дегенеративное искусство

Пусть подыхают дети и растёт трава. Над нами в грязном небе снова дважды два, Что называют правдой дураки, Им это видимо с руки. И пусть не будет больше глаз в глаза И пусть я всё уже тебе сказал Не надо ваших грязных, страшных, глупых снов. У нас остались счастье и любовь!*

      Интересное наблюдение: потолок имеет общие черты с богом. Нет, постойте, Яша не религиозный фанатик. Просто по его крови гуляет лошадиная доза героина.       Смогли бы лошади своим неловким копытом удержать ложку и зажигалку? Вопрос так и останется без ответа, поскольку парнокопытные не очень-то разговорчивые и, вроде как, курят тонкие и дешёвые сигареты, где чертовски мало никотина. Ведь капля - уже смерть.       Но вернёмся к вопросу о боге и потолке.       Сходства, они правда есть! В той чёрной уродливой трещине, что рассекает бетон, угадывается силуэт, навеянный чем-то всевышним. Возможно, это смазанный ангел, который случайно отпечатался на побелке, хрупкий и неаккуратный, но бесконечно доверяющий людям, ступил в эту двухкомнатную чернь где-то на окраине города и пропал. Бесследно растворился.       В красном углу, где, в концепции, должны располагаться иконы с недовольным раскаянием во взгляде, устремленном на грешников, раскачивается не менее недовольный паук в окружении пыльной паутины.       Почему-то он суетится.       Быстро-быстро перебирает своими ломанными чёрными ножками и поминутно посматривает на Яшу. "Чует смерть", - мелькает в подсознании. Шершень даже не закрывает очей, боится, что паук пожнёт его всего, без остатка.       И слезящиеся глаза устремлены вверх, сквозь холодный потолок и громких соседей, к небу, к звёздам.       Шершню дурно, глаза не успевают поворачиваться за рыжей головой, не могут охватить и паука, и чью-то ногу рядом с чьей-то головой. Ещё чуть-чуть, и закатятся в череп, и посмотрит Яша на пыль в черепной коробке, и продолжит думать спинным мозгом.       Рядом кто-то протяжно мычит, Яше кажется, что это безымянная нога, что рядом с черепушкой.       Отходняк застанет всех, протянет свои холодные потные руки и придушит на ворсистом ковре.       Шершень минорно стонет.       Печень потихоньку заметает все следы, раскладывает на влагу и углекислый газ всю черноту из ложки. А вместе с тем, как будто проклинает Яшу на мучительную смерть на безымянной хате таких знакомых-незнакомых людей.       Как он оказался в столь нелицеприятном месте, похожем на могильник? Всё очень просто, в лёгких кончается место. Вот он и решил, как слон, уйти умирать, не беспокоить Розу, не рвать ему сердце на лоскуты.       Он накинул потасканную кожанку и пошёл по знакомому адресу. Узнали, открыли без проблем. Во взгляде уловили холод, поэтому вопросов не задавали.       Дальше все на рефлексии и рефлексах.       Ремень на руке, грызущий кожу, холодящий спину пот, а из горла рвался хрип и страшные булькающие звуки.       Патологоанатомов почему-то стало совсем не жаль. Наверное, ему даже будет приятно. Как открыть коробку, а там цветы. Только конфет не хватает и бутылки коньяка для полноты картины.       Неспособность вдохнуть, выдохнуть и сдохнуть. Смерть казалась несбыточной мечтой. Грудную клетку разрывало на части. Боль отдавала куда-то в сердце. Цветы не стеснялись замкнутых пространств.       После укола была темнота.

