Розги и жезлы усмирения

— Не могу поверить, что мы так легко отделались, — сказал Не Минцзюэ, входя в комнаты Лань Сичэня. — Всего какая-то сотня правил. Твой дядя, считай, отпустил нас с миром. Лань Сичэнь тоже так думал. Вероятно, Лань Цижэнь всё же понял, что в случившейся между учениками сваре не было их с Не Минцзюэ вины, и наказание — переписать сто правил Облачных Глубин — было призвано скорее успокоить и дать время на размышления, как следовало бы вести себя, чтобы не оказаться втянутыми в ссору. Зачинщикам повезло меньше; Лань Сичэнь жалел их, но в то же время надеялся, что впредь те будут вести себя достойнее. — Кажется, это первый раз, когда после наказания ты не велишь мне снять штаны и лечь на постель, — добавил Не Минцзюэ, усмехаясь. — Звучит так, словно ты об этом сожалеешь, — поддел его Лань Сичэнь. — Если это вернёт тебе душевное спокойствие, моя постель к твоим услугам. Можешь даже снять штаны. Не Минцзюэ не ответил, и Лань Сичэнь, обернувшись, столкнулся с его странно задумчивым взглядом. — Скажи, Сичэнь-сюн, — медленно произнёс он. — Когда нас наказывали прежде… У тебя бывало чувство, что это… стало не совсем наказанием? Лань Сичэнь невольно отвёл глаза, стараясь не подать вида, что слова Не Минцзюэ смутили его — не потому, что были лишены смысла, но потому, что он слишком хорошо их понял. В последнее время он и сам чувствовал, что во время наказаний — которых не стало меньше, как бы ни старался дядя взрастить в учениках послушание и благоразумие, — с ним происходило нечто странное. Чаще всего они с Не Минцзюэ нарушали распорядок и правила вместе и расплачивались за это тоже вместе. Стыд от наказания на глазах друг у друга ушёл после первого раза, неловкость — немногим позже. А потом Лань Сичэнь обнаружил, что на смену им пришло нечто иное. Совсем иное. Дядя считал, что родство — причина требовать строже, а не мягче, и когда приходилось наказывать Лань Сичэня и Не Минцзюэ, племянника он всегда сёк первым, «свежей рукой». Выдержать боль было нетрудно; знание, что Не Минцзюэ смотрит, помогало перенести порку с достоинством. Потом Лань Сичэнь оправлял одежды, принимал из рук дяди жезл усмирения, соразмерный провинности, возвращался на своё место и вводил жезл в задние врата, уже не стесняясь морщиться от боли или замедлять руку, если провинность была тяжела. После того, как они с Не Минцзюэ несколько раз не только получали наказание, но и наносили после него друг другу на задницы исцеляющую мазь, смущаться было нечего. Хуже становилось потом, когда приходила очередь Не Минцзюэ принимать наказание. Лань Сичэнь смотрел, как он склоняется над учительским столом, подставляя обнажённый зад для порки, как розга в руках Лань Цижэня опускается раз за разом, оставляя ровные следы, — и не мог оторвать взгляд, даже если бы ему разрешили. Он… любовался. Вместо того, чтобы раскаиваться и запоминать урок, он жадно следил, как вздрагивают от каждого удара ягодицы Не Минцзюэ и напрягаются бёдра, и собственная боль забывалась, а внутри, там, где давил жезл усмирения, растекался томительный жар. Это было неправильно, Лань Сичэнь изо всех сил старался успокоить потоки ци и унять жар, но напрасно. Порка заканчивалась, Не Минцзюэ продолжал послушно лежать с обнажённым задом, покрытым красными рубцами и даже на вид горячим, ожидая, пока Лань Цижэнь уберёт розгу и вернётся, а Лань Сичэнь смотрел, не отрываясь, и желал, чтобы дядя не торопился. Затем Не Минцзюэ получал свой жезл усмирения — после первого раза Лань Цижэнь уже не щадил его, отмеряя