Крест правосудия

Меня похитили. На пешеходном переходе. Среди кучи людей! «Ау-у, герои, вы, блять, где?!» — так и хотелось заорать во всю глотку, потому что все только и могли, что пялиться или, наоборот, переводить взгляд от ужасов средь бела дня. — «Чтоб ваших мамочек так похищали после тяжёлого рабочего дня, гниды!» Белый зонт упал прямо в лужу, испачкавшись в конец, а немногочисленные люди поторопились скрыться из нашего поля зрения, скорее всего, побоявшись за свою сохранность. Я знала, что люди ублюдки, но даже не заснять… они же так любят камеры! Это было бы отличным компроматом на суде! Никто из них даже телефон не достал, чтобы позвонить в полицию. Никакой сучёныш и слова не сказал, молча наблюдая за тем, как меня насильно тащат сквозь дождь в чёртову машину. Уже там в нос ударил едкий запах бензина, от которого скрутило горло, голова закружилась, спутывая мысли; я не заметила, с каких именно пор руки сзади стали связаны прочной толстой верёвкой. Тело было грубо скинуто на пустые задние сиденья, я же успела пробежаться глазами по всей машине, но взгляд не зацепился ни за одну постороннюю личную вещь: ни фотографий, ни чего-либо еще. Рот скотчем не заклеили, но стоило помолчать — всё же легко могли убить из-за неповиновения. Я знала, что они были опасны, ощущала каждой частичкой под кожей, это заставляло меня покрыться мурашками и осознать безвыходность ситуации. Но я же тупая стерва. — Куда вы меня тащите?! Отпустите меня немедленно! — взвизгнула я, брыкаясь на месте, пока мне давили на плечи, чтобы усадить. — Вы знаете, что с вами будет, если мои родители об этом узнают? — У меня не было родителей. Лишь сестра. — Да мой папа вам бошки отрубит! Это вам просто так не сойдет! — кричала я, дёргаясь, и удар в голову не угомонил меня. Я в истерике не хотела принимать происходящее. "Похищение" — даже не осознавала смысл слова, не чувствовала его вкус на языке, не могла представить в полной мере, что это такое. Знала о "нём" из всяких бредовых передач и не воспринимала всерьёз никакие последствия. И тогда я потеряла сознание — это стало моей удачей. Проснулась уже лёжа на чём-то мягком. На удивление, пахло мужскими духами, а не сыростью или экскрементами: мало ли, меня не первую похитили. Повязку с глаз убрали, поэтому я смогла увидеть, что находилась на кровати, в самой обычной спальне, которая могла бы быть, да только без окон. И ещё одно но: руки были заключены в наручники, а наручники — прикреплены к прутьям изголовья. Пару раз дёрнувшись, уже осознала, что мне не выбраться. Только с кроватью наперевес или добыв ключи. Серые цвета стен без краски и чего-либо ещё совсем не давили на нервы. Тишину я воспринимала как блаженство и легко ему поддавалась, почему-то не предпринимая попыток убежать. Я хотела побыть хоть когда-то ведомой, даже если такой "игре" не было места в опасной ситуации. Когда Кай зашёл в комнату, поправляя перчатку на левой руке, я не то, чтобы удивилась, а истерично шикнула: — Какого хрена ты делаешь, Чисаки? Совсем уже из ума выжил? Отпусти меня! Это были слова вежливости. Они сами соскочили с языка, и я почувствовала, как дышать стало свободнее. Похитителем оказался Кай, но меня это нисколько не удивило. Стало быть, глубоко в душе я знала, что рано или поздно произойдёт подобное. — Шлюхам слово не давали. — Гробовой голос слишком разнился с тем игривым тоном, с которым он пытался со мной флиртовать, и я дрогнула. Тот и не попытался во вступлении надеть маску, сразу перешёл к кульминации. Стало страшно — не до дрожи колен: я ещё гордо могла вскидывать голову, но мысли стали путаться между собой, причины и следствия переплетались между собой. Я прекращала воспринимать окружающий мир так, как он должен выглядеть — без призмы… чего-то неизвестного, потайного. Кай