Хороший человек

В полупустом вагоне было так жарко, что не справлялся кондиционер. За окном проносились тени, двери служебных будок. Когда Сергей был ребёнком, любил залезать на сидение и прикладывать ладони к стеклу. За ним, в темноте, среди железных труб и решёток, он представлял дьявольских существ и, как бы глупо не звучало, динозавров. Стыдно вспоминать, но о динозаврах Серёжа рассказывал и другим детям. Он был хорошим рассказчиком, пусть и непопулярным. Слухи разносились быстро, и миф о монстрах в метро быстро ушел в люди. Именно на то время пришлись страшные истории об огромных крысах, мутациях, людях, переборщивших с чипами и сошедших с ума. Потому Серёже верили легко, и его маленькая глупая история ненавязчиво запряталась среди других. — Вам стоит подумать о дочери. Сергей поморщился и опустил голову. Спрятался от яркого света. Лампы светили слишком ярко, а текст на красном табло менялся слишком быстро. — Я уже думал. — Незаметно. Увлечение Али чипами не приведёт к положительному результату. Губы Сергея дёрнулись в неловкой улыбке. — Я знаю. — Вас это не беспокоит? — По всяким химическим реакциям в моей голове не определишь? С.Э.М. поморщился, если бы мог поморщиться. В ответе не было смысла, но Сергей прав. Следить за состоятнием его тела — простая работа. Мозг — компьютер, и найти в командной таблице строку, отвечающую за химические реакции — пустяковое дело. — Норадреналин. — Норадреналин, — повторил Сергей тихо и прикрыл глаза, улыбнувшись. — Я не знаю, что это такое. — А я не знаю, как вы ощущаете страх. Поэтому, как мы и договорились: говорите со мной на одном языке. — Слушай… я и так разговариваю сам с собой посреди метро. С.Э.М. ненадолго замолчал. — В таком случае, расскажите себе, как вы ощущаете страх. Сергей пожал плечами. У него не хватит слов описать страх. Нельзя сесть и рассказать о нём просто так. Если подумать, С.Э.М. знал о страхе больше, чем любой человек, ибо разбирался в химии и биологии. С другой стороны, он знал так много, что воспринимал человека, как лабораторную крысу. Эта участь постигала всех профессионалов своего дела. Смотреть на явление или существо, проявляя сочувствие, быть опьянённым эмпатией — ошибка каждой профессии. Даже для официанта. Дрожащими руками кофе в кружку не перелить. Дрожащим голосом в бой солдат не направить. — Страх — это восторг, но наоборот, — задумчиво произнёс С.Э.М. Сергей лишь усмехнулся в ответ. — Не нужно смеяться. Я отвечаю на вопрос, ответ на который ждал от вас. — Ну, не могу я объяснить. Я не писатель. — Да… в литературе случилась бы катастрофа, если бы вы стали писателем. — С чего это? — Поверьте, если бы вы написали книгу, это было бы худшее зрелище на свете. Могу сказать, что книга с вашим участием не принесла бы автору ни копейки. Ваша судьба — судьба обычного человека в условиях обычного мира с наигранной необычностью. Что в вашей судьбе нового? Вас спасает исключительно то, что вы находитесь на своём месте. Месте, которое не смог бы занять никто другой. Сергей фыркнул. — Ну и ладно. Ненавижу, когда меня описывают. Как под микроскопом будто. Я себя тараканом чувствую. — Тараканов в литературном тексте не описывают. — А тараканьи проблемы — да. С.Э.М. замолчал, не зная, поражён невероятной мыслью или невероятной глупостью. — Мы начали с вас, как с автора, а не литературного персонажа. — Разница небольшая. — Вероятно. Впрочем, если бы вы были автором и описали меня, мои рассуждения не выдержал бы ни один читатель. В некоторой степени мои позиции инновационны. — У меня отец также ворчал. Так себе инновации. С.Э.М. не сдержался от попытки съязвить. — И его вы описали бы, как таракана. Сергей раздражённо фыркнул. — Сказал тот, кому разрешили читать только сказки. — Сказки — это интересно. — Да-да… прочитаю тебе что-нибудь позже. У меня есть одна любимая сказка. С.