Хороший человек

Сергей остановился посреди коридора. Белый блестящий пол отразил ботинки. На дне мутной воды, словно в зеркале, показалось его лицо. Бледное, удивлённое, с широко раскрытыми глазами и расширенными зрачками, словно каплями чернил. Он наклонился, отчего гладь пола покачнулась, разошлась мелкой волной и выровнялась вновь. С беззвучным кашлем капля крови скатилась с губ, осела ко дну и рассеялась бордовым сгустком. — Если вы решились на этот поступок «со зла» — это глупость. — Надо было решиться. В белом здании, пустом на километры вперёд, симметричном и ровном, было лишь одно неправильное явление. Чёрная резная дверь. По обе стороны от неё тянулись длинные коридоры, на сотню шагов не лишённые света. Пустота и тишина. Сияющее «ничего». С трудом Сергей, отведя взгляд от дверей, мог отличить потолок от пола. — Когда мы впервые оказались здесь, вы сказали, что будете готовы «в любой день кроме сегодня». Чёрная резная дверь была деревянной. Холод, исходящий от неё, настоящим не был. — Я понял вашу нерасторопность. Однако время ожидания истекло. При наблюдении за вами у меня создавалось впечатление, словно вам нравился режим процесса. Чёрная резная дверь была выше Сергея на голову. Его преследовало чувство знакомства с другим человеком. Он не «откроет дверь». Это «разговор». Он не «прикоснётся к ручке». Он «пожмёт руку». — «Режим»? Ручка широкая по бокам и тонкая в середине. Узоры окружали её у подножия, тянулись — словно стебель поверх воды — до точёной чёрной рамы, где на каждой складке, изогнутоности и мягкости, виднелись следы огня или расколенного ножа. Цветок был небольшим, но каждая его жилка, мягкость и острота, делала его огромным. Что-то странное было в этом цветке. Сергей не мог сравнить его со звёздами, не мог назвать его нежным, не видел в плавности красоты или восхищения. То, как выглядел бутон, было правильным. Правильность — залог сухого успеха. Чтобы явление вызвало эмоции, оно должно быть всего-лишь «достоверным». — Я употребил бы другую формулировку: «вам нравился процесс». Однако вы бездействовали. Вам нравилось знать, что вы стараетесь, что вы — жертва, которой не дано получить результат. — Это не так. — А как? Дверь скрипнула. На ноги хлынул поток воды, залил ботинки, намочил подошвы и пальцы. Тёмная вода разошлась крупной белой пеной. Тело задрожало от холода. Сначала дрожь окутала ноги, сжала, словно живое существо, извивающиеся и колючее. Потом — живот, и, наконец, добралась по плеч. Из груди вырвался рваный короткий вдох. После — кашель. Это напоминает август. Последние дни теплых волн. Солнце греет слабее, к концу месяца лучи — не жар, а свет. Август… Вспоминается невольно: Сергей стоит на прохладном песке, Лиза говорит: «нужно прощаться с морем». И наступает на воду. Ступни исчезают в накатившей волне. Но Лиза не собирается плавать. Она в одежде. Штаны подвёрнуты по колено, но брызги волн всё равно мочат их. Лиза улыбается. Уголки её губ подергиваются в сдержанном восхищении и одновременно с тем печали. Уезжать не хочется. Не хочется. Сергей не может двинуться от тревоги. Он смотрит на неё сквозь часы, недели и месяцы. Она осталась позади, но она здесь. Сергей не понимает, как одновременно видит пляж, Лизу в жёлтой накидке, и пустую комнату. Настолько пустую, что в ней есть только свет. — Пусто… — произнёс Сергей, сдержав кашель. Даже в тишине, даже в пустоте его мучило навязчивое чувство беспомощности. Воздух резал горло. — Что вы ожидали увидеть? — Я не знаю. Здесь… пусто. Эта комната создана для помощи вам. Теоретически, вы можете менять её так, как вам вздумается. — Не могу. — Я сказал «теоритически». В апогее возможностей, вы способны изменить и библиотеку. Сейчас вы подстраиваетесь под неё, но есть вероятность, что позже она подстроится под вас. Сергей приподнял руку, намереваясь прикоснуться к стене. — При этом, Не дослушав, Сергей отдёрнул ладонь. — Я советую проводить тренировки здесь. Именно здесь я буду следить за формированием разума вашей жены. Вы не сможете навредить ей. Однако в ваших руках возможность создать благоприятную обстановку для вас и для неё. — Изменить комнату… — Верно. На её месте мне бы не понравилось в пустоте. Сергей нервно улыбнулся. Ему не удалось избежать ассоциации с обстановкой комнат в старых компьютерных играх. — Симуляция, — пояснил С.Э.