Парадокс

С рассветом маленький походный лагерь, теперь уже на две персоны, пришел в движение. Все утро ведьмак ловил на себе взгляды серебряных глаз и старался поменьше наступать на раненную ногу. Анна смотрела украдкой, стараясь скрыть беспокойство, но по ней было прекрасно видно, как изнутри ее что-то гложет. Такое чувство, будто все это время ее сознание скрывалось от сильных эмоций за плотиной, а теперь, когда чаша переполнена, дамба трещит по швам и того и гляди прорвется сметающим все шквалом. Путники оседлали коней и тронулись в путь. Странные гляделки не прекращались, плотина грозила рухнуть в любой момент. Многочисленные чародейские амулеты и печати снижали риск пробуждения в случае такого «прорыва», но никак не могли спасти от банальной истерики. Ламберт пожил достаточно долго, чтоб знать, как это выглядит в самых разных проявлениях. И вопли, слезы и сопли вышедших из себя девок в борделе — это так, забавное представление. Настоящая истерика — это когда матерые воины воют раненными сиренами от настигшего понимание, насколько страшная и мучительная смерть их ждет в лапах бестии, которая загнала их в ловушку. Или когда вернувшись с ведьмаком домой, человек застает идущего к нему ребенка и пепелище за его спиной, и осознает, что первым он увидел по возвращении оказался последний выживший член его семьи. Да что далеко ходить, даже сами ведьмаки — те, что с ним учились — бывало, ломались. И тогда гибли. И вот ситуация, в которой оказалась Анна, с каждым днем все больше напоминает те, что до сих пор вызывают у Ламберта озноб и мурашки по всему телу. Тот факт, что Анна — не ведьмак и уж тем более не человек заставляет напрячься еще больше. Да, ни один, даже самый стойкий из всех встреченных Молодым Волком людей и нелюдей, не был настолько хладнокровен перед лицом опасности. Иномирная воительница прекрасно держится и, казалось бы, время еще есть, и серьезных поводов для излишнего беспокойства девушка практически не давала. Даже в последних двух стычках сумела удержаться от малейшего использования Силы. И все же что-то было не так. Ламберт это буквально жопой чуял. Не так и все. Он не раз уже обдумывал и так и этак. Анна попала в совершенно незнакомый мир, полный разных тварей, норовящих ее сожрать; потеряла контроль над собственным телом и теперь в любой момент может превратиться в монстра или попросту взорваться, прихватив с собой на тот свет пару государств минимум. Каково вообще может быть разумному существу, осознающему такой расклад? А сереброглазая ведьма осознает. Лучше, чем кто бы то ни было осознает, Ламберт в этом уверен. И насколько хватит ее выдержки в таком случае? А что случится после? Ведьмак про себя усмехнулся. Ко всему прочему, мечница попала в прямую зависимость не абы от кого, а от него. Конечно, есть варианты куда хуже. По крайней мере невольный помощник не пытается использовать несчастную в своих корыстных целях, не домогается, не поднимает руку. Но нельзя не согласиться, что с очень высокой вероятностью можно встретить компанию много получше. А главным тезисом и результатом всех этих пространных размышлений является вот что. Любой нормальный человек уже давно метался бы в панике, рыдал и цеплялся бы в отчаянии даже за самую гнусную возможность выбраться из истории живым и невредимым. Благородный дурак вроде Геральта в точно таком же отчаянии уже бы давно подкипал, отталкивал бы от себя всех и вся, и пытался бы совершить невозможное в одиночку. Как ни крути, а такое состояние видно за версту. Но Анна — другое дело. — Затрахала своими серебряными зенками, скоро пизду во мне пробуравишь, — наконец не выдержал самый склочный ведьмак Каэр Морхена, — говори, что на языке вертится. Если хочешь меня с… соблазнить, ты только скажи. Хотелось, видит Мелителе, хотелось Ламберту вновь подколоть спутницу на тему людоедства, но в последний момент разум пересилил вредность. Так даже лучше. Дурацкие шутки, возможно, немного отвлекут ее. Девушка фыркнула, едва заметно нахмурилась, напряглась и поджала губы. Шутка не удалась. — Молчишь? Тогда я вот что скажу. Какая бы ни была жопа до сих пор, ты больше была похожа на кусок гранита, сидела на лошади как надгробие на могиле, а сейчас, когда тебе в руки дали шанс выкрутиться даже при наихудшем разаитии событий, — ты выглядишь один-в-один как готовая сброситься с самой высокой башни княжонка! Серебряные глаза будто вновь заросли корочкой льда, но теперь уже сизого, грязного, грозного. — Это не вариант. — Что? — переспросил мутант, не сразу сообразив, о чем говорит собеседница. — Это чем это не