Э.М., предчувствуя подвох, промолчал, но Сергея это не проняло. — Сказка о Курочке Рябе. — К вашему сведению, в этом произведении все умерли. Брови Сергея приподнялись, он глубоко вдохнул и едва не подавился воздухом. Как можно быть таким занудой? Он отвернулся, словно мог видеть С.Э.М.а, но, поняв, что от пустоты не спрятаться, вымученно вздохнул. — Если вам скучно, я могу кое-что показать. Сергей потёр переносицу. Скучающе осмотрелся. Не было ничего, что мог бы показать С.Э.М. Его явно не интересовал ни мужчина в странной шляпе, ни сменяющиеся кадры агитационной голограммы. Голограммная женщина ходила по вагону и рассказывала об ужасах избирательной кампании. Белый пиджак лежал на её плечах, синее удостоверение свисало на помятой ленте. При взгляде на неё невольно создавалось впечатление борьбы власти против власти. Было в ней что-то подозрительно противное. Или из-за предчувствия подвоха, или из-за того, что уже года два эту женщину вживую не видел никто. — Смотрите, — произнёс С.Э.М, — я называл человеческий организм механизмом. Таким же, как мотоцикл. Однако я не могу управлять каждым механизмом здесь. Мне нужен ключ. — Ключ?.. — Прибор, присоединённый к человеческому мозгу. Как у вас. Вагон потускнел. На мгновение Сергею показалось, словно он едет в другом поезде. Пространство между сидениями по обе стороны казалось пропастью. По рукам пробежал холод, и Сергей сжался. Никто не смотрел на него, но смотрели все. Шум усилился. Тени мелькали среди редкого света. Было тихо и громко разом, и Сергей не сразу осознал, что слышит каждый звук: шорох, щелчок, лязг металла и гул колёс. Каждый, кроме человеческого голоса. Вагон затих, одновременно с тем дрожа. Он вздрогнул. Человек в чёрном костюме неспешно шёл по вагону. Ни одна лампа, ни один отблеск не освещал его. За С.Э.М.ом не ползла тень, он выделялся среди людей неестественной чёткостью. Словно линия карандаша среди акварельных красок. Сергей дрогнул. Не выдержав взгляда, он закрыл глаза. — Я испугал вас. С закрытыми глазами темно и спокойно. Без света безопасно, как под одеялом ночью. Желание поднять взгляд гасло с каждым мгновением, но голос С.Э.М.а вынуждал посмотреть. Сердце било о грудь, голова гудела, капля пота пробежала по виску. Сергей вдохнул с трудом, мелкая дрожь не оставляла его, холод прошёл по рукам, мурашки показались острыми лезвиями. — Да, — пауза перед ответом была слишком долгой, потому ответила за него. — Ты меня напугал. — Я лишь решил сообщить, что накопил достаточно энергии для взаимодействия с вами. Также я знал, что вы будете напуганы. — И зачем тогда… С.Э.М. двинул губами. Отдалённо это напоминало улыбку. — Дружеская шутка. Они переглянулись. — Теперь вам не скучно? Сергей неловко рассмеялся и потёр лоб ладонью. — Да. Это… всё? Больше ничего показать не хочешь? — Да. Они ненадолго затихли. — Ещё одна дружеская шутка. Как я упоминал ранее, человеческий мозг контролируется удаленно. Вы можете делать это с моей помощью, но не для причинения вреда другим. — Думаешь, возможно причинить вред вот так? — Вы недооцениваете людей. — Уверен? — Более чем. Я лишь хочу предложить вам, — С.Э.М. наклонился и указал на человека напротив. Он мог показаться Сергею знакомым, если бы движение, которое сделал С.Э.М., не на напомнило ему Сашу. Мысль быстра вышла из головы, но от нее все равно стало немного страшно. — Я могу показать вам воспоминания этого человека. Этого и многих других. Вы — не единственный с чипом здесь. Сергей приоткрыл рот. — Это не значит, что каждый обладатель чипа имеет дело с моим аналогом. На данный момент вы — единственный носитель С.Э.М.а моей версии. Сергей замешкался, но неуверенно кивнул. — Ладно. Значит, могу посмотреть, что захочу? — Всё, что захотите. — А что взамен? — Компенсация. С.Э.М. остановился у человека напротив и прикоснулся к его голове.