М, — то, о чём вы думаете — имитатор, задача которого в подражании управлению процессом обстановки. То, что вы создадите здесь, никогда не станет реальностью. — Как… — Не говорите «как в играх», если не хотите, чтобы я считал, что ваш интеллект не развился дальше подросткового. Сергей вздохнул и прошёл к середине комнаты. Тень не ползла за ним. Воздух, ни холодный, ни тёплый, тяжёло лежал на коже, словно мокрое полотенце. Тихо. Ни один звук не нарушал тишину. Подошва не шаркала о пол. Ковёр не цеплял носки. Приподняв голову, Сергей видел лишь гладь потолка, плавно перетекающую в стены. Материал, не похожий ни на один другой, обтягивал комнату, словно водный пузырь. Комната, которая понравится Лизе… Спальня? Большую часть времени Лиза проводила именно здесь. Постепенно кровать обросла её вещами: одеждой, кистями, холстами, красками. Ни один художник не лишён творческого беспорядка. Иногда доходило до того, что Сергей, повернувшись на бок во сне, открывал глаза и встречался с разваленными по кровати листами. Лиза в это время сидела у окна и сосредоточенно рисовала. Сергей хмыкнул. Художники… Ей в самом деле было достаточно просто рисовать здесь? Пожалуй, если бы Сергей работал из дома, квартира долго не продержалась бы. Два беспорядка из разных сфер в одном месте… Да, Лиза убирала за собой неизменно, каждый день в два часа дня. Спустя час она продолжала рисовать и беспорядок появлялся снова. Сергей же работал в гараже, а там, убирайся или не убирайся, грязи будет много. Пусть Саша много раз и ворчал, когда приходил помочь или в гости, разница между «хранить машину в гараже» и «хранить в гараже себя» огромна. К машине отношение более бережное. Итак, комната, которая понравилась Лизе… Нет, в спальне мало места. Большую часть занимает кровать. Можно остановиться слева, можно остановиться справа, но по-настоящему уютно станет лишь когда в комнате один человек. Сергей потёр переносицу. Неужели он всегда так думал? — Воссоздание Лизы, исходя из ваших воспоминаний, не значит, что она согласится с вашими предпочтениями. — Я понимаю. — Нет. Не понимаете. Стоило исходить из Её мечт. То, что казалось уютным Ей. Что Сергей знал о Лизе? Лиза…любит простор и рисовать. Работу обожает сильнее отдыха. Ей нравится море и фильмы. Любимый цвет… жёлтый. Пусть будет жёлтый, под стать куртке, в которой они впервые разговорились. Сергей присел на кровать. Жёлтое одеяло смялось под его весом. Жёлтый… Комната погрузилась в солнечный свет. Стены засияли, что-то зажглось в их глубине, яркое и огромное, и Сергей вдруг почувствовал себя в маленькой комнате среди пустоты. Осознание испугало его: дверь всё ещё была здесь, но не было окон, и он не мог разглядеть город за пределами здания. В маленькой комнате ему вдруг показалось, что мира не существует, и это прошлось по спине дрожью. Быть может, дело было в том, что его беспокоило не существование мира, а поглощающая неизвестность. Осознание, что не Сергей не знает о мире, а мир о нём. Жизнь статична: с появлением новых людей не меняются разговоры. Личности повторяют друг друга. Ничего не изменится, если он умрёт. Ничего не изменилось, когда умерла Лиза. Даже сильные эмоциональные реакции бесполезны, мизерны в сравнении с реакцией общества на теракт, серийные убийства, смерть знаменитости или болезнь политика. Каким бы хорошим ни был человек, он уносит за собой лишь одну пару строк хроники, потому что мир считает нужным описывать достижения, а не каково это: «жить рядом с ней». Сергей поморщился. Он и сам вспоминал с трудом. Воспоминания оборвались и перемешались, кадры, сцены и голоса лишь прорывались среди пустоты. Человеческая память никогда не была достоверна. Вопреки учению Сократа, все мысли должны быть сохранены, засняты или записаны. Вот, почему человечество дошло до создания чипов. Письменность тоже недостоверна. Перед тем, как человек успевает взять ручку, он забывает формулировку. Чипы же сохраняют первозданный вид. Не искажают внешность романтизацией, не унижает участника диалога из-за ненависти к нему. Не врут. Воспоминания в первозданном виде — самое ценное, что может храниться в голове. Вдох приподнял плечи, и Сергей упал на кровать спиной. Потолок блестел имитацией жёлтых обоев, в жёлтое одеяло мягко провалились плечи. Лиза. Какой же замечательной была Лиза. Он солжёт, если скажет, что не скучал. Он солжёт, если скажет, что имел смысл, когда она оставалась рядом, но он также будет не прав, если ляпнет, что хотел, чтобы она ушла. — Вы не занимаетесь делом. Оставаться в этом месте надолго опасно. Сергей хмыкнул. Он занят, как любил говорить С.