явно имел дело если не с якудза, так с какой-нибудь опасной группировкой, и занимал там не последнюю должность. Меня похитил Кай. Школьник. Звучало глупо. Зато его лицо по-настоящему пугало. Оно выражало… жажду, и не одну. Он хотел отомстить за все те слова, которые я когда-либо ему говорила — это было очевидно, но было и другое желание, сверкающее в его глазах, находящееся на грани с безумием, и именно оно вызывало во мне животный страх. Я не знала, чего именно он так хотел, но блеск ножа в его руках не говорил ни о чем хорошем. Убить? Пытать? Какой стервой бы я не была, понимала: не выдержу. Я в драках-то не участвовала, однажды пыталась резать себя, но силы духа надавить на нож не хватило. Физическая боль — то, что я не могу контролировать совершенно. Моральная — она была где-то внутри, я могла или разворошить рану, или попытаться ее зашить, по крайней мере, была видимость моего влияния. Физическая боль могла нагрянуть резко, без спроса и не всегда притуплялась таблетками. Я бы была идеальной принцессой на горошине. Мне оставалось только отползти назад и утихнуть, надеясь, что обычное избиение его удовлетворит. Уж его-то я потерпеть смогу… я могу делать что-то за гранью возможного, лишь бы сохранить лицо. Только я должна знать, каким дерьмовым и хрупким человеком я являюсь, и какая гниль скрывается за улыбкой. Кай усмехнулся, увидев реакцию на холодное оружие, и приблизился ко мне. Я вновь дёрнулась в сторону, уткнувшись лопатками о изголовье кровати, даже не холодное — не отвлекает меня от насущных проблем, но впивается маленькими узорами в кожу. Он присел на кровать, отчего та заскрипела, оказавшись панцирной. — Боишься, Мей? — с предвкушением спросил он. Никому из своей школы я не позволяла называть себя по имени. — Что ты хочешь сделать? — задала банальный вопрос я, сдувая прядь волос со своего лица, чтобы отчётливо видеть его реакцию. — Ложь или правду? — Правду, — выбрала я, всеми силами стараясь не показывать, насколько не уверена в своих словах. Может, неизвестность и была бы лучше? — Трахнуть и припугнуть, — отчеканил он, сверкнув глазами. Сложно было не заметить, насколько сильно он сжимает челюсть, а так как он продолжал держать нож в руке — я, широко раскрыв глаза и не скрывая своей паники, смотрела на Кая. — Ну чего ты так испугалась? «И правда, чего же, блять?» — промелькнула злостная мысль. Я читала несколько историй, где на девушку напал насильник, и она, ответив взаимностью, тем самым спаслась. Тот ли это был случай — без понятия, никогда не умела анализировать события, я была скорее по эмоциям людей и тому, как им угодить, но эти люди-то не хотели сделать мне больно! Прикусив губу, опустила кротко взгляд, метаясь, как бы поступить. — Ты это серьёзно? — На полном, — бросил он и продолжил дожидаться неизвестно чего. — Ну, хорошо, — нервно усмехнулась, подняв глаза на Кая, и склонила голову вбок. — Я же шлюха, мне положено трахаться. В моих словах было совершенно точно что-то не так. Они являлись красной тряпкой для быка, только в данной ситуации быком выступал Кай, который сразу же после моих слов бросился на меня, всем весом прижав к кровати. — Стой! — заорала я из последних сил. Мне стало тяжело дышать, но попытка пнуть его коленом в живот окончилась неудачей: я не смогла даже приподнять колени под давлением. Всё произошло как-то резко, поэтому я не заметила, как пальцы холодной шершавой тканью перчаток проскользнули под рубашку, незамедлительно задрали бюстгальтер. Собственный неразборчивый визг оглушил меня, когда я попыталась пнуть ублюдка вновь, но он лишь раздраженно вздохнул и сжал мою шею освободившейся рукой, отчего я не смогла сделать и вдоха. Впервые почувствовала себя настолько униженной и незащищённой: никто до этого не смел так со мной обращаться. Я