наказание полной мерой, — и садился напротив. Когда его пальцы обхватывали жезл, нанося масло, у Лань Сичэня пересыхало во рту. Не Минцзюэ наклонялся, заводил руку за спину, приставлял кончик жезла к задним вратам и надавливал, слегка вращая запястьем, чтобы облегчить проникновение. Жезл входил туго, это было сразу видно по напряжённому лицу Не Минцзюэ и сведённым бровям; Лань Сичэнь невольно сжимался сам, представляя, как холодный камень раздвигает неподатливые мышцы, и другой жезл, скрытый в его теле, надавливал куда-то внутри так, что приходилось стиснуть зубы, чтобы не застонать от растекающейся по телу истомы. Когда Не Минцзюэ наконец вводил свой жезл усмирения полностью и опускался на пятки, принимая подобающую позу, у Лань Сичэня уже всё плыло перед глазами. Потом надо было читать нудные воспитательные трактаты, сидя ровно и неподвижно, потому что от каждого движения жезл снова сдвигался внутри, и больше всего Лань Сичэнь боялся, что однажды не выдержит и застонет, и Лань Цижэню придётся высечь его снова. Он старался сосредоточиться на осознании своих проступков и их последствий: горы начинают рушиться с одного камешка, как любил повторять дядя. Всматривался в нравоучительные тексты книг, тщательно проговаривая каждое слово. Но мысли непрестанно возвращались к тому, что сидящий напротив Не Минцзюэ точно так же, как он сам, еле сдерживается, чтобы не ёрзать, пытаясь смягчить жжение в выпоротой заднице, и жезл усмирения в его задних вратах так же распирает и давит — а может, ему знакома и эта жаркая истома, наполняющая тело от случайных движений? Строки поучений струились по страницам книг, ускользая от взора, и приходилось брать себя в руки, снова успокаивать ци, беззвучно молясь, чтобы дядя не заметил румянец на его щеках. И чтобы не заметил Не Минцзюэ. Не заметил и не понял. Вторая пытка ждала его, когда наказание заканчивалось и они с Не Минцзюэ приходили в его комнаты. Там лежала целебная мазь, которую они наносили друг другу на ягодицы и между ними, чтобы уменьшить боль от порки; но то, что прежде было лишь способом облегчить страдания, теперь будило в Лань Сичэне то же непонятное возбуждение, что и во время наказания. Он не просто наносил мазь — гладил ягодицы Не Минцзюэ, прослеживая припухшие полоски от розги, втирал мазь медленно, зная, как загорается под его руками кожа, и сам себе ужасался, желая прижиматься к этой коже не руками, но губами. Это было стыдно и недостойно, и он повторял про себя правила из раздела «О благонравии», когда вводил пальцы в задние врата Не Минцзюэ, смазывая его изнутри. Горячий, скользкий от мази потайной проход обхватывал его пальцы, и Лань Сичэнь старался сделать всё как можно быстрее, чтобы его возбуждение не стало слишком заметным. А потом, когда он заканчивал, Не Минцзюэ поднимался, и его янский корень был крепок и напряжён — он всегда теперь был напряжён после нанесения мази, — и Лань Сичэнь уже без слов накрывал его ладонью, доводя до сияющего пика. Потом наступал его черёд принимать помощь, и постыдные мысли возвращались. Сильные руки Не Минцзюэ становились удивительно нежными, когда он втирал жгучую мазь в ягодицы Лань Сичэня, и тому приходилось прятать лицо в простынях, чтобы Не Минцзюэ не видел горящих щёк. Он замирал, изо всех сил стараясь не подаваться навстречу этим рукам, а Не Минцзюэ, не понимая причины, вздыхал: «Расслабься, я осторожно», — и иногда даже легонько шлёпал по заду, как малое дитя. Так делал и Лань Сичэнь когда-то, ещё не думая ни о чём, кроме искренней заботы о товарище. Кто