***

      Из наркотического "ничто" Яшу выдернули резко, оглушающей пощёчиной и нарочито громким: «Шершень!»       Яша вздохнул резко, жадно, как пловец перед стартом, и открыл мутные глаза. Расплывчатая, свеж осветлённая голова и злые зелёные глаза. Конечно же Роза. – Ебать тебя в ногу, Яша, почему, чуть что, ты сразу по притонам, гондон ты хренов... – Роза излучал ненависть, отравлял воздух и крепко держал за футболку. Резкие звуки отдавались глухими ударами внутри черепа.       Горло перехватило спазмом. – Охуеть, Яш, у тебя губы синие. Ты сколько по вене дал, ублюдок?! К праотцам захотел, ю ноу! – Розин голос раскатисто отражался от выцветших обоев и ударялся об кости Шершня. – А что не под потолком болтаться? – Яша инстинктивно перевёл взгляд на паука в дальнем углу. Вдох давался с трудом. – Страшно, Яша? Вижу же, что страшно. Раскачиваться над землей. А мне не страшно каждого синего колдыря осматривать, не страшно на полу рыжие лохмы узнавать?! – Роза умело распутывал ремень на руке, рассматривал синяки на сгибе руки. – Пойдем-ка умоемся, может хоть чуть-чуть протрезвеешь, – с этими словами Роза резко поднял Шершня под мышки. В глазах у Яши резко потемнело, а во рту появился столь знакомый привкус крови. Кажется, это был конец. – Не, рыжий, я тебя тут не оставлю, на своем горбу вынесу, но не брошу. – Ниче, я же знаю, что ты не специально, осень там, все дела, а ты натура тонкая, чуть что, и сразу травить себя, не впервой, подлечим тебя… – голос звучал медленно и плавно, как будто укутывал.       Каждый шаг давался непосильным трудом, ванная казалась чем-то далёким и недосягаемым.       Нельзя, чтобы Роза узнал, выпотрошит ведь на месте. – Давай, уже почти дошли, аккуратнее, там торчок, не споткнись, – коленки гнулись в обе стороны, а сердце билось как лошадиное, громко стукая где-то в пятке.       Щёлкнул выключатель.       Свет неприятно резанул по глазам.       Яша подавился вдохом.       В районе сердца полоснуло болью.       Всё произошло слишком быстро.       Яша согнулся пополам на руках у Розы, на голубой кафель его вырвало чёрной кровью, вперемешку с уродливой биомассой и прожилками листвы. Из горла вылетел страшный влажный хрип. На глазах выступили слезы.       Это был конец. Просто, блять, катастрофа. – Я-яша, Яшенька, т-ты... тебя... – вышло тихо, потрясенно. Роза продолжал держать Шершня, которого колотило так, как если бы он был на морозе, а не в теплой кафельной коробке. – Р-роз, я эт…– зубы стучали, бледность достигла своего пика, резко контрастируя с кровавыми разводами на щеке.       Просто, блять, шекспировская драма. – И ты всё время молчал, ублюдок ты шизанутый, молчал, что ты, сука, ебаный гербарий. Что тебе больно, Яша? – Роза аккуратно прислонил Шершня к бортику ванной и похлопал по щекам, заглядывая в глаза. – Кто она, Яша?       Шершень мотнул головой. Горло скрутило новым спазмом. – Кто, чёрт тебя дери, она такая? Не молчи хоть в этот блядский раз, – с окончанием фразы Яшу позорно вывернуло на собственные колени всё той же чёрной кровью. – Я ебал. Говори, Яша! Ради бога, говори! – он был на грани истерики, впивался мозолистыми пальцами в кожу головы и, кажется, был готов снять собственный скальп. Ниточка слюны тянулась вдоль ровного ряда зубов.       Вид Розы с широко распахнутыми, поддёрнутыми аурой безумия, глазами, откровенно пугал. Если рыжий не сознается, он лично его придушит.       Секунда, и Яша решается. – Ты, – одним быстрым задушенным слогом, выдаёт Шершень. – Я серьёзно, блять, сукин ты сын, – Роза берёт его руку, – не неси хуйни.       Шершень ощутил острую необходимость посмотреть на потолок, на кону было слишком многое. – Т-ты, Роз, без хуйни, – от этих слов становится больнее, невидимые руки флоры сильнее сжимают горло.       Роза потрясённо замолкает, смотрит сквозь. В глазах двоится. На пробу открывает и закрывает рот, хочет что-то сказать, а не может. – Ты, только ты. Всегда, Роз… – получилось уж совсем слабо, по-могильному пугающе. Роза поднимает взгляд и сцепляет челюсти.       Неотрывно смотрит на синие губы, на бледные щёки и взмокшую чёлку, на алые разводы в уголке рта. На собственную руку, сжимающую худое запястье, заляпанное кровью и подсыхающей слюной, которая неприятно стягивает кожу.       И наконец встречается взглядом с неестественно широкими, сквозящими острым желанием сдохнуть, зрачками.       Кажется, мир - ебанутая система, сводящая с ума.       Смотрит в зеркало души, как будто не верит, как будто даже счастлив.       Яша вдыхает со свистом.       Роза тянется и целует его в губы, несдержанно, с противным всхлипыванием. Яша выдыхает полной грудью.       Незабудки внутри отпускают.