видел его лицо, по которому можно было порой сказать, врёт человек или нет. И по лицу Йоана можно было понять, что он говорит правду, хотя это не так. — О, — только могла произнести она. — Прости, я думала, что просто кто-то смог завладеть сердцем нашего судмедэксперта, — детектив неловко улыбнулась. — Ничего страшного, Джо, — мужчина наконец-то обратился к ней по имени, — людям свойственно ошибаться. Но знаешь, мне приятно, что ты замечаешь такие детали. Немногие способны на такое. — О, ты знаешь моё имя, — усмехнувшись, она продолжила, — удивительно и приятно одновременно… Так ты скоро пойдёшь домой, Йоан? — Думаю, что через час другой начну собираться. Закончу с мелочами и пойду, спасибо за очередную заботу, детектив. И Джо была изумлена от его слов. Без понятия, насколько его слова правдивы, но будет действительно хорошо, если Йоан не вздумает остаться на работе до двух ночи, как обычно, впрочем. — Надеюсь, что ты не врёшь. Но узнаю об этом завтра. До завтра, Йоан, — стоило женщине попрощаться, как у Натаниэля беспокойство тут же улетучилось. Разговор всё же был коротким. И даже Йоан едва ли не вздохнул с облегчением. — До свидания, детектив Мартинес, — он встал из-за стола, чтобы проводить женщину. Как только она ушла, Йанссон, закрыв дверь вплотную, постоял ещё пару минут, прежде чем запереть её. — Наконец-то. — Мне уже можно выходить? — негромко спросил Натаниэль, услышав последнюю фразу судмедэксперта. — Да, выходи. — Это та самая Джо Мартинес, которая обычно пытается гнать тебя домой? — Натаниэль едва выбрался из-под стола. Всё-таки он не молодой, хоть и не слишком стар. — Как слышал. Это она, но я, наверное, перегнул палку, когда сказал, что меня прямо пытаются загнать, — оказавшись рядом с Натаниэлем, он похлопал его по спине. — Ничего не затекло? — Нет, всё в порядке. Спасибо за беспокойство, милый, — Натаниэль озарил улыбкой мужчину. — Но ведь она права — тебе не стоит допоздна работать без перерыва и отдыха. Не хочу, чтобы мой любимый так устал, что… — он приобнял Йоана за шею, — забыл бы обо мне. — Даже после смерти буду помнить и думать о тебе, мой дорогой Натаниэль, — в свою очередь Йанссон обнял его за талию, прижимая к себе. И хотя бы теперь Натаниэлю хорошо и спокойно на душе. Но мысль о том, что ему надо теперь обеспечить такое же спокойствие своей дочери, никуда не делась. Но пока что Селлерс хотел просто думать только об Йанссоне. И о том, насколько он добрый, ещё и красивый.

***

Слухи — это плохо. Но одно дело, когда они правдивые, когда они по факту. А в таком случае всё сделано просто на зло. Чтобы надавить на больное, чтобы остальным людям было плохо. Не хотелось бы пустить всё на самотёк, но эти шёпоты школьников буквально на каждом углу. Стоит повернуться спиной к человеку, как тут же доносится «шу-шу-шу». — Дэвид, повтори, пожалуйста, что ты только что сказал, — обеспокоенно попросила женщина, положив руки на плечи юноши. — Кто такие гомики? — актёр из него, конечно, никакой, но женщина явно не замечала его наигранных эмоций. — А где ты такое услышал? В школе? — поинтересовалась она. — Ну… в школе ходят слухи, что наш учитель… химии… — юноша замялся, стараясь делать вид, что он действительно ничего не понимает. Или же боится признаваться матери в том, что он мог действительно заметить учителя химии в чём-то «непристойном». И каждая мать начнёт беспокоиться о том, какой пример подают ребёнку в школе. Будь это правдивой вестью или нет, всем всё равно, до тех пор, пока правда не откроется для всех. И это единственное, что заставляет буквально многие процессы затормозить до разбирательства. И в тот же день женщина решила поговорить со своим крайне консервативным мужем. Наверное, это всё-таки плохая идея, но не для неё самой, а также не для детей, что решили подслушать разговор своих родителей. Этот неприятный слух разнёсся по всей школе со скоростью света. Однако самое удивительное, что до рабочего персонала он не дошёл. Слух вертелся лишь вокруг учеников, разносясь то к одному ребёнку, то к другому, если вдруг кто-то болел или по иной причине не был