дегенеративное искусство

В окно задувает дым, соседней помойки Мой дом, твой дом, наш дом! Новостройки...

***

      Дома помнят, как мы были молоды. А Яша упустил свою молодость, вернее, пустил по вене.       Столько всего общего между Яшей и хрущёвкой, если разобраться, конечно. Рассчитаны на двадцать пять лет, дальше идет не жизнь, а разложение на пыль и прах. У обоих землисто-серая лицевая сторона, у Яши от бесконечного бухалова и незабудок где-то внутри, а у пятиэтажек от дешевизны и доступности бетонных панелек       Дешево. Уныло. Ничтожно.       Шершень хмурится себе в засаленное зеркало. Неровно обстриженная челка так и норовит залезть в глаза. Цветы с вечера скребут глотку. Отвратительно. — Шершняга, ты там умер, блин? — Роза кричит громко, почему-то хочется думать, что в этот момент этажом ниже Инженер недовольно щурится и одергивает газету в руках, — Тащись быстрее.       Яша не спеша шаркает шерстяными носками из ванной комнаты в так называемый зал, а если быть поточнее, то единственную комнату, которая служила всем и сразу. Барабанная установка занимает неприлично много места, казалось, отбирает такой необходимый кислород, нагло вдыхает и не выдыхает после. Роза сидит поодаль, сосредоточенно вырезает медиаторы с пластиковых карт, из заляпанных штанин торчат угловатые колени. Ковер на стене играет рыжими зайчиками. Все напоминает идиллию. Шершень сглатывает неприятный ком и садится за барабаны.       Первый час проходит терпимо, Яша держит ритм, Роза заунывно тянет куплеты. Взгляд то и дело соскальзывает с палочек на Розу. В груди неприятно колет.       Он же ни о чем не подозревает, да? Не чувствует тошнотворного запаха незабудок? Не ловит на себе робких переглядываний Шершня, который как минимум изнасиловал глазами, пытаясь найти суть.       Интересно, почему именно эти голубые неказистые цветы? Растение, которое должно расти на болоте, а не в постоянно движущихся легких. В трясине же явно спокойней.       А что если разгадка кроется в названии? Что, если Яша просто не может без Розы? Не сможет никогда забыть. Ведь Роза, по сути, и есть главный стимул к бренному существованию. То, почему Яша до сих пор не помер от передоза в каком-нибудь тёмном переулке, то, почему он до сих пор не лежит синий на столе патологоанатомов, которым осточертело вскрывать безымянных наркош. Без Розы нельзя, как и без Отче наш, хочешь не хочешь, а всегда помнишь. Потому что из памяти не выкинуть. Не выскочить из сердца!       Догадка бьет под дых, на четвертой доле, с протяжным кашлем, Яша сбивается.       Роза отрывает взгляд от гитары, скользит обеспокоенным взглядом по лицу, немо выгибает бровь. Яша лишь кивает и ломано изворачивается с установки, спотыкается, чуть не роняет на себя столь драгоценную вещь. — Кисель, ты че раскис? Простыл, что ли? Надо, блин, было мне у стены спать, говорил же, дует. А ты как баран уперся, мол: «Соскользну и на пол брякнусь, костей потом не найду». Дурак, блин! — голос звучит несколько взбудоражено. Неужели обеспокоен?       Шершень незаметно улыбается в усы. Да, определенно забудет свое собственное имя, да что там имя, весь мир, а Розу помнить будет.

***