вариант? Тем, что придется в уплату за спасение расстаться с человечностью? Неприятно, конечно, и чувствуется в этом какой-то подвох, но есть еще и вариант с принесением в жертву кого-то другого. Грязно, но понятно и предсказуемо. И, как любит говаривать мой друг, это меньшее зло. Ты не думала, что если вдруг ты пробудишься или взорвешься — ты уничтожишь тысячи или миллионы этих затраханных «божьих агнцев»? — Дело не в этом. Просто чувство такое… — мечница на секунду задумалась, но тут же подняла глаза и взглянула открыто, ясно, — ему верить нельзя. Я знавала тех, кто говорит так же как он, кто берет плату только за выполненную работу, кто обещает и держит слово, но исполняет его иначе, не так, как ты того на самом деле ожидал. — О, пани, да ты сейчас описала большинство принципиальных и «честных» нанимателей. Абсолютно всех, кто связан с юридической катавасией, политиков, хотя как раз те склонны вовсе слова не держать, и прочих, прочих, — такую ехидную улыбочку, в какой расплылся Молодой Волк, еще поискать. — И уж поверь мне, девка, бывают и похуже. Много хуже. Например, такие, кто за собственную никчемную жизнь готов платить жизнью своего ребенка. За возможность пить еще максимум лет десять, переломать судьбу собственного сына. Отдать маленького мальчика, чтоб его перекроили в машину для убийств. Нет, Анна, этот просто честно требует платы за свой товар. Странной и подозрительной платы, но уж какую запросил. Тем более что порой жизнь одного человека иногда оценивается в шанс для пьяници успеть осушить еще пару бочек самогона. Так что это не худшая сделка. У Ламберта пробежали мурашки по спине, какие по нему не разгуливали даже в самую холодную ночь в Каэр-Морхене. На секунду показалось, будто мир насмешливо зааплодировал и произнес голосом Гюнтера О’Дима что-то вроде «браво». Будто эхо отразилось от самого бытия. Несуществующее эхо. Даже боль в ноге, неожиданно вспыхнувшая, как шкворчащий алый прут на коже, вдруг пропала, будто ноги нет вовсе. Но собеседница даже не поежилась. И медальон не шелохнулся. Видимо, все же показалось. Похоже, переволноваться может даже мутант вроде него. — Ты хотя бы знаешь, что твои родители живы, твой отец вернулся целым и невредимым, он остался, чтоб позабоиться о твоей матери, — глаза девушки полыхнули праведным гневом и болью с легким отблеском золота, и Ламберт захлопнул открытый было рот вместе с едким комментарием, — ты не плакал, зажимая себе рот, пока в подпол, где тебя спрятал отец, капала его кровь, не благодарил богов, что мать с младшим братом в этот день уехала на рынок в город, пока до ушей доносилось чавканье монстра, хруст разрываемых сухожилий, треск ломающихся костей. Его сожрали прямо у меня над головой. Я видела в щель между досками тварь, тело, чувствовала смрад смерти. Никто не пришел спасать. Тварь ушла сама, когда насытилась. Только через несколько дней появился представитель организации. С серебряными глазами и светлыми волосами, похожая на нас, но человеком не являющаяся. Она вошла в город, обвела взглядом толпу, зарубила моего дядю и пошла прочь, — голос рассказчицы стал стальным, гласные противно скрипели. — Не успели люди запаниковать, как труп потерял всякие человеческие очертания. Я узнала убийцу отца, а что было дальше — уже не помню. Мать плакала, пыталась вывести из оцепенения, но так и не смогла. В итоге, поняв, что толку в хозяйстве от меня не будет никакого, кормильца больше нет, а деньги нужны, она продала меня человеку, пришедшему за платой через несколько дней, — в голосе звонким гулом завибрировала обида. — Я бы, наверное, точно так же, как и прочие девчонки, которых продали родители, ныла бы и причитала, что меня бросили и предали, но… Знаешь, я бы, наверное, никогда не оправилась после того, что увидела. Просто не смогла бы жить среди людей. Я понимала это еще тогда. Так хоть мой брат и мама смогли какое-то время питаться нормально, мне этого было достаточно. Хочется верить, что они смогли устроиться. Ламберт все же не удержаться и рыкнул: — Жизнь старого алкаша не стоила и ломаного гроша. И уж тем более не стоила моей жизни и всех мучений, что я перенес. Этот урод мог позаботиться только о том, чтобы добыть себе выпивку. Если моя мать от него что и получила — то только побои. Мы бы жили без него намного лучше! Я сам позаботился бы о матери, но нет. Ей оставили того урода, а меня отняли. Лучше б он сдох на том болоте. Анна презрительно хмыкнула и отвернулась, давая понять, что смысла продолжать разговор не видит. Впрочем, на ведьмака как назло напала охота почесать языком. Он явно видел, что