в школе. — Эй, Габриэль! — в очередной раз кто-то насмешливо позвал её, но девушка лишь не обращала внимания. Прошло всего ничего с момента конфликта между Дэвидом и Габриэль, буквально три дня, а она уже чувствует себя крайне угнетённо. С одной стороны ей хотелось ударить как следует идиотов, что считают крайне забавным в очередной раз упрекнуть её из-за слухов по поводу её отца, а с другой стороны, ей оставалось лишь ждать. Ждать, пока всё не утихнет. Во-первых, кулаками мало чего решишь, как однажды говорил ей Натаниэль, а во-вторых, Габриэль была почему-то уверена, что со временем всё действительно может стихнуть. — Не противно ли тебе жить под одной крышей с больным ублюдком? — однако все на словах смелые. Стоит им оказаться перед этим самым «больным ублюдком», как язык не повернётся повторить свои слова. «Жалкий идиот», — только подобными мыслями могла она себя успокоить. Всё-таки были люди, которым было наплевать, правда ли всё это, но по двум причинам. Либо они действительно такие люди, которым всё равно абсолютно на всё, либо же они действительно не видели ничего плохого в таком, даже если это будет являться правдой. Жалко только, что Габриэль раньше не дружила с такими людьми. Даже сейчас в кругу её общения осталось пару людей, но вряд ли они долго продержаться, чтобы не начать повторять за всеми. Как стайка воронов, каркающих все вместе. А от этого становилось лишь противнее — как только такие люди могут мыслить-то. Уж лучше, — как думала Габриэль, — если они были бы какими-нибудь инвалидами, не способные даже двух слов связать или же глухими, может даже немыми. Но даже такие люди будут поумнее, наверное. По крайней мере, вряд ли им придёт в голову верить каждому чужому слову. И больше всего Габриэль было обидно не за то, что её пытаются задеть, как физически, так и психологически, а за то, что до сих пор никто из школьного персонала не замечает эти сплетни. А если ещё и выделить определённого человека — именно Натаниэль, казалось бы, делает вид, что ничего не происходит. Правда это или нет, но для девушки всё кажется именно так. Нет бы спросить, например, как проходят у неё дела в школе. Ведь отношения Натаниэля и Габриэль скатились ниже некуда. В самую бездну отчаяния. И если мужчина испытывал страх и совесть заодно, то девушку охватывала одна лишь злость. Может даже ненависть. Теперь каждое их утро было не таким, как раньше. Между ними постоянно висело чувство напряжения, каждому было некомфортно находиться рядом друг с другом. И если Натаниэль каждый день по утрам находил в себе силы, чтобы решиться на важный разговор, то Габриэль, по всей видимости, замечая это, спешила уйти прочь. Казалось бы, то ли от мысли, что сейчас уже ничего не исправишь и следовало начинать разговор раньше, то ли от нежелания вообще с ним контактировать. Но на самом деле-то всё по-другому. Потому что Габриэль становится противно от мысли, что Натаниэль просто не хочет замечать её проблем. И даже на обеденных перерывах в столовой висит напряжение, но уже между Габриэль и остальными учениками школы. Даже спиной чувствуешь эти чёртовы взгляды на себе, казалось бы, слух становится намного лучше, раз слышишь эти перешёптывания. Но Габриэль держится молодцом, не обращая ни на что внимания. Даже не заслуживают. — Чёрт, как же это всё надоело, — тихо проговаривает Габриэль, вздыхая. Приходится контролировать себя даже сейчас, чтобы не сжать пакет сока настолько сильно, чтобы из неё не вытек сок. — Ты уже надоела со своим постоянным нытьём, — внезапно, не сдержавшись, выпалила её якобы подруга, сидящая рядом. — Делаешь вид, что тебе наплевать, хотя оно понятно, что на самом деле наоборот, ходишь такая вся, абы недотрога, будто бы с чешущимися кулаками. — И? — она изогнула бровь. — Твои слова могут как-нибудь помочь? Нет? К счастью, однако, ибо другой на моём месте уже давно бы свалил от тебя. Сразу в лапы смерти, — Габриэль поморщилась. — Настолько невыносимо слушать твой писклявый голос, что аж хочется зарезать себя. — Так иди и пожалуйся своему папаше-гею, он-то точно поймёт тебя. Говорят ведь, что