***

Красные лучи падали на поднос. Пахло лимоном и чаем, и солнце, круглое и огромное, отражалось в кружке. Цифры на часах сменились с 7:59 на 8:00, и Сергей лениво улыбнулся, потирая лоб. Он был одним из немногих, кому разрешалось завтракать перед работой. В белом помещении с такими же белыми столами и стульями было пусто. Лишь у выхода неловко топтались стажёры. Они появлялись здесь каждую неделю. Иногда новые, иногда старые лица, и эта торопливость, неуверенность, раздражала. Сергей опустил взгляд в кружку, переглянулся с усталым человеком в отражении. Чай разошёлся небольшими волнами, когда неизвестный подошёл к столу. Сергей лениво поднял взгляд. — Вы здесь давно работаете?.. — Вроде того, — он неловко улыбнулся. Раннее утро — не лучшее время для разговора, но стоило ответить из вежливости. Сергей глубоко вдохнул и осмотрел собеседника с ног до головы. Одежда, кажется, стажерская. — А тебе сюда можно? — Нет, если честно… Я просто хотел спросить, ну, хорошо платят? И вообще, как здесь? — Да нормально, вроде. Они ненадолго замолчали. — Уверен, что нужно это у меня спрашивать? — А у кого ещё?.. — Здесь куча людей, — Сергей приподнял руку, но тут же опустил, не желая показывать пустые столы, — …в здании, я имею в виду. — Да, я понимаю! Но на моём этаже одни стажёры. — Потому что так и должно быть. У каждого свой этаж. — Я же не могу у стажёров спрашивать, как здесь работается? Им это знать откуда? — Поработай и сам себя спроси. Стажёр усмехнулся и помотал головой. — За неделю ничего не пойму. Сергей поправил галстук. Он любил есть в одиночестве. — Ты на стажёрстве здесь в первый раз? — Ага. А кто-то по два раза ходит? Сергей пожал плечами. — Некоторые по четыре. Одних не берут, другим просто нравится еда здесь или лёгкая работа. А начальству это только в радость. Можно платить за стажёрство в два раза меньше. — Не верю. Проще устроиться на постоянке. — Ну-ну. Если устроишься, так просто отсюда не уйти. — Уходить из [10-19-17-29-20-21-6-14-29-11]? Шутишь? Сам-то зачем устроился тогда? — А я в любое время уйти могу. У меня, по крайней мере, связи.

***

Сергей приоткрыл глаза. Свет уныло ложился на пол, люди дремали на местах и стоя. Тишина перебивалась голосом диктора. На голову давила усталость. Воздух рассеивался в лёгких, плавно скатывался по горлу, словно лекарство. Тело размякло, тепло охватило грудь, начало клонить в сон. Прошлое место работы… должно быть, Сергей должен его помнить. Он неплохо помнил чай, виды на просторную столовую с ализариновым светом. Верее, «столовой» он называл это место по привычке. В округах Москвы, на станциях, отдалённых от центра, обедать приходилось или за рабочим столом, или на первом этаже. Каждый «первый этаж» выглядел отвратительно, но терпимо. Именно из-за этого его и назвали «столовая». «Столовая» такая же, как представляют себе школьники или студенты. Но это место… Сергей потёр переносицу. Воспоминания о старой работе и стажерах ощущались как рассыпанные листы бумаги. Неужели работать там было настолько солидно? Начальство позволило себе сделать кафе для персонала, которое работало не по расписанию. Вход в которое многим был запрещён. Улыбка подёрнула уголки губ. Он и впрямь был хорошим работником. Но работником где? Слабость усилилась. Казалось, кровь в висках медленно закипала. Голова потяжелела, и шея опустилась, не выдерживая вес. Сергей приоткрыл рот. Тепло сменилось жаром. Вдохи вползали в горло, забивали глотку, словно куски мокрой горячей ткани. — С.Э.М? — Да? — Это же… не моё воспоминание. — А должно быть ваше? — Нет. Но этот человек… — он хрипло вдохнул и придержался за поручень, — видел меня тогда? — Да. — И он в одном вагоне со мной сейчас? — Как видите. Сергей поднял взгляд. Веки были тяжелыми, темнота наплывала, давила, затягивала. Человек, сидевший напротив, покачнулся, и в его глазах показалось знакомое чувство, знакомая слабость, которую тот поспешил спрятать. — Почему ты решил это мне показать? — неожиданно проговорил Сергей. — Вы уже слышали мой ответ. — Нет. Это не просто так. Ты не умеешь делать что-то, потому что тебе скучно. С.Э.М. вздохнул. — Понимаете, есть события, которые я должен начать, чтобы прийти к результату. — Результату?.. — Если бы я спросил: «готовы ли вы согласиться на любые действия с моей стороны, зная, что я уверен в положительном результате», что бы вы ответили? — Смотря, что за «положительный результат». — Положительный для вас и вашей жены. Сергей глубоко вдохнул и опустил голову. — Тогда… «да». Наверное. — Это ответ на Ваш вопрос.