прерывала все попытки ворваться в личное пространство, умела вовремя сбежать, надавить на нужное, но здесь… ничего не помогло. Пока я не успокоилась, Кай не переставал меня душить, расстёгивая пуговицы на моей рубашке, чтобы оголить грудь. — Ну и корова, — ухмыльнулся тот и сжал её рукой. Это не сопроводилось моим наслаждением или возбуждением, наоборот, я прикусила язык от нарастающей отвратной боли — моя грудь была как раз очень чувствительной из-за дня цикла. Тем более он это сделал в перчатках с довольно жёсткой тканью. «Корова» — после таких слов обычно человек получал своё персональное наказание от меня, будь то травля или словесное унижение. Сейчас я ничего из этого не могла сделать физически. Кай давил на меня своим присутствием, своими хаотичными действиями, безумными жёлтыми глазами. Его зрачки то расширялись до огромных размеров, делая его похожим на наркомана, то сужались до маленькой, почти незаметной точки — он был не в себе. Я уверена. Нож лежал в нескольких сантиметрах от моего живота, ещё чуть-чуть, одно неверное движение — и острие коснулось бы кожи. Этого я боялась панически, хотя от прикосновения осталась бы максимум тонкая, неглубокая царапина. Кай не ответственен за свои действия. Что-то бьёт по его голове, не давая собраться сознанию в кучку — он как голодающий долгое время хищник, сходящий с ума от встретившейся ему жертвы. Я поняла, что на этом всё не остановится. Он продолжит, он закончит дело, втопчет меня в грязь. И я впервые пожалела, что так и не потрахалась с бывшим, который так настаивал на сексе, а я отказывала раз за разом - меня совершенно не интересовал секс. Фригидная я или ещё какая — без разницы, но лучше бы через силу занялась с ним любовью, чем отдала бы сейчас Каю… а что ему отдавать? Свой первый раз? Хрен ему! Как-то наткнулась на статью, что, на самом деле, девственность даже гинеколог не может определить. И я подумала: пусть Кай думает, что он у меня очередной. Лишь бы не перешёл к пыткам. Он вновь смял мою грудь, вынудил почувствовать боль, и я неосознанно поморщилась. Как девушки в порно испытывают наслаждение от такого ужаса? Другой рукой он провёл совсем не свойственными маньякам, якудза и вообще парням тонкими пальцами по животу, доходя до лобка. Это лёгкое прикосновение через перчатки вскружило вихрем эмоции: страх перемешался со злорадством, гордость — с повиновением. Это сбивало меня с пути — какое чувство было сильнее? Всё, что я смогла в тот момент осознать — «Мне мерзко. Я хочу тошнить. Я хочу обблевать твоё аристократическое лицо». Я пыталась взять себя в руки: смотрела ему прямо в глаза, не волнуясь, что он может в них увидеть. Все говорили о том, что по моему взгляду почти ничего нельзя узнать. Многие пугались от того, насколько он временами был безэмоциональным или же острым — я шутила в ответ едко, чёрным юмором про стеклянные глаза. Что-то тот в них всё же увидел. Взял мои плечи в ладони, до хруста их прижал к жесткому матрасу и прикоснулся лбом к моему лбу. Начал вглядываться в глаза внимательно, не без животной эмоции глубоко в зрачках — его ресницы еле подрагивали от возбуждения, и необязательно сексуального. Я одновременно и питала надежду на то, что он меня просто «трахнет», и старалась настроиться на то, что могу отсюда живой не выбраться. Не стоило мне ранее читать роман «Милые кости». Расчленит меня? А успеет ли? Вдруг кто-то всё же видел похищение… Я не прерывала долгий напряжённый зрительный контакт, несмотря на фантомные ощущения разрывающей плоть и кишки острейшей стали. Несмотря на ярчайшие образы того, как мне отрезают руки, ноги, язык — последнее особенно сильно ощутилось мною, оставляя металлическо-ужасный вкус во рту. На секунду тело онемело, будто его уже не существовало одним целым куском — уже разорвали