Э.М., «мыслительным процессом». «Человек жив, когда мыслит», или как там было? Он решил не делиться этим вслух. С.Э.М. и без того знал, какая издёвка должна прозвучать в ответ, и ему, наверное, молчание даже не мешало. Единственный в мире искусственный интеллект, получающий наслаждение от оскорблений. Сергей помахал у лица — стало душно. Грудь неприятно сжало, когда воздух в самом деле застрял в горле. Пустота стянула желудок, и Сергей приподнялся в попытках начать дышать. Тело двинулось лениво, вес тащил его на подушку, и яркий свет прорывался сквозь прикрытые веки. На зевке Сергей приоткрыл глаза и вздрогнул. Синее море тянулось до горизонта. Одна за другой на песок накатывали волны — тёмная, солёная вода с запахом йода. Мокрые следы остались на песке, тут и там виднелись отпечатки тапок и полотенец, сумок, но пляж был пуст. Движение виднелось лишь вдалеке — покачивались кусты на песочных холмах, солнце блестело в окнах гостиниц и пряталось за облаками; белое, яркое, но пустое. Сергей поёжился. Мягкий песок охватил его ноги, дыхание забил тёплый, нет, горячий ветер. Пляж казался холодным, но жар давил на спину и голову. Стучало в висках. Тошнота поднялась к горлу, когда он наклонился, но тело дрогнуло от облегчения. Что-то приятное, что-то, источник чего он не видел, окутало голову спокойствием, словно холодным полотенцем. Тишина. Шорох волн впереди. Тишина… Вспомнилось, как он впервые увидел море. Мама так много о нём рассказывала. Говорила: «вода тянется до самого горизонта и сливается с небом». Серёжа не знал, как это представить. Не умел представлять то, что его поразит. Даже бесконечная вода, льющаяся вверх, создающая небо (ему подумалось, что небо — это море, но наоборот) не вызывала восторга. Серёжа представлял и представлял, как идёт по воде, как трогает небо, мокрое-мокрое, и облака в нём как водоросли — противные и мягкие. Но, стоя на жёлтом песке, на вершине холмика, с которого спускались постояльцы гостиницы, он, наконец, увидел это море, и не почувствовал ничего, кроме… нет, и разочарования тоже не было. Серёжа обернулся на маму. Глаза мамы блестели, как маленькие звёзды. «Я ребёнок. Я должен радоваться, как ребёнок. Я, а не она». И тогда Серёжа попытался расстроиться. Загрустить, потому что море скучное, оно — большая, длинная ванна. Не получилось. И тогда он попытался съязвить. — И где море? Правильнее было бы сказать «и Это — море?», надеясь вызвать разочарование. Надеясь поделиться тем, что рассказы отличались от реальности или и они, и вода, были всего-лишь скукой. Однако мама подумала, что Серёжа так восхищён, что не смог подобрать слов. Мама поверила, мама рассказывала всем родственникам, каким же бесконечным и красивым оказалось для Серёжи море, как он в удивлении раскрыл рот. Серёжа помнил лишь, как застыло в «ничего» его лицо, и как он не рисковал её перебивать. — Я очень скучала. Звучало глупо. Глупо и невовремя, но что-то в этом голосе казалось правильным. Знакомый, мягкий голос, не идеальный, не вдохновляющий, но родной, знакомый, словно спасительный свет, виднеющийся из глубины. Сергей помедлил: он обернулся не сразу, не сразу позволил себе вдохнуть, и лишь потом улыбнулся, приподняв плечи. Лиза. — По мне?.. Лиза хихикнула, мотнув головой. — Тебя я каждый день вижу. А вот море… Сергей был далёк от воды (волны не касались его ног, лишь песок накрывал сланцы), но чувствовал холод, накрывающий ноги, будто тяжёлое одеяло. Вдохи скопились в горле, но ни страх, ни гнев, не затронули его. Лишь неясное, смутное чувство одиночества, даже когда Лиза была рядом, и отчаяние от того, что она на самом деле не здесь. Не зная, почему, он опустил голову и сдержал слёзы. Скорбь по тому, что Сергей мог почувствовать, охватила его, надавила на плечи, стянула тело стальным жгутом. Если бы Лиза была настоящей, всё ощущалось бы по-другому. Её румяные щёки, ясный взгляд, глаза, блестящие под солнцем, и мягкая кожа. Со вздохом Сергей вдруг понял, что отличало эту Лизу от настоящей: он не мог прикоснуться к ней. Не пытался, но знал, что ладони пройдут насквозь. Она была картиной или сном, таким же холодным, ненастоящим наваждением, как море и песок. Сергей