спутница что-то от него припрячет. Охотнику до нервов ближних стало не столько интересно, что же именно такого от него скрыли, сколько появилось свербящее желание разворошить осиное гнездо, добраться до самого его нутра. Даже при том, что меда там отродясь не было, а осы гарантированно больно ужалят. Вообще, Ламберт где-то слышал, что эмоциональное напряжение необходимо стравливать, как излишний пар в перегретом самогонном аппарате. Именно для этого, как утверждал тот мудрый человек, женщинам жизненно необходимо устраивать время от времении скандалы. Значит можно. И даже нужно, а потому, ведьмак расплался в бессовестно довольной улыбке и приступил к делу: — И все-таки странно. Все это время ты витала черти где. Складывалось ощущение, будто я разговариваю с куклой. А теперь что? Оживилась! И нет бы радоваться, что жопа, которой все накрылось, оказалась не такой уж безвылазной. Теперь если и станешь жрать чьи-то кишки, то исключительно по собственной воле. Анна не ответила. Буркнула под нос что-то неразборчивое, но явно весьма оскорбительное и тронула пятками свою кобылку. Ламберт так просто отступать не планировал. — В любом случае, что ты теперь собираешься делать? — Ну уж не доверять всяким подозрительным личностям, и совершенно точно не вырезать сердце тому, кого это дело вообще не касается. Ведьмак усмехнулся. Конечно. Все такие благородные, пока не приходит пора выбирать между своей жизнью, жизнью абсолютно незнакомого человека, и локальной катастрофой. Да что там. Люди порой за деньги держатся пуще чем за собственный моральный облик. Не хотят расстаться даже с той малостью, что просит ведьмак за свои неоценимые услуги. Вечно клянчат скидку, рассрочку до морковкиного заговения или пытаются спихнуть долг на другого, желательно, вовсе несуществующего. Никто не хочет отдавать ни гроша. Ламберт видел, как порой неохотно расставались с золотом весьма небедные люди, как лихорадочно блестели их глазки, как их мысли метались в поисках возможности обмануть честного исполнителя. И как ни странно, именно эти люди радушнее всего встречали мастера, охотно рассказывали, часто даже презрительно отзывались о мошенниках, стремящихся облапошить порядочных профессионалов. Молодой волк с таких всегда брал не втридорога, а раз в десять больше, чем полагалось бы. Потому что знал, что все остальные деньги отработает с лихвой, вытрясая из таких заказчиков каждую крону. Но это еще ничего… Скольких бестий он не стал убивать просто потому, что за них не давали награды. А зачем? Граф живет далеко, а от зачуханной деревеньки в три двора достойной платы не дождешься. И плевать аристократу, что тварь сожрет пару-тройку его людей, когда у него на земле сидят сотни. По молодости истребитель бестий даже приходил к землевладельцам с предложением избавить от напасти подешевле, всего лишь за пару сотен крон, которые окупятся, возможно и не единожды, за сезон. Но нет, ведь неизвестно, не придет ли новая тварь на освободившуюся территорию, не случится ли неурожая или эпидемии. Даже такой смешной суммой часто жертвовать не хотят ради посторонних людей. Хотя там тоже есть и чистые, и невинные, и старики, и дети. Если бы кому-то такому предложили чудо в обмен на человеческое сердце, уже на следующий день в их владениях не осталось бы ни единого живого человека. А вот с золотом они б вряд ли так охотно расстались. Уж кому-кому, а наемнику известно о чести и милосердии этого мира, о любви к ближнему и о цене жизни незнакомца. Медальон дрогнул, прерывая поток мыслей. Ламберт тут же насторожился. Нигде поблизости не должно было быть ничего, создающего магический фон. Только если поблизости не очутилась бестия. Однако серебряный волк на цепочке затих, будто и не улавливал ничего мгновение назад. Может, показалось. А разговор, как ни крути, не клеился. Все больше попытки достать попутчицу уводили самого задиру в недра размышлений. Кошачьи глаза на миг вцепились в светловолосую девушку, изучая. Анна успокоилась. Не заледенела, как раньше, но уже явно не собирается срываться, больше не мечется, хотя воздух вокруг нее по-прежнему напитан свинцом. Ламберт почесал затылок и попытался было донести до попутчицы свои соображения насчет ее нежелания идти на сделку со вчерашним знакомцем. Заодно активно демонстрировал, что и каких размеров он клал на мораль, когда дело обретает такие масштабы. — Глупо отказываться от возможности спастись самим и уберечь мир от катастрофы просто потому, что придется кого-то ради этого убить. Пусть даже и «человечного». Не так много людей в этом мире вообще посчитали бы это