на мелкие кусочки, подали на блюдечке какому-нибудь каннибалу или сожгли, перемешав с мусором, посчитав, что там мне и место. Пылающий огонь сжигал кожу заживо, хотя сейчас единственной вещью, в которой утопало тело, был теплый воздух, иногда прерываемый чуть прохладным сквозняком. Руки уже затекли в неудобной позе, но я не позволила себе выразить недовольство даже в мыслях. — О чём ты думаешь? — первым не выдержал Кай, скользнул ладонью по плечам, шее и остановился на щеке. «Это романтический жест» — подумала бы какая-то девчонка. Я видела в этом только нарастающую угрозу, от которой не скрыться. Он специально провёл ласково по шее, едва ли коснулся её — показал, насколько сейчас тот любезен со мной. Мог бы уже давно задушить, отбить почки, коленом дать под дых — но ничего из этого не сделал. Любезен. Ебучий джентльмен. — Об энергетике. Кай взглянул на меня с немым вопросом на лице. — Думаю я сейчас, блять, об энергетике, — процедила я сквозь зубы, глядя на того исподлобья. — Ну тот, из рекламы новой. На канале «Токио-два». «Вкусный, наверное», — вот о чём думаю. Хотела сегодня его купить, но… — выразительно посмотрела на того не без усмешки. — Маршрут сбил кое-кто. Вместо ответа он расстегнул ремень на штанах, только вот в глазах его видела я раздражение — он бесился с ответа, с иронии, на которую я пока способна. Думает, что я буду перед ним ползти на коленях и умолять о пощаде? Пусть руки развяжет для начала, все запястья себе натерла в кровь — чувствую, как она течет по руке. Кай это тоже заметил и небрежно вытер каплю, оставив алый след на своих перчатках. Впервые в жизни увидела их грязными — он же так следит за их чистотой! Он и правда с катушек слетел, раз наплевал на свои традиции. Уже жалеет: перевел взгляд с моего лица на руки, вглядываясь в кровавые разводы на белой ткани. Замер, словно от шока, по крайней мере, на лице у него эмоции были непонятные. — Ну так… что? — не выдержала я такой паузы. — Продолжишь? Ожидание — худшее, что могло бы быть в моей ситуации. Лучше столкнуться со всем сразу, а не трепать себе нервы неизвестностью. — Тебе не больно? — без всякой заботы уточнил он и скользнул рукой по моим бедрам — вытер об них кровь, мудак. Чего он добивается? Истерики? Того, что мне больно? Бесит! Сразу нельзя приступить к мукам? — Больно, а как же ещё? — наш диалог состоит из встречных вопросов. Никто из нас не отвечает достаточно объемно на вопрос и приступает к следующему. — Я рад, — он закончил эту череду. Ширинка в этот момент прозвучала слишком скверно. Я просто не хотела ничего видеть. Зажмуриться, не смотреть на что-то неположенное — вот, что стало истинным желанием. Сознание заставляло меня держать глаза открытыми, вглядываться в лицо Кая и не упускать ни единой проскользнувшей эмоции. «Я смогу провернуть всё в свою пользу», — твердила самой себе. — «Он пожалеет о том, что сделает». Он не сломает меня. Я останусь живой, буду веселиться, по-настоящему, блять, веселиться, а не фальшиво хихикать от несмешных шуток какой-то суки — я даже найду настоящих друзей, чтобы этот ублюдок, Кай, смог увидеть: для меня этот день был ничем. Глубокий вдох — короткий выдох. Разминаю пальцы, чтобы не пришлось их ампутировать. Без рук точно не получится показаться сильной и невъебической. Только вот мои движения ещё больше царапают и так посиневшие запястья. Ничего страшного, главное — выбраться целой. Возвращаю ему такую же хищническую улыбку, отдающую безумием — ему не нравится и он берет меня за челюсть, вынуждая закрыть рот. Я никак на это не реагирую, давлю смешок только: он обиделся из-за того, что девушка улыбается! Какое же у него, оказывается, обнищавшее эго, ну надо же! Я углубляюсь в ощущения, когда тот начинает снимать с меня трусы: школьная юбка шуршит громче, чем его