гомосексуалисты являются не родителями для своего ребёнка, а другом. Вот и поговоришь с ним заодно, — и Габриэль стало так противно, так невыносимо, что хотелось наплевать на все рамки нормы, и ударить её с силой кулаком, желательно сразу в нос или лучше в глаз. — Говорит мне девочка, с которой дружат-то из жалости. Эбигейл, научись фильтровать слова, прежде чем говорить что-либо. Может начнёшь казаться умнее. И такие ссоры происходят каждый божий день. Непонятно даже, почему они всё ещё сидят за одним обеденным столом. — Кто бы говорил, Габриэль, — она раздула ноздри. — Ведь именно мы дружим с тобой из жалости, — съязвила Эбигейл. — О, имеешь в виду себя и едва ли не глухую Монику? — она имеет в виду вторую девушку, сидящую напротив обеих. — Не смеши меня. — Пора бы тебе научиться находить себе нормальных друзей, раз мы не устраиваем тебя чем-то, — и абы высокомерность не идёт к её лицу. — Чёрт с тобой, — не сдержалась девушка, сжав ладони в кулаки. Не повезло, ибо в руке её был пакет сока. Совершенно позабыв о нём, она сглупила, из-за чего теперь упаковка была сплюснута, а сладкая жидкость вылилась, что весьма очевидно. — Удачи вам тут в весёлой компании, — она встала из-за стола, с силой выкинула упаковку куда-то в сторону, а чистой рукой взяла рюкзак и, закинув его на плечо за одну лямку, она не забыла о ланчбоксе. Сколько они были знакомы? Наверное, ещё с начальной школы. И каждый раз, благодаря удаче, они всегда попадали в один класс. Но в детстве их дружба была намного крепче: каждая являлась искренней в своих чувствах. Но ближе к концу средней школы что-то пошло не так. Но это касается не только близких подруг Габриэль. Многие в школе начали относиться к последней по-другому. Но Габриэль закрывала глаза на эту разрушающую дружбу многие года. То ли от нежелания видеть правду, то ли просто таково было её желание. И даже сейчас, с крайне скверным настроением, направляясь в уборную, она отчасти была рада, что теперь всё прекратилось. Ей не придётся слышать надменный голос Эбигейл, не придётся дважды просить Монику повторить её «слова» при помощи жестов — ей больше необязательно терпеть эту компанию. Хотя, признаться, отношения с почти глухой девушкой у неё были более-менее хороши. Она ведь училась и без того хорошо, поэтому ей и не требовалось улучшать свои оценки за счёт дружбы с Габриэль. Габриэль сдерживается от желания пнуть дверь ногой, зато, оказавшись в уборной, она громко хлопает её. Нервы совсем ни к чему. Даже сейчас руки её слегка дрожали, но вероятнее от злости, нежели какой-нибудь обиды или грусти. Подходя к раковине, она убрала ланчбокс в рюкзак. И оказавшись всё-таки перед раковиной, смотря вперёд, невольно озираешься на саму себя, раз нынче ставят зеркала в туалетах. Хотелось ударить зеркало, чтобы разбить его на множество мелких осколков. Чтобы взять один из них в руку, повертеть, покрутить, полюбоваться неровными краями. И, возможно, наконец-то ощутить физическую боль, чтобы попытаться заглушить душевную. Но понимая, что это не поможет ей, так ещё и заставит окружающих пытаться оказать ей помощь, она вновь воздержалась. Габриэль ощущала себя отчасти больной, в плане психики, потому что сейчас ей было дурно, да так, что аж голова кружилась, появилась тошнота. И даже если бы она попыталась вызвать рвоту, то ничего, кроме жидкости из неё ничего не выйдет — она толком не завтракает, порой перекусывая по пути в школу или же обедая в столовой. Она опирается руками о края раковины, смотря на своё отвратное отражение. Ей дурно, и хочется даже всплакнуть от возникшей из ниоткуда слабости. Помотав головой, словно это поможет ей отогнать ненужные мысли, Габриэль наконец-таки включает ледяную воду. Сначала подставляет оба запястья, глубоко дыша, а затем умывается. Она шумно выдыхает. За спиной послышался скрип дверцы. — Эй… — тихо кто-то произносит. Но кто именно — Габриэль не знает, ибо у неё нет желания обернуться или хотя бы поднять голову. — У тебя всё в порядке? — Бывало и лучше, — зачем-то отвечает она, выключив воду. Из кармана брюк она вытаскивает платок, чтобы