дегенеративное искусство

Навсегда вместе, навсегда врозь, Навсегда космос, навсегда кровь, Навсегда вечность, навсегда зверь, Навсегда юность, навсегда смерть.*

***

      По осенней слякоти они выбрались на замшелый рынок, который собрал в себе все самое отвратительное: от бесконечного гогота бабок до ароматов подгнивших фруктов. Фантомасы не переваривали хождение по "местам не столь отдаленным", но предательски пустой холодильник, надрывный кашель Шершняги и безобразные корни Розы заставляли покинуть зону комфорта.       Рыжий застопорился у прилавка с садовыми принадлежностями. Среди всего многообразия рыночных лотков, которые располагались подобно кругам ада, именно этот зацепил знакомыми очертаниями зеленых листьев, коих так не хватало на ветках, зато с лихвой хватало где-то там, внутри, в бестолковых пакетиках-легких. Внутри бушевала весна.       Яркие пачки кричали вырвиглазным зеленым о своих волшебных свойствах. Бутоны на упаковках казались нереально смазливыми, как будто специально для извращуг-эстетов. Хотя, наверное, все цветы будут одинаково смотреться в потрескавшейся раковине, образуя гадкое месиво из крови, густой слюны и острого желания поскорее сдохнуть. Всё равно чем забьется горло, хоть подсолнухами. Главное, чтобы у патологоанатома не было аллергии, а то криво заштопает, и Яша будет слишком уродливым даже для призрака. Будет Яков вечность ходить по грешной земле и стенать, придерживая шов, чтобы окончательно не распасться. Яша нервно провел по шее.       Шершень наклонился поближе, пытаясь вчитаться в ублюдский мелкий шрифт на упаковке. Условно всё это многообразие упакованных гранул можно разделить на две категории:       «Хуетень для цветения с какими-то гуманоидами.» Чтобы прям до пизды, видимо       И «хренота от злостных сорняков». Упаковка последних прям так и норовила растворить всё к чёртовой матери. Неверное, эта хрень едучая до такой степени, что ей можно и грехи смывать. Яша поёжился. В груди неприятно потянуло.       Было хуевенько настолько, что Яша был готов греть и дрянь от сорняков над ложкой. Лишь бы это прекратилось. Это невыносимое чувство наполненности внутри, незабудки скребли и кусались, пытались достать до сути.       Шершень цвел в одиночестве, скрывая свое недомогание, но лицо все же выдавало в нем покойничка, "одной ногой в могиле". Вот комедия будет, когда ему на могилку букетик притащат.       Бледные, ещё более впалые щеки, потускневшая лазурь глаз и бледные губы. Такого только в мавзолей класть и денюшку за вход взимать. Вот они с Розой обогатятся. Яшка лежит, а Роза билетики отрывает. Красота. Шершень всматривается в знакомую спину.       - Ты чё, кисель? Овощем я же тебя не по-серьёзке называл, так по-дружески, ю ноу, ты ранимый, - Роза ловко лавировал между людьми, не задевая ни одного агрессивного школьника с домиком-рюкзаком на спине, ни одну бабульку с авоськой, зато всех собирал Яша. Бесконечно извиняясь перед нерадивыми пешеходами. Роза быстро сообразил, что первым делом нужно в аптеку, а у дома уже на оставшиеся деньги докупить хавки.       – Ох, и дорого ты мне обходишься, Яш. Дороже котика породистого, ю ноу. А у меня у тетки, когда кота кастрировали...- дальше шел поток истории про дальнюю тетку и кота, и безумные подробности личной жизни кота... Говорить Роза любил, про таких говорят "язык без костей". Ему бы на броневике толпой руководить, а не в аптеку идти и про котов рассуждать.       Всю дорогу Роза без умолку болтает, разбавляет толпу своими тирадами. Кажется, будто все слушают, проходящие мимо ухватываются обрывками, несвязанными кусочками, Розин голос еще долго раздается церковными набатами где-то там, глубоко внутри костяной коробочки.,       Серая улица кривых проспектов тянулась бесконечно долго, перетекая из одного удивительного заворота в другой, образуя собой асфальтовую змею воссозданную из бычков, харчков и бензиновых пятен. Всё в лучших традициях Катамарановска.       Угловатый, нескладный Яша ухмыляется бескровными губами и тянется за сигаретой. Затяжка приносит успокоение и приятную мысль, что дым обязательно потравит все эти мерзкие мелкие цветочки.       Яша полюбил вдыхать тошнотворные, вредные запахи. То могла быть перекись, которой он осветлял Розу. Растворитель, которым провонял подъезд. Или же слитый бензин, в спешке оставленный в подъезде.       Вдыхал обязательно глубоко, до рези, чтобы полностью заполнить лёгкие. Чтобы цветы тоже задыхались. Вновь глубоко затягивается. Не-за-буд-ки.       Шершень повторяет это несколько раз на дню, как молитву, напоминает себе о своей главной и самой сильной зависимости в жизни.       Эта привычка идёт на три шага впереди, трясёт белобрысой головой с отросшими корнями и воображает их с Шершнем знаменитое будущее. Обрисовывает прекрасный завтрашний день.       В грёзах Яши же он должен безболезненно захлебнуться во сне и остаться бледным-бледным, рассеченным только голубоватыми проводами вен.       А Роза должен называть его колдырем и обязательно каждый раз добавлять что-то вроде "царство небесное", отрывать билетики и водить детишек к хрустальному гробу. Только в конце он не воскреснет, как та тётка у Rammstein. И солнце не взойдёт, как в песне.       Его забудут на долгие годы, а если повезет однажды, то вспомнят, как довлатовский чемодан, Роза расскажет парочку увлекательных историй, поностальгирует и уберёт опять пылиться в шкаф. Шершень заливисто смеётся и сминает окурок носком ботинка.       Умирать пока рано, нужно Розу высветлить и перекись вдохнуть жадно-жадно, до кровавых разводов перед глазами.       А дальше, дальше посмотрим.