существенной платой. Знаешь, сколько таких невинных и чистых мрет каждый день? По глупости или от рук других людей. Да, черт подери, некоторые забавы ради избивают, насилуют, зверски убивают! — Я знаю! — перебила спутника девушка, зло сверкнув глазами. — Знаю. Я видела все это. Видела и похуже. Я не могла им помешать. Но ни за что не позволю себе им уподобляться. Анна отчеканила каждое слово, звонко, будто молот по раскаленному металлу. Ламберт зарычал, готовый уже крыть дурную бабу на чем свет стоит, но все же предпочел попридержать пыл. Дрогнул медальон, но на этот раз никто не заметил такой мелочи. — И что тогда ты намерена делать? Героически подохнуть и надеяться, что в момент твоей смерти наш мир не пойдет по пизде? — Как можно быстрее добраться до Госпожи Времени и Пространства. Йеннифер сказала… Ламберт взревел. — Йеннифер! А она тебе не сказала, что они только предполагают, что тебя удастся вернуть домой? Даже сама Цири не уверена, что сумеет отыскать тот мир, из которого ты явилась. Эта ведьма и мне сказала только перед самым нашим отъездом. Чародейки не знают, предотвратит ли твоя смерть магический взрыв или наоборот спровоцирует, но если ситуация вдруг окажется безвыходной — я зарублю тебя лично. Это ты понимаешь? Девушка молчала, глядя в по-кошачьи желтые глаза. С мрачным одобрением встречала гнев спутника. — Мне плевать, можешь подыхать хоть прямо сейчас, но сама-то ты разве не хочешь еще пожить? — Ламберт окончательно вышел из себя и выхватил клинок. — Давай тогда сэкономим твое и мое время! Я убью тебя прямо здесь. Серебро засвистело в воздухе. Должно было засвистеть, но тонкую песнь металла заглушил рев виверны и пока далекие хлопки крыльев. Ламберт замер, остановив лезвие в паре ладоней от шеи мечницы. Зверюга летит в их направлении, но, видимо, пока их не заметила. Судя по тому, что шум, создаваемый поднятой в воздух гигантской тушей едва уловим даже для нечеловеческих ушей, а от рева лошади под седоками затанцевали — тварь просто огромна, а значит, довольно стара и хитра, раз дожила до такого возраста. Ни один ведьмак в здравом уме не полезет с такой сражаться в одиночку. Постарается заломить цену, чтоб от его услуг отказались, сошлется на множество заказов и недостаток времени, в крайнем случае, объяснит как есть. Нет, чисто теоретически, такую можно завалить. Застав ее, например, сытой и спящей или загнав в неудобные для такой большой зверюги условия. Но это настолько рискованно и маловероятно, что большинство не решаются связываться. Убийца монстров глянул на коллегу, приложил палец ко рту, приказывая молчать и тихо заговорил сам. — Мы сейчас свернем в сторону Бриггса. Отклонимся от предложенного ведьмами маршрута, приблизимся к месту силы. Надеюсь, незначительно. Говори о малейших изменениях. У нас другого выхода сейчас нет. Нужно убираться с пути твари. Не факт, что я смог бы ее убить, даже если бы ты не мешалась под ногами. Так что давай пока рысью за мной. Но будь готова в любой момент спешиться и оставить лошадь. Если я отпущу свою — немедленно отправляй свою следом. Все поняла? Но! Всадники мчались через лес, как два призрака. Хлопанье огромных кожистых крыльев приближалось, в какой-то момент показалось, преследовало. Ламберт и Анна спешились почти одновременно. Бредущие по лесу лошади без седоков издают гораздо меньше шума, а сами мутанты ступают так, что даже ветки под ногами не хрустят. Если повезет, бестия не услышит их и полетит дальше. Виверна снова разразилась оглушительным ревом, скакуны на этот раз встали на дыбы и пронзительно заржали, выражая весь свой животный ужас. И мир смолк. Время замерло. Серебряные глаза вмиг окрасились золотом и встретились с напряженным взглядом кошачьих желтых глаз. Тварь остановилась. Зависла в воздухе или кружит на одном месте, на таком расстоянии определить не так просто. Только бы не полетела сюда. Ламберт на всякий случай снял со спины беспокойного ездового животного седельные сумки. Раздался хруст поваленных деревьев, топот множества копыт. Видимо, стадо оленей всецело приковало внимание хищника к себе. Лошадь Анны рванулась и бешено заржала. Волосы у двоих путников зашевелились уже даже там, где быть их не должно. Тварь снова поднялась над землей, с треском ломая деревья и разрывая воздух могучими перепончатыми крыльями и голосовыми связками. Ведьмак не жалея силы врезал по конскому крупу. Кобыла взвилась и припустила по лесу. Анна мгновенно повторила действия Молодого Волка и бесшумной тенью метнулась вслед за ним. В сторону от убегающих лошадей и несущейся в их направлении виверны.