избавиться от излишней влаги на лице, но запястья не вытирает. — Плохой день? — сочувственно. — А разве бывают хорошие? — она только могла, что усмехнуться. Подняв голову, она видит отражения своего собеседника позади. — Ну, знаешь, стоит кому-то подумать о плохом, как его день тут же становится таким. Так что, тут всё индивидуально. — Да ты прямо философ, — Габриэль всё-таки обернулась к собеседнице. И она её явно не узнала. — Давно увлекаюсь ею, — девушка скромно улыбнулась, пряча что-то за спиной. — А ты, наверное, Габриэль, да? — зато очевидно, что её знает вся школа. — Неудивительно, — она заметила, что собеседница что-то усердно прячет, однако, девушка решила не поднимать эту тему. Излишнее любопытство было ни к чему. — Да, прости… С нынешними слухами-то… Глупые ведь, скажи. Вообще поразительно, что в них кто-то верит, раз их начал распространять брат того новенького мальчика. Ну, который задирал постоянно всех, а ты прибегала на защиту, — размышляла она, казалось бы. — Очевидно ведь, что всё сделано специально, — и Габриэль оценила её слова. — Нечего извиняться, — девушка вздохнула, — в отличие от других, ты хотя бы трезво мыслишь. Подскажешь, откуда ты? — В смысле? Как меня зовут? — Можешь просто имя назвать, можешь ещё оповестить, в каком классе учишься. Однако, если не хочешь, то необязательно, — а жаль, что многие не понимают её с первого раза. Если подумать, то её слова очевидны. — О, ну, мы с тобой одногодки. Просто я в параллельном классе, — и слова её удивили Габриэль. Девушка выглядела не на свой возраст. Если подумать, то ей можно дать максимум лет тринадцать. — Мне не нравится моё полное имя, поэтому можешь называть меня Ренте. Габриэль попыталась всё-таки вспомнить её. Они ведь учатся в одной школе. Она точно должна была где-то встретить Ренте, даже если мимолётно, на долю секунды. «О, точно. Делайла Рентон. В том году на конкурсе школьных талантов она ведь на гитаре, кажется, играла, выступая на сцене», — всё же старания обернулись успехом. — В любом случае, приятно познакомиться, Ренте, — потому что она, в отличие от других людей со своими противными рожами, то есть, лицами, не выглядела высокомерной, и у неё явно не было желания задеть Габриэль. Для последней это было необходимо. Не хватало, чтобы вся школа была повёрнута к ней спиной. — Моё имя уже ты знаешь, однако, как и класс, что очевидно… Хм, — она хмыкнула, — мы раньше как-то пересекались? — Нет, конечно, нет, мне далеко до тебя, — Ренте, видимо, было неловко от их разговора сейчас. — Просто видела однажды, как ты шла на биологию, которая проводится в том кабинете… Ну, куда пускают только наши классы, вот и сделала вывод. Да и видела тебя часто, с уголка школы. — Неужели с того угла, где большая часть умных учеников водятся? — Ренте кивнула на её вопрос. — Вот как. Не замечала раньше, но да ладно, — теперь, наверное, будет каждый раз кидать взор на тот угол, о котором идёт речь, когда она будет проходить мимо. — А ты тут что делала-то в уборной? — чёрт, эту тему поднимать она не хотела, но очевидно забыла же о своих планах, забывая их насовсем. Из-за чего всё же Габриэль спросила о том, чего не хотела. — Я тут обедала. Не люблю многолюдность, поэтому мне обычно неуютно в столовых. Но во время обеденных перерывов здесь никого нет, в основном, только если кому-то не станет плохо, — улыбнулась Ренте, и её вопрос Габриэль не задел, судя по тому, что тональность голоса не изменилось, да и в лице девушка так же не поменялась. — Правильно говорят — от гениальности до безумия один шаг. Впрочем, судить не мне. Однако, знаешь, можно было бы обедать вместе. Вдвоём веселее, да и это не будет считаться многолюдностью, как таковой, но лучше это делать не здесь в туалете, — Габриэль усмехнулась. — Верно сказано, но я не откажусь от твоего предложения, — теперь Ренте не прятала ланчбокс за своей спиной, — тогда, завтра встретимся? — она искренне улыбнулась. — Конечно. И Габриэль не могла не улыбнуться ей в ответ. Подумать только: кто же знал, что у Габриэль первое нормальное знакомство пройдёт в школьном туалете.