***

Сонливость усилилась. Сергей приложил ладонь ко лбу. Вдыхать было больно, будто в горле были иглы. Сквозь силу поднялись тяжёлые руки. Шея казалась тонкой спичкой, а голова — переполненным сосудом, который вот-вот должен разбиться. — Что вы чувствуете? — Страх. Но мне спокойно. — Значит, отчаяние. Фраза не была похожа на вопрос, потому оставалось лишь согласиться. Когда С.Э.М. остановился рядом с другим незнакомцем, в голове Сергея промелькнула мысль, что он выбирает их не случайно. И, возможно, хочет прояснить что-то, что не может произнести вслух. Вагон покачнулся, громкоговоритель выдал название станции, и поезд остановился. Открылись дверцы. На станции вышли пятеро и зашёл никто. Бледно-оранжевый свет опустился на пол, отразился в сером окне. Долгая тишина прервалась шумным, хриплым выдохом, и Сергей наклонился, облокотившись на свои колени. — Посмотрим на следующего? — Посмотрим. С.Э.М. остановился у чужого плеча. В помутневшем вагоне Сергей с трудом видел лица, но цвет одежды казался знакомым, особенным, словно в мире существовал лишь один такой чёрный костюм. Незнакомец перелистывал голограмму газеты, черные буквы сменяли друг друга, один заголовок шёл за другим. Фотографии, названия и статьи слева, справа — судоку, пять столбцов цифр, объявления и анекдоты. С.Э.М. прикоснулся к его плечу. Тело застыло, холодный и острый страх пробил грудь, и темнота, глубокая и ледяная, затянула Сергея, когда незнакомец поднял взгляд. Сергей дёрнулся и схватился за голову. Громкий, тонкий и длинный звук надавил на уши, словно лоб проткнула железная нить. Он наклонился, выставил локти на колени и негромко провыл. Сердце било о грудь, вдохи резали горло и выскакивали обратно, царапая язык. Виски жгло. Вагон темнел неравномерно, тьма поедала его по кускам, прожёвывала большими зубами. Когда Сергей снова открыл глаза, стало тихо. За прикрытой дверью звучали громкие, всегда громкие, голоса. Родители не умели говорить тихо. Даже когда были спокойны. И Серёжа не знал, почему. Тишина была для него безопасностью. Маленьким островком среди противных, гудящих звуков. Когда крик звучал на кухне, Серёже казалось, что кричат на него. Саша рассказывал тогда, как проходят вечера в его доме. Семейный ужин, просмотр фильмов. В их семье это были фильмы про супергероев. У Серёжи же было что-то хуже красивых кадров сражений. Когда друг спрашивал: «а у тебя дома как?», Серёжа отвечал: «никак». Все разговоры сводились к короткому «ничего», но Серёжа думал об одном: многие вещи лучше, чем «ничего». Подарки лучше, чем «ничего». Прогулки по лесу лучше, чем «ничего». Слова «ты не виноват» лучше, чем «ничего». Всем известна история о ребёнке, которого ненавидят одноклассники. Он закрылся в себе и ушёл с головой в учёбу. Получил красный диплом. Учителя любили его. Дети ненавидели. Результат: светлое будущее, но тёмная голова. Спрятаться в учёбе — отличное решение. Как бы то ни было, оно принесёт счастье. После лечения, антидепрессантов и сеансов. Однако, что делать ребёнку, которому не удавалось сосредоточиться? Ребёнку, которому было так по-взрослому больно, что от страха он забывал, как читать. Слова давались ему сложно. Учёба — ещё сложнее. Днём молчали одноклассники. Не здоровались, жались по углам или вжимали в угол. Вечером кричала мать, пытаясь заставить прочитать домашнее задание по английскому языку. И, нет, Серёжа не был глупым мальчиком, он мог. Но «мог» всегда было недостаточно. «Мог» значило неполную силу, лень, плевок в сторону идеала. Серёжа хотел быть идеальным, но знал, что не станет никогда. Сергей дёрнулся и рвано вдохнул, опуская плечи. Воздух стал горячим, невыносимо горячим, и Сергей обнял себя, пытаясь спрятаться. Глаза закрыла пелена. Крупные слёзы задержались на ресницах. Тело было неподконтрольно, голова наклонилась в сторону, выгнув шею, словно Сергея проткнуло штырём. Лицо побелело. Зрачки расширились, мелко дрожали плечи. Он попытался крикнуть, но изо рта не вырывалось ни звука. Пытаясь дышать, Сергей только давился воздухом и дрожал. Дрожал, прижимая кисти к вискам и бегая взглядом в поисках помощи.