же мог предсказать, что тот, не зная, так отомстит! Лань Сичэнь терпел прикосновения и снаружи, и внутри, сжимая зубы и глубоко дыша, но янский корень его всё равно наливался жаркой тяжестью, и Не Минцзюэ говорил: «Я помогу», — даже не предлагая, потому что не ожидал отказа. Только тут Лань Сичэнь позволял себя не сдерживаться больше. В несколько толчков он изливался в ладонь Не Минцзюэ, а потом они оба приводили себя в порядок, одевались и делали вид, что ничего особенного не произошло. Просто получили очередное наказание, как все ученики в Облачных Глубинах. С каждым разом это становилось всё более и более смущающим, и невозможно было даже подумать о том, чтобы открыться перед Не Минцзюэ, — но тот спросил, а солгать ему Лань Сичэнь не мог. — Иногда, — тихо признался он. — От жезлов усмирения. Может быть, в этом есть смысл. Мы ведь должны усмирять не только боль, но и… другие чувства, — он так и не смог произнести «удовольствие». И не смог признаться, что дело, возможно, не только в жезлах, но и в созерцании обнажённого тела Не Минцзюэ. Слишком страшно было, что тот отстранится, узнав об этих непристойных мыслях. Не Минцзюэ кивнул. — А ты никогда не думал, что можно было бы сделать то же не в наказание? Самому. — Ты имеешь в виду — взять жезл усмирения и… — Или не жезл. «А что же?» — едва не спросил Лань Сичэнь, но вдруг понял, и от этой догадки щёки обожгло жаром. Они, конечно, уже проделывали многое, что другие сочли бы бесстыдным, но всё это можно было списать на естественное желание помочь друг другу. Переступать же грань приличий ради удовольствия… — Мы ведь не обрезанные рукава. — Конечно, нет, — согласился Не Минцзюэ. — Обрезанные рукава — те, кто не может возлечь с женщиной. Это ведь не про нас. Они вновь замолчали, глядя друг на друга. Лань Сичэнь думал, что с женщиной он никогда и не пытался… но ведь если не пытался — значит, и нет повода считать, что его постигнет неудача. Не Минцзюэ совершенно прав. — То есть ты хочешь, чтобы… — неуверенно начал он. — Ты меня. Или я тебя. Эмм… Заполнил. — Если я предложил, то, выходит, ты меня, — хрипло отозвался Не Минцзюэ. От этой хрипоты в его голосе, от самой мысли, что он предложил — такое — сам, у Лань Сичэня жарко и тяжело потянуло в паху, как предчувствие того же возбуждения, терзавшего его во время наказаний. Жарко, сладко, стыдно. Он сглотнул. — Сейчас? Не Минцзюэ не ответил, но глянул так, что стало ясно: когда же ещё? Лань Сичэнь попытался смирить охватившее его возбуждение, но тщетно. Всё, о чём он мог думать, было: Не Минцзюэ. Сейчас. Предложил сам. — Тогда раздевайся и ложись на постель, — пошутил он. Вышло глупо, наверное, но Не Минцзюэ усмехнулся и начал раздеваться. Лань Сичэнь смотрел, как завороженный. Он столько раз видел, как Не Минцзюэ оголяет зад и бёдра перед поркой, а после, в его комнатах, остаётся в одной рубахе, задранной до пояса, но это всегда была необходимость, чтобы принять наказание или залечить следы от розги. Впервые Не Минцзюэ раздевался для него. Спохватившись, что тому, наверное, неловко под его пристальным взглядом, Лань Сичэнь повернулся к шкафчику, где хранил лекарства. Целебная мазь на этот раз была не нужна, а вот масло могло пригодиться. Когда он обернулся, Не Минцзюэ уже растянулся на постели спиной вверх, свободно и расслабленно. Лань Сичэнь подошёл, сел рядом, жадно разглядывая его. Широкая спина с выступающими мышцами плавно сужалась к талии, а затем поднималась в изгиб крепких ягодиц. Лань Сичэнь коснулся гладкой кожи — в кои-то веки без следов