дыхание, а хлопковая ткань сползает всё ниже и ниже, впиваясь сначала в бёдра, позже — в колени, голени, и, в конце концов, пятки. Он специально натягивает их, чтобы я не терялась в себе, внимательно следила за происходящим. И тот добивается своего: я как никогда прежде ощущаю прикосновения, звуки и два ярких жёлтых пятна перед собой — в глазах всё расплывается от накатившего слишком поздно адреналина. Я начинаю понимать весь пиздец ситуации лишь сейчас. Без нижнего белья, с открытой душой и неизвестным будущим. Нет моих желаний. Нет свободы. Нет счастья. Только моё тело и Кай. Помещение даже не веет прохладой, отходит на задний план куда-то далеко — становится невидимым, словно нас окружает вакуум. Или… нет, комната всё же есть: стараюсь сосредоточиться на потолке, но не свожу взгляда с тонких черт зверя. То смотрю сквозь него, представляя идеально черный потолок, то смотрю насквозь, видя своими глазами всё его нутро. Он не жалеет о том, что делает — ну конечно, мстит такой стерве-то, — наслаждается тем, что иногда в моей мимике, уже разбитой, как хрусталь, просвечивает страх. Он нависает надо мной комком жути, и я следую ему. Дрожу всё больше с каждой секундой, потому что ситуация вгоняет меня в ступор, шок и отвращение. Его пальцы, тканевые ебучие пальцы, обхватывают мои жирные бедра крепко и основательно. Ну чего ты медлишь? Даже эрекции нет на такую, как я? Была бы рада. Нет. В следующую же секунду я чувствую, как меня разрывают внутрь. Горячо: чувствую несуществующие ожоги. Больно, будто растягивают и так рваные мышцы. Противная сухость портит ещё больше ситуацию, затормаживает его резкие движения, я могу прочувствовать каждой клеточкой его пульсирующее присутствие и жалею, что у вагины нет зубов. Лучше бы вместо бесполезной причуды предчувствия погоды я могла кусать половыми органами — тогда бы всё прошло иначе. Тогда бы я дьявольски ухмылялась, а Кай бы мычал и проливал раскаленные слезы по полыхающим щекам, а не я! Тогда бы он чувствовал унижение и ненависть, а не я! — Так ты девственница? — удивился он. Не наигранно, так, как и должно быть во время случайного жаркого секса с незнакомкой в клубе. Или в сопливых романах про властного героя и девушку. Достаточно, чтобы той было шестнадцать и больше, тогда-то и можно начать в недоумении поднимать брови. «Имбицил», — ухмыляюсь про себя я сквозь боль и унижение. — «Насколько надо не знать женскую анатомию?» Открыв свои влажные глаза, со злобой взглянула на него и выдохнула: — Нет, блять. Нет. Какая ему вообще разница, девственница ли я? Или он из тех парней, которые кайфуют от того, что девушка неопытна в этом плане и получает боль во время секса, когда, по идее, она должна получать удовольствие? Таких девушек называют чем-то вроде «чистых» и «невинных», превозносят их до небес, а на любых других весят ярлык «шмара». Я совершенно не заинтересована в сексе — получается, я чистая и невинная? Несмотря на годы манипуляций людьми, несмотря на лицемерие и прочую херню? Несмотря на то, что пару раз я была причиной издевательств? Подо мною становится влажно, но не от смазки. Кровь. «Нет, уже не чистая и невинная. Ну и слава Богу», — замечаю я с облегчением. — Насухую, — скриплю зубами. — …больно. Слишком… Кай назло ускоряет темп, кажется, входя глубже и глубже — от разрывающей боли внизу живота я не могу толком разобраться в ощущениях. Что, где, когда? Понимаю лишь то, что становится невыносимо терпеть, резь только усиливается, а я невольно вскрикиваю. — …резко, — хриплю после собственных громких криков. — Смазку бы купил, что ли, — со всхлипами. Он берет меня за подбородок, поднимая выше, к потолку, — я не возражаю и поднимаю глаза вверх, на тёмный-тёмный потолок с незаметными разводами. Его пальцы на моём лице усиливают хватку, добираясь