***

[10-19-17-29-20-21-6-14-29-11] Она сидела на краю дивана, пьяная, с покрасневшим от алкоголя и слёз лицом. Я точно не могу вспомнить, что тогда произошло, почему мы поссорились. Однако это был первый раз, когда никто не стал защищать Её, и очередной раз, когда не защитили меня. Каждый день в этой семье наполнен криками от утра до вечера, и я не был удивлён, пусть и был подавлен. От скандалов у меня всегда болела голова. Итак, я остановился в коридоре, и её заплаканное лицо, красные белки глаз и сухие слёзы со всхлипами, объединёнными с противным, заунывным воем, застряли в моей памяти надолго. Это был первый раз, первый Осознанный раз, когда я, спустя двенадцать лет беспрерывного крика, подумал: «так тебе и надо. Теперь ты знаешь, каково это». Был ли я рад, когда отец ударил её? Не знаю К тому моменту я свыкся с тем, насколько моя семья не умеет себя контролировать. Это касалось сигарет, алкоголя, воплей и оскорблений в том числе. Но это был всё-таки первый раз, когда он поднял на неё руку. Вот в этот раз я уже ничего не чувствовал. «Так тебе и надо. Когда тебя некому защитить, когда некому защитить именно Тебя, ты считаешь это правильным? Или это правильно только когда вы всей семьёй обижаете ребёнка? Ты же такая взрослая, мама, ты должна всё понимать. Чего же ты тогда плачешь, если это неправильно?» Я наблюдал за ней меньше минуты, прежде чем понять, что намерение, с которым я шёл к двери, неправильное. Я ненавидел извиняться, потому что меня не научили извиняться за дело. Я ползал рядом и молил простить меня попросту потому, что мне одиноко, больно и страшно. А теперь одиноко и страшно было ей, и у меня, пожалуй, не было ни капли сочувствия. Так тебе и надо, мама. Так тебе и надо.

***

Высокая тень закрыла свет. Сергей сглотнул, пустыми глазами пялясь вперёд, вцепившись в ладони ногтями. Потребовалась минута, чтобы он попытался подняться. Незнакомец тут же подхватил Сергея за руку, помогая встать. — Сейчас поедем, и тебя выведу, ладно? — Где… — он приоткрыл рот, пытаясь восстановить дыхание. Попытки продолжить говорить не увенчались успехом. — Метро, — незнакомец кивнул, а ситуация показалась Сергею до омерзения знакомой. — Вы в метро. Вагон двинулся. Мигнули лампы, и С.Э.М. затерялся в темноте. Табло остановок красным светом упало на лицо Сергея. Он поморщился, словно пытаясь сбросить её со лба. Ладонь соскочила с поручня. Поезд пошатнулся, следом пошатнулся Сергей и, путаясь в ногах, с трудом удержался у двери. Дверцы приоткрылись. Белый, яркий свет вылился в вагон. Незнакомец со знакомым голосом вытащил Сергея на остановку. Они шли быстро. Сергей часто шаркал по полу, хромал и цеплялся за воздух рукой. Они молчали, но молчание прервалось гулом. Нарастающим, громким и давящим. Сергей закрыл ухо ладонью, визг рельс раздражал, выпытывал, словно струны с частым высоким звоном рвались в голове. Он не сразу заметил, как пол двинулся с новым шагом, как ступень поползла вверх. Когда же заметил, было поздно, он уже начал падать, и, споткнувшись, вцепился в чужое плечо. Незнакомец промолчал. Когда Сергей пробормотал «извините», они оба выпрямились и уставились вперёд. Незнакомец стоял рядом, но Сергей с трудом видел его лицо. Свет ламп — белых, красных и жёлтых, смешался на его щеках. Кожа побледнела, и лотусное лицо словно засветилось в контрасте с чёрным костюмом. Сергей заметил знакомые черты, его затрясло, и дрожь забарабанила по груди стуком сердца. Это Он. Он знает его лицо. Рядом с Ним холодно до стука зубов и темно, как в морской волне. — Что вы здесь делаете? — Я? Это что Вы здесь делаете. — Мой сын, кажется, обидел кого-то в школе. — А номер школы… — Двести двадцать первая. Отлично. Одна с Алей школа. Лучший способ найти общий язык. — Я думал, это место ни то чтобы элитное… — «Элитное»? Там учится кто попало. Сергей насупился. Его наполнило желание задеть в ответ. Однако оскорблять своего начальника — не лучшая тактика для работника. Стоило начать издалека. Каждый родитель будет глубоко ранен, если усомниться в достижениях своего ребёнка. — А ваш сын… — А мой сын и есть «кто попало». Они затихли. — Наверное, — отшутился Сергей, — вы поэтому едете к нему на метро. — Да. Я делаю вид, что у меня нет