приподнял руку, но остановил перед плечом Лизы. Её голова наклонилась, волосы поднялись от ветра, и одна из прядей опустилась на запястье. Мягкие. И холодные. Бледное солнце показалось из-под облака, и призрачный свет усилился — Лиза сидела словно под светом софитов. — Настоящая. — Я?.. Когда пальцы накрыли её плечо, Лиза вскинула брови. Руки дрогнули от ощущения своей необычности, словно она — экспонат или святыня, к которой боязно прикасаться. Когда Сергей нахмурился, отдаляясь, Лиза взяла его за запястье. Что-то не так. Что-то было не так, потому что даже после прикосновения тревога, ноющее чувство в груди, не исчезли. Была ли проблема в том, что, даже оказавшись тёплой, она продолжала быть ненастоящей, или в том, что она продолжала Быть? За последние годы её смерть стала статичной, единственным известным фактом, неизменным, не внезапным, не глупым. Смерть сделала её одинаковой вчера, месяц назад, год назад, сегодня. Отсутствие изменения характера. Отсутствие изменения внешности. Отсутствие изменения отношения к ней. Лиза была ненастоящей, потому что была живой. Эта мысль разошлась по телу Сергея сильной, но незаметной дрожью. Холод накрыл его губы, и сиплые вдохи застряли в груди. Почему он об этом думал? Почему она должна быть мёртвой? Она должна быть здесь. Не только здесь, но и дома, потому что её тело уже готово, потому что она почти готова, потому что Сергей не может быть одинок. На очередном вдохе он застыл, позволяя не выпускать свою руку, но поморщился от нарастающей головной боли. Пляж темнел. Под тенью облака скрывался песок, кусты вдали, дома и пляжные флаги. Под исчезнувшем солнцем гасло море — бесконечная чёрная вода. Под исчезнувшем солнцем закрылись глаза, и Сергей сдержал тошноту. Хватка на запястье сменилась тёплым рыхлым прикосновением, тающим от его руки. Оно оставалось крепким, но не мягким, и одновременно с тем недостаточно твёрдым, чтобы это был человек. Движения живого существа всегда отличались эмоциями. Бег, дыхание, сгиб, ступор. Двигаться одинаково или одинаково не двигаться могли лишь изобретения: маятники, стрелки, верёвки. Сергей вздрогнул, не ощущая чужого пульса, не чувствуя, как бежит по чужим рукам кровь, и как стучит сердце, как движется тепло под чужими пальцами. Он открыл глаза. Ветер стянул с кисти Лизы песчиинки. Под первыми каплями дождя потяжелела её рука, или белая, или жёлтая, охваченная песком от плеча до кончиков пальцев. Когда капля провалилась в её запястье, оставила мокрый след, впитываясь в песок, Сергей вскрикнул, осознавая, что Лиза не присыпана песком. Она и есть- Он не мог отодвинуться, не мог заставить себя дёрнуться, пока наблюдал, как рука Лизы тает под нарастающим ливнем. Сергей смог отшатнуться лишь тогда, когда поднял взгляд. Вид Лизы заставил его вскрикнуть снова, нет, он обманывал: вид Лизы заставил его завопить, рухнуть на спину, вырвав у нее кисть резким движением. Рука Лизы рассыпалась, оставшись на пляже невысокой горкой. Сергей поднялся на локтях. Он приоткрыл рот, заставляя себя заткнуться, потому что этого не могло быть. Этого не могло быть. Она была из плоти и крови за мгновение до того, как он закрыл глаза. Сейчас Лиза стояла песочной статуей, расправив плечи. Дождь скользил по её плечам, уцелевшей руке, тонким пальцам; прядям, которые мгновение назад были чёрными. Песок тяжёлый, песок не поднимался от ветра, и её волосы, её платье, застыли, оказавшись словно выгравированными на её теле. Чем чаще выходило солнце, тем больше она походила на мрамор. В такие секунды песок казался донельзя белым, а вода, стачивающая его, снимающая слой за слоем — молоком. За мгновение Лизы не стало, и Сергей отвернулся, пытаясь выбросить из головы то, чем она успела стать. — Именно по этой причине вам нельзя долго здесь оставаться. Вы или занимаетесь делом, или уходите. — Я… я не понимаю, что… — Вы привыкли. — Что?! — К тому, что она мертва. Галлюцинации пугают вас, но вы хотите видеть их. Вы хотите чувствовать вину, страх, боль от её смерти. Однако вы никогда не боялись потерять. Вы боялись обвинить себя в потере. Ваш страх эгоистичен. «Я не успею и буду обвинять себя до самого конца». Если же дорогой вам человек погибнет без вашей на то вины, вы скажете: «ладно» и пойдёте вперёд. — Это не так… — Пожалуйста, — это был первый раз, когда С.Э.М. сказал «пожалуйста», — задумайтесь, нужно ли продолжать.