до костей, я мычу — не могу открыть рот. — И правда, — его равнодушный голос режет слух. — Стоило так сделать. Я не смотрю на него, не хочу, не вижу смысла. «Поскорее бы все кончилось», — цепляюсь за эту мысль и скрещиваю ноги за его спиной, чтобы избавиться от чересчур резких движений. — Тебе совсем не нравится, — тот выносит вердикт, отпуская мою голову, и убирает несколько прядей, упавших мне на лицо. — Жаль, — с удовольствием произносит и не останавливается ни на секунду. Хоть молчит, а не стонет или пыхтит — в этом случае я бы уже с ума сошла. Ненавижу стоны, они звучат слишком грязно. Мне не становится легче, я просто привыкаю к боли. Пытаюсь подумать о чем-то эротическом, лишь бы расслабиться, но как это сделаешь, если тебя никогда не интересовал секс? Если любые фантазии тебя не заводили? Приходится терпеть, отвлекаться мыслями на что-то постороннее — еда, школа, хобби, семья. Интересно, Рея сходила сегодня на свидание со спортсменом из другой школы? Нет, мне это неинтересно. Нужно подумать о чём-то другом. А! Джоэл выжил после той стычки с бандитами из университета? Я не играла дальше — дела были, поэтому отложила игру на сегодня, но, видимо, и на этот раз не получится глянуть. Ну, чисто по логике — вряд ли не умер, но по логике и он один не смог бы уложить под сто охотников, когда под боком обуза-подросток. Сестра обещала этим вечером приготовить свой охрененный мисо-суп. Поскорее бы вернуться домой, хочу его есть и ни о чём постороннем не думать. Через две недели экзамены. Надо бы пробежаться глазами по конспектам, всё же… Наверное, надо стремиться к первому месту, а не довольствоваться десятым. Да… Может быть. Никому не показалось странным, что я не заходила в социальные сети больше часу? Ха-ха, смешно. Идиотские мысли — они нихуя не отвлекают! Мне всё ещё больно и стыдно, рыдать не хочется, хочется Кая убить. Самой бы живой отсюда выбраться — уже будет благословение, но всё-таки, может, как-то я смогу это сделать?.. Посадить его не получится, я сама прекрасно понимаю, какие у него могут быть связи — а с ними я заявлением могу себе самой жизнь подпортить. Кай начинает возиться с наручниками, замерев на месте, из-за чего боль внутри чуть утихает — никто раны не тревожит почти. — Будешь пытаться убежать — воткну нож в матку. В матку. Блять. В матку! Пытаюсь избавиться от изображений в своей голове, где тот вонзил мне острие прямо в живот. Нож разорвёт живые ткани на своём пути, порвёт мышцы, органы… Я наверняка буду кричать от боли… Блеск стального ножа у наших тел угнетает меня еще больше. По телу пробегают мурашки, пока кровь отливает от лица, сосредотачиваясь на кончиках пальцев, а внутренности сжимаются от страха. Кай резко выдыхает, положив руку мне на бедро, и приближается к лицу. «Он меня поцелует!» — с омерзением морщусь я и отворачиваюсь, но он лишь утыкается лбом в подушку, в пару сантиметрах от моей головы. Тот и не планировал разводить здесь нежности. — Расслабься, — глухо произносит он, двигая бедрами — чувствую, как он пытается во мне двигаться, но я оказываюсь слишком зажата: сердце не может остановиться от страха. Нож! Пиздец! Он меня прикончит! Сначала мучительные пытки — вырывание ногтей, зубов, языка, прижигание кожи, что-то с глазами моими сделает наверняка, а уже потом — смерть от травматического шока. — Расслабься! — уже слышится угроза. Он злится сильнее с каждой секундой. Нож всё ещё лежит рядом с моим торсом. Звон наручников — и руки свободны. Прижимаю их к себе, протирая посиневшие окровавленные запястья, и пытаюсь успокоиться — исключительно ради своей жизни, а не удовольствия этого ублюдка. Деревянные плечи ноют после долгой неудобной позы руками вверх, где-то мышцы даже защемило. Я неуклюже отвожу плечи назад с громким хрустом и, кажется, расслабляюсь: Кай смог двигаться, как ни в чём ни бывало. По-хорошему мне бы начать делать вид, что наслаждаюсь процессом, даже если всё в точности наоборот. Но я не знаю как. Качаю бедрами навстречу, сжимая зубы, — лишь сильнее начинаю ощущать тянущуюся, разрывающую боль внизу. Терпеть. Надо терпеть. Не могу видеть его глаза, они убивают меня изнутри, прожигают на органах клеймо «слабачка и шлюха». От лица Кая напротив моего сбивается дыхание и начинают гореть щёки, лоб, глаза от нарастающей паники и волнения. Хоть слёзы не текут. Я решаю положить руки на его плечи — он до сих пор в рубашке, мне не надо касаться голой кожи. Зато он этот жест воспринимает по-своему и снова кладет руку мне на грудь, на удивление — не сжимает её, а гладит кожу, добирается то до живота, то до шеи, сам двигается плавнее. Теперь я могу спокойно уйти в себя, не углубляясь в ощущения, по неведомой мне инерции двигаться, чтобы показаться активной, и всё. В голове — чернота. Не хочу конца. Я сильная. Но я устала.

***

— Вставай уже! — опасно зашипел кто-то, схватив меня обеими руками за лицо. Запахло едким одеколоном и противным запахом — смазкой, кровью и просто телами. Пару раз зажмурила глаза перед тем, как их открыть, и уставилась на непроницательное лицо Кая. Внизу живота всё щипало и жгло. Вспомнила, где нахожусь. — Ты… всё? — глупо спросила я, не ощутив его члена внутри себя. А может у меня просто чувствительность пропала из-за изнасилования? Забавно. Он даже не ответил на вопрос — взглянул на лицо и отсел от меня. Скри-ип — он отодвинулся к краю. Скрип — встал с кровати. Спиной ко мне. Нож рядом. Глупость… Он весь напрягся — по плечам и шее видно. Он готов к такому исходу событий, видимо, чтобы… чтобы что? Убить меня со спокойной душой? «Ты меня попыталась убить — получай в матку ножом». Блять! Ну уж нет, пусть подавится своим… Почему нож настолько близко? Почему он так блестит? Ебучий нож! Пнула его ногой подальше от меня — скрип. Скрип-скрип… Такой звук издавала кровать, когда Кай нависал надо мной. Такими звуками она смеялась надо мной, когда я плакала от унижения и боли. — Тебе понравилось? — он усмехнулся с издевкой: знал и так ответ. Видел кровь, видел слёзы, видел, в конце концов, мои глаза. Послышался звук пряжки — тот застегнул ремень на штанах. Продолжения не планировалось. Я откашлялась, прежде, чем ответить: — Если честно… — Проскользила пальцами рук по смятой простыни. Влажная, противная, со складками. Мерзость. — Да, — с улыбкой выдохнула и закрыла глаза. Захотелось похохотать на славу, откинуться на спину, смеяться и смеяться, пока не отсмею своё — веселье на грани с безумием начало захватывать меня. Как тебе такой поворот, а, Кай? — Вот оно как, — больше для себя произнес и соизволил повернуться ко мне, смотря сверху вниз, как на крысу. «Ты меня не попыталась пырнуть ножом, ого!» — небось так думаешь, да? Обломись, я добьюсь твоей смерти другим способом. Более… деликатным и изощренным. Ты станешь умолять о своей смерти, лишь бы избавиться от тягот жизни. Ха-ха, мне даже от таких фантазий хочется залиться сумасшедшим смехом — это же так забавно и приятно! Твоя рожа, не властная, а молящая о пощаде — отчаянная и горькая — я хочу это увидеть! Ради такого зрелища я вытерплю всё, что угодно, ублюдина. — Мне самой стыдно в этом признаваться, — тихо сказала я. — Но так и есть. Мне понравилось. — Пуговицы рубашки казались мне громоздкими, скользкими и холодными, как лёд. Сложно было их вдеть в тесную прорезь, ещё и жечь до ужаса начинало на коже живота, ближе к ребрам. Сильно. Тело и так ломило после «охренительного» вечера, а про половые органы я так вообще молчу — боюсь представить, что будет, когда пойду в душ. — Мне тоже понравилось, — зачем-то ответил он — я не спрашивала, гандон. — Только