дегенеративное искусство

      Осень наступила резко и необратимо.       Грязно-жёлтые листья превращались в мерзкую органическую кашу под подошвой берцев. Столь же мерзотным было и небо, с которого не переставая лил дождь. Мутная влага, подтапливала и без того размытую дорогу. Природа походила на плохо просушенный холст начинающего художника, все так же неаккуратно плыло и шло масляными пятнами. Роза данную картину заключил просто и лаконично: «говномесно». Яша не стал спорить.       Багровый Фантомас свели контакты с действительностью к минимуму. Осенью они, как аристократы восемнадцатого века, перебирались исключительно по гостям, только вместо балов были квартирники, а изящные музыкальные партии Вивальди заменили на расстроенную гитару и осипшие голоса подвыпившей молодежи.       Эту традицию нельзя было пропустить, она имела лечебный эффект, этакое гитарное плацебо. Если кто-то засыпал, то его расталкивали и облокачивали на ближайшую вертикальную поверхность. Роза брал в руки старую, глухую гитару.       Из всех уголков комнаты разносилось могильное завывание, настолько горестное, что слезы сами начинали течь. Каждый, абсолютно все тосковали по чему-то невидимому и призрачному, уловимому только для молодых. Их голоса сливались в единое вытье, объединенные общим горем. Такие неровные и поломанные, пьяные и открытые, беззащитные перед переменами. После, правда, потрясенно замолкали, из-за накативших откровений, которые вылились в скулеж, под неровные дрожащие аккорды. Сразу за минутным отпеванием юности Роза и Шершень собирались домой.       Зачем они ходили на квартирники? Возможно, чтобы разделить с кем-то свое одиночество. В своей маленькой квартире на отшибе Катамарановска они просто захлебывались в нем. Осенние сборища молодежи походили на клуб утопающих, кто-то гибнул в учебе, кто-то в друг друге. Второй вариант был ближе к Шершню и Розе.       Из старых шкафов в срочном порядке были освобождены самые теплые и щетинистые вещи. Почему-то все теплые вещи такие ублюдские, с ужасной вышивкой и колющейся шерстью. Наверное, чтобы добить ебаное настроение, которое накатывало волнами, иногда выходило так, что кололась не только шерсть.       В холодильнике по-прежнему было пусто, не считая засахарившегося варенья и банок с неизвестным происхождением. Кажется, их кто-то выиграл в карты? В промерзлой квартире «Полюс» смотрелся убого, как гроб с охлаждением, не более того. На столе сиротливо черствел лимон, укрываясь зеленым одеялом из плесени.       Единственным достойным делом было копание в себе и во всем окружении. Болезненно приятное очищение, признание своих грехов. Сладострастно-невозможное очищение души.       Шершень был мечтателем, который хоть и не дотягивал до уровня Достоевского, но уходил в себя с завидной регулярностью. За три месяца осени Шершень пришел к некоторым наблюдениям. Героин, в представлении Яши, был полупрозрачной жидковолосой шавкой, но при этом пёс не лаял, лишь скалил зубы и ждал. Ждал, пока ты отбросишь коньки, чтобы поживиться твоей отравленной плотью. А Шершень не сомневался, что он ядовитый. Возможно даже радиоактивный, он хотел попросить Розу, чтобы его сожгли, а то если закапывать, он окислится в земле и потравит маленькую деревню, недалеко от кладбищенского бюро. Но постепенно мысль замялась и забылась. На первый план вышли мысли о Розе, их было приятно перекатывать между правым и левым полушарием.       Роза был тем самым идеальным принцем из сказок. Только в более суровых российских реалиях Катамарановска. Он мог отбиться от стаи гопарей, отделавшись лишь разбитым носом. Он умел сварганить что-то из пустоты в холодильнике. Он удерживал непослушные руки во время ломки.       Роза не давал Яше упасть.       Упасть еще дальше во мглу.

***

В груди неприятно кольнуло.