порки, — и она вздрогнула под его ладонью. — Тебе тоже придётся раздеться, Сичэнь-сюн, — пробормотал Не Минцзюэ. — Да. — Лань Сичэнь погладил ещё, не в силах оторвать ладони. Столько раз он втирал в эти ягодицы мазь, а вот так открыто ласкал — впервые. — Конечно. Кожа под рукой теплела, мышцы расслаблялись. Не Минцзюэ лежал, покорно принимая всё, что хотел делать с ним Лань Сичэнь. Так же покорно, как прежде принимал наказания. Сравнение отозвалось новой волной возбуждения, и Лань Сичэнь, не думая, что делает, хлопнул ладонью по расслабленным ягодицам. Не Минцзюэ вздрогнул и рвано вздохнул. Лань Сичэнь тут же устыдился. — Прости, я… не хотел. Не подумал. Извини. — Ударь ещё, — перебил его Не Минцзюэ. Лань Сичэнь недоверчиво поглядел на него. Не Минцзюэ лежал, уткнувшись лицом в сложенные перед собой руки, и явно не хотел встречаться с ним взглядом. Очень осторожно Лань Сичэнь поднял ладонь и шлёпнул снова. — Так? — Сильнее, — пробурчал Не Минцзюэ, всё так же не глядя на него. Лань Сичэнь облизнул губы. Подтянул выше рукава. Если Не Минцзюэ так хотел… Он ударил ещё раз, с замаха, ладонь звонко шлёпнула по коже. Не Минцзюэ снова вздохнул. — Скажи, если будет слишком, — предупредил Лань Сичэнь. Не Минцзюэ согласно промычал что-то и нетерпеливо приподнял бёдра, подставляясь. Лань Сичэнь сел удобнее, подтянув под себя колено, и вновь от души шлёпнул его по заду. Потом ещё и ещё. Он не боялся причинить боль — ведь Не Минцзюэ обещал остановить его. От каждого шлепка ягодицы под ладонью упруго сжимались, и розовый след на них проступал всё ярче. Как во время порки, только без жгучей терзающей боли — удары рукой были вполне терпимы. Может быть, даже желанны. Раз Не Минцзюэ об этом попросил. Лань Сичэнь отвешивал звонкие шлепки то по одной, то по другой ягодице, наслаждаясь тем, как розовеют они под его рукой, а иногда шлёпал по обеим сразу, снизу, где кожа была особенно нежной и чувствительной, и Не Минцзюэ поджимался и глухо стонал, но тут же вновь расслаблял зад, словно просил: ещё! Лань Сичэня не надо было просить. Когда ягодицы под его рукой хорошенько раскраснелись, Лань Сичэнь скользнул пальцем в горячую ложбинку между ними, и Не Минцзюэ застонал в голос, выгибаясь навстречу. Это движение отозвалось такой сладкой волной в паху, что Лань Сичэнь сам не удержал стон. Торопливо развязал пояс, скинул одежды — быстро, не глядя куда бросает, забрался на постель, опускаясь на колени по обе стороны от длинных ног Не Минцзюэ. Стиснул в ладонях его ягодицы, вызвав новый стон; большими пальцами погладил между ними, вокруг задних врат, плотно сжатых — сегодня в них ещё не побывал жезл усмирения, ни нефритовый, ни живой. Не выдержал и склонился, прижимаясь губами к разгорячённой коже. — Сичэнь, прошу, — выдохнул Не Минцзюэ, комкая простыни. — Давай уже. Лань Сичэнь дотянулся до флакона с маслом, плеснул на пальцы и снова погладил сжатый вход. Потом легонько шлёпнул рядом: — Поднимись, так будет легче. Не Минцзюэ послушно поднялся на колени, и Лань Сичэнь надавил, осторожно вводя пальцы. Плоть поддавалась неохотно, туго, и он больше растягивал, чем смазывал изнутри. Мелькнуло сожаление, что они всё же не были наказаны сегодня, как обычно… нет, порки он не желал, но если бы Не Минцзюэ посидел прежде на жезле усмирения, сейчас Лань Сичэнь не боялся бы причинить ему боль. Он гладил и растягивал задние врата Не Минцзюэ, то и дело целуя его поясницу и ягодицы, а другой рукой водил по бёдрам. Не Минцзюэ громко дышал, подаваясь навстречу пальцам, янский корень его уже был