думал, что ты будешь уже. — После этих слов он недовольно дёрнул плечом, как при нервном тике. Ёбнутый — добавить нечего. — Я и без тебя знаю, какая у меня вагина, — фыркнула наигранно я. — Не ты первый о ней говоришь, — подмигнула, хотя весь завтрак рвался наружу. Раньше меня секс вообще не интересовал, а теперь, видимо, буду его ненавидеть — какой же он противный и хуевый. Что находят в этом пубертатные подростки? — Тебя отведут домой, если выйдешь из этой комнаты, — напоследок «обрадовал» он и хлопнул дверью. Скрылся из поля зрения. Я тут же плюхнулась спиной на кровать, разложив руки в противоположные стороны. В мыслях было сразу и всё, и ничего. «Утро вечера мудренее», — прикусила губу обеспокоенно и неосознанно погладила жгучее место живота. — Завтра снова будет гроза, — вслух сказала, причудой ощутив это. Я жива — это замечательно. Меня не расчленили, я попаду домой. Новости — заебись, но это не облегчает мою ненависть к Каю. Ненависть? Нет, желание жестокой мести с кровопролитием, даже если это обойдется мне собственной смертью. Или… лучше оставить себя в живых? Чтобы тот варился в котле в аду ещё долго один до самой моей кончины. Он сам виноват, что посмел пойти на такой отчаянный шаг, никто ему не запрещал держать член в штанах. Раз уж так хотел трахнуть — вызвал бы проституток, с моим типом внешности он бы легко смог найти подобную. Хочет криков и слез? Ну попросил бы её поплакать, они это, наверное, умеют делать. Немного захныкала. Рыдать не буду, но попустить слезы — да, пожалуй, это мне сейчас и нужно, чтобы избавиться от всей этой черни в грудной клетке. Считаю у себя в голове — «раз-два-три», чтобы держать дыхание ровным, и не понимаю, чем заслужила подобное. Мою личность истоптали. Даже если у меня её нет. Кладу ладонь на горящее очертаниями место живота — стало совсем нестерпимо. Когда оно начало гореть? Плач быстро стихает — я начинаю пялиться испуганными глазами в потолок. «Мне понравилось», — не тогда? Я ведь тогда напрямую соврала Каю? Сказала, что мне понравилось изнасилование… Нет-нет, как это произошло? Каким образом Вселенная допустила это? «Это же не то, о чём я думаю, да?» — истерически спрашиваю саму себя, второпях задирая рубашку до груди. — Тату?.. Крест. — Мне же могли сделать тату, да? — проговариваю вслух с тяжестью — каждый вдох давался с большим трудом. Воображаемый молоток стучится о голову, прямо в центр макушки, делая мне больно — я дёргаю головой, пытаюсь избавиться от навязчивых идей, начинаю царапать неизвестно откуда взявшийся на теле крест, налитый чёрной краской. — Когда я была в отключке… вот и… сделали… — бормочу каждую фразу, чтобы убедить саму себя в чуши. — Нет, я… или… вчера же выпила, проспорила и… — Бред. Я одевалась сегодня утром в школу и не раз смотрела в зеркало в нижнем белье. Я соврала Каю. На теле появилась метка. Всё говорит о том, что он — моя родственная душа. Отрицать это… нет, это же пиздец! Кто будет насиловать своего соулмейта, хоть ты об этом и не знаешь? Он же… Как? Как это, сука, произошло и почему подобное дерьмо произошло именно со мной? Знаешь что, Вселенная: пошла ты нахуй со своими соулмейтами! Знаешь что, социум с распиаренным счастьем соулмейтов: пошла ты нахуй со своими соулмейтами! Чёрт, чёрт, блять! Крест. Как на моей жизни, так и на психике. Зато я могу это использовать в свою пользу… Верно. А если полюблю его, не дай Бог, но с извращенными понятиями родственных душ вполне такое может быть — убью себя. Но перед этим заставлю Кая полюбить меня, сделаю так, чтобы тот вскоре в любом случае сдох. Не сохраню ему жизнь ни в каком раскладе, он этого не заслужил. Он не заслужил того, чтобы быть моим соулмейтом. Он поплатится не только за разбитую гордость, но и за испорченную жизнь. Мы никогда не будем жить счастливо.