Оденься

Все чаще Тсуна стал забывать о том, какой мразью порой может быть Мукуро. Сегодня вспомнил. Вот живешь ты с человеком, знаете вы друг друга уже довольно давно, но любовь открывает в вас все новые лучшие стороны. И вот, ты уже не беспокоишься о том, что лежишь в одной кровати с тем еще монстром и бывшим преступником, который когда-то повырезал кучу народа. Опасности от него не исходит, гипперинтуиция подтверждает полную любовь и преданность, характер… что ж, Савада и не с такими жил в одном доме. Да и постепенно под влиянием Неба иллюзионист стал смягчаться. И когда Рокудо это заметил, то испугался. Довольно непросто отпускать старую и привычную часть себя. К чему это Тсуна? Ах, да. Савада окинул грустным взглядом комнату. Вот не любил он излишнего насилия, и все. Босс мафии, который переживает за жизни других людей больше, чем за свою — звучит смешно. Но именно из-за этого его уважали подчиненные и любили обычные люди. Нет, ну, и он убивал. Сам. И подписывал не очень-то гуманные приказы. Но не было в нем той жестокости, которая была присуща большинству мафиози. Он не был сторонником насилия для насилия. Но был готов пойти на насилие для Семьи. И уже привык, что все смертные приговоры подписывает именно он. Именно поэтому, наверно, ему было так тошно смотреть на расчлененное тело Марселины в своей комнате. А ведь как он был рад, когда они вроде бы закрыли эту тему. Ревности. Скорее всего, Рокудо сейчас где-то рядом, пытается прочесть его реакцию, эмоции. Он показывает свою худшую сторону с целью узнать, как к ней отнесется Тсуна. Хреново. Просто хреново. Не то чтобы Марселина сама не нарывалась на подобное… Конечно, в этом была и её вина. Надо же понимать, что когда тебе говорят «нет» — это именно что «нет», но никак не «да». Савада знает, что Рокудо делает на заданиях вещи и похуже. Но ему привычно контролировать это. Знать, кого, как, когда и зачем убил его Хранитель. Тут вроде бы и понятно, кого, как и зачем, но на этот раз Тсуна не знал. Не подписывал бумаг. Не отдавал распоряжений. Ему, честно, не очень нравилось насилие, но иногда оно было просто необходимо. Но еще больше ему не нравилось подобное своеволие. Не в обычном плане: он старался не ограничивать способности и фантазию Хранителей. Выделял эдакое поле для самостоятельной деятельности, в которую не лез без надобности, а просто смотрел на результат. Тут ситуация была другой. Все, что касается их отношений, должно обсуждаться между ними. Отдача должна идти с двух сторон. И важные решения они должны принимать вместе. Мукуро же ничего не сказал, не намекнул, как это обычно делают иллюзионисты. Просто ткнул его в это и показал, что вот он такой плохой, ревнивый и непослушный. Люби меня и принимай таким, какой я есть! Ну-ну. Тсуна осуждающе посмотрел на фикус, стоящий в углу. Цокнул языком. И призвал Пламя, испепеляя им бывшее некогда довольно красивым тело девушки. Если коротко, то Мукуро нарвался. Когда ты днями и вечерами разгребаешь документацию и принимаешь в своем кабинете боссов Альянса, после работы хочется обнять разноглазое чудище и заснуть, а не смотреть на расчлененку в высоком разрешении.