***

— Нам надо поговорить, дорогая, — голос Натаниэля был беспокойным, но мужчина не сбежал, твёрдо стоял на ногах, и даже смотрел в глаза Габриэль, почти не стесняясь. — О чём же? — невзначай спросила она. — Об этом разговоре я ещё давно задумывался, как только всё началось, я просто не мог никак взять себя в руки, Габриэль, — он кладёт руку на её плечо, чтобы девушка перестала отводить постоянно взгляд, делая вид, что ей всё равно. — Эти разговоры сейчас мне ничем не помогут! — она неожиданно повысила голос, сама того не понимая и, весьма резко, убрала руку Натаниэля со своего плеча. Ей было отчасти противно. — Раньше, чёрт возьми, надо было думать. — Не ругайся, Габриэль, — нахмурился мужчина. — Ты должна меня понять. Раньше ведь тебе тоже было трудно начинать разговоры, а для меня эта тема крайне необъяснима, точнее, объяснима, просто я не знаю, с чего лучше начать, — Натаниэль едва ли не запутал самого себя. — Просто послушай меня, пожалуйста. Мы ведь живём под одной крышей. Мы не можем до конца времён избегать друг друга, понимаешь? Габриэль шумно выдохнула. Он всё же прав, потому что это правда. — Что… о чём ты хотел поговорить? — Габриэль присела за стол, раз разговор их будет важным. Натаниэль поступил точно так же, сев напротив неё за стол. — Чудесно, что ты всё-таки… согласилась, — Натаниэль хотел как-то исправить напряжённую атмосферу, слабо улыбнувшись. — Чудеса просто иллюзии, следствие не наблюдательности и непонимания. Они всего лишь… ошибочное толкование, — неоднозначно ответила Габриэль. — Но давай лучше перейдём к сути. — Ты была права, когда сказала о моём любимом человеке. Потому что я влюбился. Совсем недавно, не прошло и двух месяцев, — его улыбка стала весьма нервной. — Прости меня. Я действительно позабыл о тебе, думая, в основном, лишь о своей… любви. — Вообще, нужно стараться убеждать людей, когда они морально беззащитны. Сейчас не тот момент, чтобы попытаться переубедить меня в чём-то, — Габриэль лгала насчёт последнего. Она морально устала, она была беззащитной уже вот несколько дней, может даже неделю, две. Только сегодня её день был более-менее хорошим, за счёт нового знакомства, за счёт нового хорошего друга. И лишь одно начало этого разговора ухудшило ей настроение вмиг. — Габриэль, послушай, у меня была мысль, чтобы познакомить вас, — Натаниэль будто бы оправдывался. — Но она, — он едва ли не сказал «он», а ведь ему нельзя выдавать, что он встречается с мужчиной, — волнуется, тоже боится. Потому что у неё есть причины на это, а ты знаешь, что я не могу заставить человека сделать иначе, — Селлерс покачал головой. — Мы оба боимся тех или иных последствий, того, как ты могла бы отреагировать. Ты ведь умная девочка, ты ведь понимаешь, что я пытаюсь сказать… — Да какая разница, с кем ты там встречаешься?! — вспылила Габриэль, в начале внимательно слушая мужчину, а под конец не выдержав из-за долгих и утомительных речей, как ей показалось. — По школе уже ходят сомнительные слухи: даже если они правдивые, то мне наплевать, если же нет, то что мне это даст? — Какие слухи?.. — недоумевал мужчина. — Ах, да, вам — учителям — всё равно ведь, что творится среди злых, потных и прыщавых подростков. Помнишь ведь того Дэвида? Этот глупец со своим кретином братом решили отомстить тебе. А страдаю вот, почему-то, именно я. Почти вся школа пытается задеть меня, — не сдержалась Габриэль, разговаривая громко, жестикулируя. А Натаниэль, не имея понятия, что ему сказать теперь, только мог молчать и слушать её. — Будь я постарше, то, наверное, мне было бы наплевать на всех этих подростков, потому что они для меня — пустое место. Но, блин, всем