напряжён, и Лань Сичэнь останавливал себя от того, чтобы прикоснуться — слишком рано. — Давай уже, сколько можно тянуть? Задние врата всё ещё были тесны, и Лань Сичэнь понимал, что не сможет войти без боли. Но Не Минцзюэ понимал это тоже, как и то, что пальцев всё равно будет недостаточно. Лань Сичэнь вылил на ладонь ещё масла, обхватил собственный янский корень, уже налившийся кровью и пульсирующий. Когда навершие ткнулось между ягодиц Не Минцзюэ, тот застонал и прогнулся, прижавшись лбом к постели. Лань Сичэнь входил в него так же, как вводил бы жезл усмирения — медленными короткими толчками, позволяя привыкнуть и расслабиться. Каждое движение было пыткой: хотелось толкнуться сильно, войти до конца, вознестись в несколько движений до сияющего пика, который, казалось, был уже близко… Но он сдерживал себя, заботясь о том, чтобы не причинить Не Минцзюэ боли. Ни один нефритовый жезл ещё не смирял его так, как эта забота. Так, продвигаясь по чуть-чуть, он наконец вошёл до конца и замер. Не Минцзюэ часто дышал, стараясь расслабиться, и Лань Сичэнь терпел, хотя это было мучительно. Такого он никогда прежде не испытывал. Внутри Не Минцзюэ был горячим и тесным, сжимал его янский корень весь сразу — не сравнить ни со своей рукой, ни с рукой Не Минцзюэ, прикосновения которой прежде казались Лань Сичэню самым прекрасным, что только может быть. Наконец Не Минцзюэ шевельнул плечами и выпрямил спину. — Двигайся, — сдавленно велел он. Лань Сичэнь медленно начал выходить — он знал, что первое движение наружу бывает не менее болезненно. Когда внутри осталось лишь навершие янского корня, толкнулся снова — до конца. И опять назад. Он двигался всё быстрее и быстрее, впиваясь пальцами в бёдра Не Минцзюэ, ожидая, что в любой момент тот скажет: «Довольно!» — но Не Минцзюэ лишь громко дышал, и постанывал, и толкался бёдрами ему навстречу, и это было так хорошо, что Лань Сичэнь тихо скулил от наслаждения, которое уже — почти — было слишком… — Я не могу, — выдохнул он, сдерживаясь из последних сил, потому что Не Минцзюэ хотел большего, а он, как стыдно, не продержался и пары кэ. Не Минцзюэ опёрся на одну руку, а второй обхватил свой янский корень и начал быстро водить кулаком вдоль ствола. В том же поспешном ритме, в котором толкался в него Лань Сичэнь. Между лопаток у него блестел пот; Лань Сичэнь наклонился, прижался губами, собирая горьковатые капли, и Не Минцзюэ с гортанным вскриком выплеснул семя на простыни. Лань Сичэнь едва успел выйти из него, прежде чем излился следом, содрогаясь от пронзившего всё тело острого удовольствия. Больше всего ему хотелось упасть без сил на постель, но она была испачкана, поэтому он сел и, не найдя ничего лучше, обтёрся краем той же простыни. Не Минцзюэ неловко уселся рядом, повернувшись боком. Лань Сичэнь не знал, что ему сказать и нужно ли что-то говорить вообще. Они молчали, переглядываясь и отводя глаза. Было слегка стыдно и почему-то весело. — Лучше, чем жезлы? — не выдержал наконец Лань Сичэнь. Не Минцзюэ хохотнул. — В следующий раз узнаешь. Лань Сичэнь тоже засмеялся. — И лучше, чем розги, — добавил Не Минцзюэ, искоса глядя на него. Лань Сичэнь понял намёк. Перед глазами встала картина: он сам, лежащий на постели, и опускающаяся на его ягодицы ладонь Не Минцзюэ… И тут же другая: не на постели, а поперёк колен Не Минцзюэ, выставив голый зад прямо ему под руку, под сочные крепкие шлепки. Щёки загорячели. Ладно. Может быть, он попросит об этом. Как-нибудь осторожно, чтобы не сгореть со стыда. — В следующий раз, — согласился он.