***

— Тсунаеши-кууун, ну прости меня, — разноцветные глаза жалобно смотрели на шатена. Савада молчал. Зная о своей важности для Мукуро, он решил, что довольно эффективным будет полное игнорирование любовника. Может, Рокудо хоть о чем-то задумается и поймет, что так делать не надо. Мукуро и задумался, но не о том, на что надеялся Тсунаеши. «Надо было её по-тихому убить и закопать в лесочке. Или устроить несчастный случай. Что-то я и правда переборщил, да. Не стоило показывать Тсу-куну такие ужасы. Наверно, я теперь ему противен.» По прошествии трех дней иллюзионист стал максимально раздражительным и злым. Потому что Тсуна общался со всеми, кроме него. Он улыбался им, по-дружески тепло обнимал. Рокудо смотрел на это все и бесился. Боялся, что опять останется один. Шел на очередной поединок с Хибари, возвращался, смотрел на милое щебетание Тсунаеши с Хару и снова выходил из себя. Каждый раз, когда он намекал на примирение через постель, его динамили. Савада старательно не замечал его голого и провокационного вида — Мукуро расстраивался. На пятый день до него неожиданно дошло. И он, вцепившись в чужой пиджак, потащил Тсуну в комнату, где предложил поговорить обо всем, что случилось. — Ты понимаешь, что ты сделал? — серьезно спросил Тсуна. — Что-то плохое? — невнятно пробормотал Рокудо. Все же он не до конца был уверен, что Тсуну расстроил сам факт убийства. — Что мы сейчас делаем? — с намеком произнес Савада. — Обсуждаем наши отношения, — хоть сейчас Рокудо и был в одежде, но он поежился от идущего от Тсуны холода. — Что ты не сделал перед тем, как пошел убивать её? — Не обсудил это с тобой, — Мукуро закусил губу, начиная понимать, в чем именно был его проеб. — Именно. Это касалось меня в первую очередь. А если бы она была важна для какого-то плана? Об этом ты не подумал, как и над тем, как выглядит со стороны твое пренебрежение моим мнением. — Но она… — уже начал было Рокудо, но остановился. «Хотела забрать тебя у меня» — набатом билось в голове. Но ведь у Марселины бы все равно ничего не вышло, потому что… — Я хоть раз давал тебе повод сомневаться во мне? — Тсуна устало вздохнул. — Нет, — Рокудо отвел взгляд. Чувствовал он себя сейчас довольно паршиво, — Прости. — Мне казалось, что мы уже проясняли тему ревности. — Я стараюсь. Правда, — Мукуро подумалось, как именно звучит это слово «правда» из уст иллюзиониста, особенно после показанной расчлененки. Не очень убедительно, мягко говоря. — Что-то не очень заметно. И да, меняться — это нормально. Не строй из себя… — Тсуна помахал рукой, подбирая слово, — дьявола во плоти. — Оя-оя. Я буду самым послушным мальчиком, Тсунаеши-кун. Только не бросай меня, — Хранитель вцепился пальцами в его пиджак. Страх одиночества все еще жил в нем. Он не очень хорошо представлял, что такое нормальные отношения и часто делал ошибки, на которых впоследствии и учился. Савада это тоже понимал и поэтому довольно быстро прощал Мукуро. Будь Рокудо ребенком — протянул бы мизинчик для примирения. Но он уже большой мальчик, так что протягивает Тсуне уже знакомый черный кожаный ошейник. Который босс застегивает на его шее. Черный цвет контрастирует с бледной кожей, которую оглаживает теплая рука. Мукуро лезет обниматься, на что Тсуна охотно отвечает. И иллюзионист думает, что на этот раз не станет прикрывать ошейник иллюзиями. Пусть другие тоже посмотрят, какой он хороший мальчик. Ну, а пока… — Я так соскучился, — пробормотал иллюзионист и поцеловал Тсуну. И тот ответил на поцелуй, поддевая пальцем ошейник и притягивая Мукуро еще ближе к себе.

***

На ошейнике нет никаких отличительных знаков принадлежности. Но все понимают, кто именно его надел на Рокудо. Фран называет учителя феей собачьего корма, за что огребает. Остальные молча следят за свистопляской Рокудо вокруг босса. Мукуро выставляет аксессуар напоказ и шутит, что попал в сексуальное рабство.

***

— Никакая Правая рука не заменит человеку живого любовника… ку-фу-фу. — Ах ты, гнида! — зажжённые шашки динамита пролетают мимо иллюзиониста.

***

— Хибари-тян, звери вообще-то в отличие от растений не размножаются почкованием — присмотри ты уже себе кого-нибудь. — Забью до смерти.

***

Находящийся в приподнятом настроении иллюзионист набрел на Ямамото. Подумал. «Нет, этот придурок будет ржать тут хлеще всех, даже над собой». Развернулся и пошел сношать мозги любимому боссу.

***

— Сексуальное рабство? — Тсуна смотрел на него как на дебилушку. К непониманию и недоумению во взгляде примешивалось сочувствие. Будто босс сейчас скажет, что он вылечит Мукуро. Или что он его и такого любит. В ответ фыркнули, рассмеялись, весело кивнули и стали раздеваться. Ну что ж. Тсуна не против, если Рокудо и дальше будет создавать хотя бы видимость своего послушания. И ошейник ему вполне к лицу. Однозначно.