денег. Чтобы он не притворялся, что деньги есть у него, — он негромко засмеялся. — А ваша дочь? — Аля. Да, она… не хочу, чтобы кто-то обращал внимание. Хочу, чтобы она зарабатывала оценки честно. Кивок стал ответом. На лице Романа читалось недоверие, подтверждённое едва заметной усмешкой. Если бы разговор имел значение, если бы они были на равных, начали спорить. Но нельзя унижать униженных. Пусть Аля «зарабатывает оценки честно», а Сергей ходит в «дорогом костюме», по случайности попав в метро. Поднявшись по эскалатору, обоих ослепило пробивавшееся сквозь стеклянные двери солнце. Кривыми лучами оно застелило пол. Толпа направилась вперёд, разделилась на три потока в три выхода. Двери то закрывались, то открывались, в свободные от людей секунды их расшатывал сквозняк. Сергей прикрыл лицо от порыва ветра, и, приметив знакомые дома, впервые задумался о том, как так вышло, что Роман вытащил его ровно на нужной станции. — Перенесём нашу встречу в кафе. — Что?.. — Вам нравится выслушивать учителей? — Роман покачал головой, и Сергей невольно повторил. — Кафе ближе, я и вы здесь. Зачем нам посредник? — Я думал, нам расскажут что-то… подробнее. — Мой сын отдал вашей дочери чипы. Достаточно подробно? Нет. Зачем и почему он решил отдавать чипы? Класс Али в этой жалобе — первый, один из или последний? Мгновение назад Роман говорил о проблеме по-другому. «Мой сын обидел кого-то». Значит, он с самого начала знал, кого и как? — Да, — протянул Сергей, — идём. Встреча в кафе делало ее неформальной. Учителя всегда склоняли всех одну «правильную» сторону, и диалог неминуемо переходил в конфликт. Без участия третьего лица разборки становились спокойнее. Учителя беспокоились об имидже школы, а родители, (даже такие, как Роман) — о своих детях. Именно поэтому проблему лучше решать между родителями. — Тому, кто прав, не нужно оправдываться. Тело дрогнуло. Сергей нахмурился и приподнял голову. Выражение лица Романа не изменилось, он неспешно, уверенно шёл вперёд. Послышалось. Да. Показалось.

***

В кафе темно. По обе стороны блестели лампы, окружённые лепестками стеклянных цветов. Холодно. Воздух густой и свежий, от ветра даже у официанток растрепались волосы. Мимо проходили работники и клиенты, эхо шагов терялось в негромкой спокойной музыке. Роман прошёл первым, поднял меню и ненавязчиво улыбнулся официантке. Она скромно подняла голову, окутанная красным отблеском штор, улыбнулась играючи. Тонкая рука указала на дальний — не пустой — стол. Он знал это заранее. Случай в метро, неловкое «да» в ответ на предложение зайти. То, что Али не будет рядом, что сына не будет рядом, точное время разговора и то, когда они смогут сесть. Сергей отступил на шаг, беспокойсто тянуло его на улицу, но Роман заговорил прежде, чем Сергей успел сбежать. — Вы не будете против, если с нами поболтает моя жена? — Нет, но… — Да-да, мы хотели поговорить вместе, — Роман негромко засмеялся и покачал головой. — Похоже, она хотела встретиться после нашего разговора. Не с вами. Со мной. Но, раз она здесь… София сидела на угловом диване, сложив ногу на ногу. Полутьма, вопреки ожиданиям, лишала её привлекательности и прежнего эротизма. Она выглядела, как антикварная статуя, и движения её казались такими холодными, что Сергей подавился. Мужественности в ней было больше, чем в Романе и нём вместе взятых. — Вы так пялитесь, будто уже знакомы. — Я… — Виделись пару раз, — София отмахнулась. — Мы поговорили, и Сергея увезли на скорой. Роман усмехнулся, но быстро изменился в лице и коротко ответил: «жаль». Они сели. Сквозь щель между шторами виднелась тонкая линия света, оранжевый луч, поверх отражения которого на столек которого Сергей положил локоть. Его охватило ощущение холода, словно воздух был заморожен до ощутимой на коже плотности. Людей было много, но сидели они далеко. — Он опять что-то сделал? Роман обречённо кивнул; раскрыл меню и расправил плечи. Сергей не выдержал занятого пространства и подался назад. — Да. Продаёт младшеклассникам чипы. — Продаёт? У Али бы не хватило денег… — Вы не даёте ей деньги? — протянула София. — Даю, — Сергей покачнулся, словно уворачиваясь от удара. — Но на еду. Не больше. — Правильно. Мой сын тоже не получает больше десяти. Сергей осел. Тысяч? Не много ли на месяц? — Много на неделю, — озвучила София. Сергей сглотнул, и рёбра болезненно сжало, будто в грудной клетке разлился кипяток. Дар речи вернулся лишь после вопроса Романа. — Думаете? — Думаю, — выдал он сдавленно. — А в каком он классе?.. — Одиннадцатый. — Да… — Сергей прервался на смешок, — самое время продавать чипы. Они замолчали. Разговор стал неловким, они пришли к заключению, которое не устраивало обоих. Софию не устраивало тоже, но не сказать, что что-то в этом мире смогло бы её устроить. — Его имя, — вдруг заговорил С.