трудно жить среди таких злых людей. — Подожди, Габриэль, что за слухи? — Натаниэлю удалось вставить слово. Он всё ещё не понимал, о каких сплетнях говорила Габриэль. Но то, что они действительно плохи, он понял, раз девушке было явно больно из-за них. — Да какая уже разница? — Габриэль, встав из-за стола, ударила двумя руками по столу, теперь опираясь ладонями на нём. — Разве какая-то твоя любовь поможет мне забыть чувство тревожности, страха, ощущения, что я никому не нужна? Раз даже родной отец, — она выделила два последних слова, и голос стал резко тихим, — напрочь забыл обо мне. Ей было невыносимо плохо. Вновь появилось то ощущение, которое она чувствовала в школьном туалете, смотря в собственное отражение, в зеркало. Габриэль хотелось заглушить как-нибудь свою душевную боль. Натаниэль заметил изменение в её настроении, поэтому он встал из-за стола, чтобы оказаться рядом с ней. Ему хотелось успокоить дочь, обнять, пообещать, что теперь всё будет иначе… — Габриэль, послушай… — его голос дрогнул. — Что? Что опять? Что? — Габриэль, словно вне себе, повторяла эти слова. До тех пор, пока Натаниэль не схватил её за плечи, чтобы она смотрела лишь на него, отвлёкшись от собственных мыслей. — Ты моя дочь, и я люблю тебя. Я не желаю, чтобы ты страдала из-за чужих мнений, ведь раньше тебе было всё равно на них… Мне хочется, чтобы всё вернулось на свои места, Габриэль, и я хочу приложить все усилия, чтобы вновь окутать тебя прежними чувствами, — он попытался обнять Габриэль, но она, дёрнувшись, отшатнулась назад, глядя на мужчину с презрением. И Натаниэль заметил это в её взгляде. — Боже, прости меня… — Если в этом мире есть Бог, то он жестокое, напыщенное и бесконечно упёртое существо. И всем своим величием это существо, называющее себя Богом, направляет нас по худшему пути. Как будто такая нам была предопределена судьба… — едва ли не прошипела Габриэль в самом начале, и под конец её голос стал чуть громче, колеблясь между, казалось бы, громкостями. — Просто скажи мне, скажи, что за слухи в школе? Что за слухи? Я ведь могу всё обсудить… — Нет! Забудь! — вскрикнула девушка. Психика её совсем пошатнулась. Голос дрогнул, а руки начали вновь мельком дрожать. На уголках глаз выступили капельки слёз. Она, подождав секунду, словно собираясь с мыслями, отчего-то громко дышала. — Я тебя ненавижу. Я ненавижу тебя за то, что ты решил исправить всё именно тогда, когда это является вовсе невозможным, Натаниэль, — и, называя его имя в конце, вместо родного и привычного «отец», Габриэль проявила неуважение. — Давай, попробуй что-нибудь сделать нормальное, попробуй! Но знай, что теперь ничего не исправишь, — говорит она прежде чем, топнув ногой, убежать из кухни прочь. И она направилась прямо в свою комнату, громко топая, будто бы это помогает ей показать всю свою злость в такой ситуации. А у Натаниэля, от одного лишь слова «ненавижу», всё словно перевернулось. Мир, казалось бы, обрёл серые и чёрные краски. И он только мог, что проводить её взглядом. Пару раз рассеянно моргнув, мужчина понял не сразу, что заплакал, не сдержав свои эмоции при себе. И лишь сейчас он понял, насколько сильно его неуверенность в себе испортило всё напрочь. Да так, что теперь смотришь на мир с глубокой бездны отчаяния. Но он не мог злиться на Габриэль. Потому что он понимал, что всё стряслось именно из-за него. Из-за его глупых чувств к человеку, которые, казалось бы, он не должен был никогда проявлять. Сколько от утверждения, что это неправильно, столько же от собственного обещания, что он своё сердце будет раскрывать не каждому встречному. Влюбиться в судмедэксперта… Неужели это было плохой идеей?..