Э.М. — Что?.. — Они не произносят его имя. Сергей приоткрыл рот, но звук, схожий со стуком, соскачил с языка, прежде чем София заговорила первой. — Ещё раз, как зовут вашу дочь? — Аля. А вашего сына? — Сыновей. София повернула голову в сторону Романа. Они столкнулись взглядами, словно наточенными стрелами, и наконечники стрел отскочили, когда Роман расслабленно вдохнул. Сергей сделал вывод: то, о чём он хочет заговорить, «та самая тема, которую поднимать не стоит, но я поднял неё». — Если мы рассказываем о своих семьях, я подумал, что стоит упомянуть и второго. Вы согласны, Сергей? Как не согласиться? Ему то больше упоминать некого. — И как… зовут второго? — Лаплас. Сергей не сдержал смешок. — Сразу видно, кто вам нравится больше. — Что? — Ну, «Максим» и «Лаплас»… Роман ухмыльнулся, и, не оборачиваясь, взял бокал с подноса. Официантка показалась из темноты так неожиданно, что Сергей сглотнул. И когда они успели сделать заказ? Если заранее, то Роман знал об этой встрече с точности до минуты. Когда они зайдут, когда сядут, когда будут готовы выпить. Сергей помотал головой. Нет, должно быть, заказ заранее сделала София. Или официантка, зная, какие напитки заказывают эти двое. Тишина. Поднос покачнулся в руках. Официантка сняла с него второй бокал и протянула Сергею. В растерянности он схватился за ножку, потянул на себя и медленно поставил на стол. София же также плавно, но спокойно, забрала чашку кофе. Запах кофеина перебил глинтвейн. Сергей вдохнул. Горечь осела на языке, словно он сделал глоток, и выбивать изо рта привкус пришлось кашлем. Сможет ли человек в здравом уме пить такой крепкий кофе? — Знаете, Сергей, вы правы. Роман поднял бокал. Тёмно-красный глинтвейн едва не вылился, крупными клубами поднялся пар. Этот жест не призывал чокнуться, но Сергей невольно повторил движение. Не было ни тоста, ни того, что к нему располагало, но Сергей знал выражение лица, с которого начинается монолог. Потому терпеливо вздохнул и поводил по бокалу пальцем. Он не любил глинтвейн, что это в целом за напиток такой для бизнес-встречи или обсуждения своих детей? Но и пиво заказать было бы некрасиво и глупо. — Понимаете, есть тот, кто лучше, и тот, кто хуже. Это в работе неизбежно. Или ты «такой же, как остальные», или ты лучше. Лаплас лучше остальных. Он, могу сказать, лучше всех, кто находится здесь. Сергей сдержал смешок. Роман не был так стар, чтобы успеть вырастить взрослого, состоятельного человека. Если один его сын в одиннадцатом классе, то второй не успел закончить университет. И чем же он лучше? — «И чем же он лучше?» — продолжил Роман. — Например, он вовремя родился. В наше время важно вовремя родиться. Вы так не думаете? Сергей открыл рот. — Это риторический вопрос, — проворчала София, подперев голову ладонью. — Если бы Попов родился позже, никогда бы не прославился. Знаете, почему? Потому что единственное изобретение, которое прославило его, уже было бы изобретено. — Попов разработал не только радио. — Да-да. Поэтому прославился только им. София вздохнула. — Если бы Платонов родился в наше время, он никогда бы не стал известным. Потому что то, что было новаторским при нём, — в меру новаторским, конечно, но суть в том, что то, что он сделал, было вовремя, — в наше время не более, чем плагиат или глупость. Теперь Сергей вздохнул. — Он хотел стать писателем, — пояснила София. — «Вопрошающее небо светило над Вощевым мучительной силой звезд» в наше время, например, назовут графоманией и будут правы. Но, так как Платонов написал эти строки раньше, он успел получить «разрешение», одобрение общества. Так вот, — Роман сделал первый глоток. — Лаплас — тот, кто имеет право и создавать, и «разрешать». И создавать, впрочем, без разрешения. — Он тоже писатель, получается? — растерянно выдал Сергей, приподняв бокал к носу. Боязливо понюхал и поморщился. Глинтвейн был старым, непопулярным напитком, потому его вкус Сергей изучал впервые. — Писатели только создают. А Лаплас может и уничтожить. Я хочу сказать: Вы с ним не справитесь. Сергей опешил. Пока он мучился в попытке подобрать слова, Роман двинул бокалом и прислонил его чашу к другой. Бокал Сергея противно и высоко звякнул. Тишина. С начальством лучше не спорить. Пусть каждый сидит на своих крошках. «Да-да, ваш сын лучший, да, он ходит в лучшей одежде и думает лучше всех. Ничего страшного, что слюни иногда пускает. Зато как красиво это делает!» — Сергей успокоил себя иронией и снисходительно — как отметил С.Э.М — непохоже на себя, улыбнулся. — И ваша дочь не справится тоже. Бокал в руках Сергея звякнул повторно. Это вызвало на лице Романа какое-то странное, необъяснимое восхищение, причину которого Сергей не мог описать. — Аля к нему не подходила. — И сам он к ней не подошёл бы. — Конечно, — Сергей дёрнул рукой, и глинтвейн покачнулся, едва каплями не скатившись с краёв. — Аля любит подбегать к незнакомым старшеклассникам и просить купить чипы. Именно так я её воспитал. Роман едко усмехнулся. — Мне очень жаль, — начал он с таким довольным выражением лица, что попытки превратить оскорбление (угрозу?) в вежливость были попросту смехотворны. — В последнее время у детей проблемы с воспитанием. София отлично об этом знает. Она работала учителем. — Послушайте, — Сергей не выдержал. София, мгновение назад безучастно смотрящая куда-то совсем в сторону, за пределы стола, вдруг почувствовала на себе взгляд и обернулась. Сделала глоток кофе. Она не изменилась в лице, но С.Э.М. уловил едва различимое ускорение сердцебиения. Чем бы оно ни было, сердце Сергея тоже дрогнуло, и он, мгновение назад казавшийся жалким, неожиданно успокоился, и пауза после его «послушайте» оказалась более содержательна, чем всё, что он говорил ранее. Голос Сергея стал тише, но звонче, и теперь, разговаривая с Романом, он без страха смотрел в глаза. Это была Его Аля, умная, сдержанная и воспитанная. Это была Его Аля, единственный по-настоящему идеальный ребёнок. — Вы можете говорить обо мне что хотите. Но не о моей дочери. Это была Его Аля, сильная, серьёзная и смешная, сообразительная и что угодно ещё. Эти слова не имели значения, потому что это была Его Аля, какой бы глупой, некрасивой или нелепой она не была. — Говоря о воспитании, я не осуждаю вашу дочь, — уголки губ Романа опустились, и Сергей скрипнул зубами, зная, что услышит потом. — Я осуждаю Вас. Зачем? Поводов для конфликта не было, и даже С.Э.М., ранее воодушевлённый возможностью толкнуть незнакомца в кафе, молчал. Сергей слегка стушевался: неужели его не услышали? Было это проверкой, настоящим собеседованием или нелепым желанием начальника возвыситься над подчинённым («какое — подумалось Сергею — нелепое слово». «Подчинённый». Подчиняться он не собирался), это не имело значения, когда речь шла о его дочери. А сейчас, когда Роман вдруг переменился, Сергей поймал себя на мысли, что говорил о детях, а Роман, казалось, в каждом слове имел в виду что угодно, но не детей. Сергей оказался в споре, о теме которого не знал ничего, кроме — Сергей, — позвал Роман и вдруг отвернулся к окну. Его слова приобрели будничный тон, словно он говорил о погоде. Глинтейн из бокала Сергея крупными каплями пачкал стол. Пятно расползалось по скатерти, — вашей вины здесь нет. — Извините, — Сергей поднялся, вбросив извинение так, словно плеснул в Романа оставшийся глинтейн, — я ухожу. — Нет. Не уходите. Омерзение выпрямило его тело, согнуло пальцы и расправило плечи. Сергей был сжат собственным гневом, как тряпичная кукла, но не оказалось в его движениях резкости, торопливости или дрожи. Гнев наполнил грудь, но Сергей размеренно дышал, выпуская воздух через нос, вдыхая, как раненый. Изнутри его согнуло, кости остриями вонзились в грудь, будто силясь выпустить слова, которые он никак не мог произнести. Гнев перебила боль, выжигающая плечи и голову, и что-то красное и горячее закапало с его подбородка. — У вас кровь. Не зная, почему, Сергей не ушёл.