Парадокс

Как выяснилось потом, Анна не только перевязала пострадавшему товарищу ногу, но и заботливо сняла сапоги и закатала штаны так, что они намертво вгрызлись в кожу над коленом. От чувства глубочайшей благодарности ведьмак скрежетал зубами. Материться сил попросту уже не было. Он с непередаваемой тоской во взгляде изрек короткое и емкое: «Пиздец…» и принялся рыться в сумках. Анна за всем этим наблюдала с привычной отстраненностью. Ровно до того момента, когда спутник поднял на нее полные «благодарности» глаза. Не умеешь — не лечи. Девушка это понимала и потому под взглядом кошачьих глаз стушевалась и что-то буркнула про завтрак и охоту, перед тем как испариться в направлении предполагаемых угодий. Еще не отпустили эмоции, разбушевавшиеся во время боя, а тут явно готовится поток новых «лестных» эпитетов. Лучше убраться, пока снова не дошло до перепалки. И с чего вообще Трисс над ним хихикала. В ее устах отзыв о поэтичности отборного мата молодого ведьмака мог показаться похвалой. Похвалой, адресованной шуту. И как казалось Анне, совершенно незаслуженной. Ругается как портовый грузчик, и что с того? Серебристые глаза сверкнули едва заметной смешинкой. Йеннифер как-то прочла мысли временной подопечной, в чем тут же и призналась, отсмеявшись. А потом покровительственно похлопала по плечу и сказала, что общий язык мутанты уже нашли. Действительно общий. Только Ламберт — дилетант. Любитель. Ни воображения, ни подхода к ситуации. От неизбежного пополнения словарного запаса Молодого Волка спасал тот факт, что вслух ругаться мечница не любила. Да и в целом не привыкла разговаривать. С кем, собственно? С монстрами? Или с людьми, которые воняют почти животным страхом, стоит только им встретиться с сереброглазой ведьмой взглядом. Анна раздраженно сшибла мечом молодое деревце. Не думала, что когда-нибудь вернется это чувство. Девушка искренне считала, что глупости и иллюзии бесследно пропадают уже через пару лет после заступления, так сказать, на пост. В том числе и скребущее чувство одиночества. Оно, конечно, не пропадает совсем, но притупляется, становится настолько привычным, что его просто перестаешь замечать. Как неудобную одежду, на пример. Хотя с тем ощущением собственной ничтожности в огромном мире, в котором себе подобных можно не видеть годами, а все прочие настолько чужды, что друг для друга лучше бы и правда не существовать, пожалуй, не сравнится ничто и никогда. Тогда это оказалось весьма неприятной новостью. С людьми общение оказалось невозможно по причине животного страха последних перед охотницами. И плевать, что они защитницы, спасительницы и единственные, кто стоит между ними и ужасными монстрами. Не люди и все тут. С другими воительницами шанс приятно провести время также стремился к нулю. Анна не понимала, почему на все попытки завести дружбу старшие грустно улыбаются и стараются как можно скорее расстаться. Для них она вышла из учебного центра «все еще слишком человечкой». Охотница злилась, пыталась дружить с девушками из своего поколения, но и они со временем начинали так же грустно улыбаться и отворачиваться. Или попросту исчезали. А потом случилась Эшли. И тогда дошло. Слишком непредсказуема смерть, слишком больно рубить голову вчерашним подругам. Вчера вы смеялись вместе, а сегодня ты уже должна устранить ренегата или «спасти» от пробуждения. А люди и того хуже — даже если их не трогать, сами через пару десятков лет мрут. А еще скорее — их свои же травят как зверей. Потому что страх, который нельзя одолеть посредством уничтожения пугающего элемента, превращается в ненависть к тем, кто этого страха не испытывает. Не все люди такие, но достаточно наткнуться на подобную мразь единожды — и больше не надо. Этот раз человек не переживет, а мечница, будь проклят этот закон, даже на защиту друга встать не может. Анна уловила в дальних кустах тихий шорох и вынырнула из мыслей. Девушка прислушалась и сделала пару шагов в сторону зарослей. Листва тихонько зашуршала, когда маленькое тельце в ужасе прижалось к земле. Зверь все чует. Белая сталь сверкнула в воздухе и сделав пару оборотов пригвоздила кролика к ковру пожухлых листьев. Меч метать нецелесообразно в бою, но вот если цель далеко и быстро бегает, подобное умение приходится весьма кстати. Завтрак есть, но возвращаться желания не появилось. Стоит заметить, зверек довольно упитан и будто даже крупнее своих собратьев из мира Анны. Повезло хоть в чем-то. Девушка выдернула меч из тушки и обтерев клинок о кустарник, вернула за спину. Кроликов будто специально создали, чтоб на них охотились. Вкусное мясо, мех, длинные уши, за которые удобно нести добычу в руках. Мысленно хмыкнув, девушка побрела дальше. Хотелось прогуляться. И все же, что она такого сделала, что ведьмак разозлился? Не намазала лекарством ногу? Так знала бы хоть каким! Надо бы уточнить на будущее. Анна хотела как лучше: оказала первую помощь, чтоб он, ворочаясь во сне, не навредил себе еще больше. Тут девушку осенило. Она не видела, чтоб Ламберт снимал сапоги после того, как его ранили. Кажется, у любей это называется отек. Он теперь больную ногу в обувку никак не запихнет. Анна хихикнула. А с другой стороны, не вылезать из обуви — то еще удовольствие. Особенно если болит нога. В душе зародилась бы обида на черную неблагодарность, но на подобное охотницы перестают обижаться в первую очередь. Это становится настолько привычным, что проскальзывает мимо сознания, воспринимается как должное. Как бы то ни было, а ведьмак не отличается от людей совершенно ничем. Разве что страх перед ней скрывает на порядок лучше. А то, что он ее боится — это факт. Да, Ламберт хладнокровнее многих, как бы ни выглядел на первый взгляд, привык иметь дело с бестиями. И все же он почти человек. С совершенно человеческим страхом перед более сильным существом, выливающимся в излишнюю агрессию. Человек с их серой моралью и вечным страхом в первую очередь за свою шкуру. Анна усмехнулась промелькнувшей мысли. Наедине с собой она могла себе позволить даже это. «Боится за свою шкуру, потому что она все же, видимо, чего-то да стоит» А исполнители Организации не должны бояться смерти. Они несут смерть, видят ее и умирают сами, когда становятся нестабильными. Вообще ей уже давно следовало бы свести счеты с жизнью. Возможно даже если бы она никуда не переместилась, прожила бы не намного дольше. Анна еще в своем мире смутно ощущала первые признаки грядущего пробуждения, и боялась самого факта их существования в ее жизни до икоты. Не смерти, нет. Смерти никто из них не боится. Но стать монстром, забыть себя, потерять последнее. Врагу не пожелаешь. И тем страшнее девушке становилось от осознания, что отправить черную карту с запросом некому. Никого сколько-нибудь близкого. В последние лет десять мечница даже имена новых «знакомых» запоминать не пыталась. Нет смысла. И так тоскливо становится… Раньше не было этого чувства. Точнее было, но далекое, бессильное. Вообще, сколько лет прошло со смерти последнего близкого человека? Анна оступилась. Задумалась. Раньше такого не случалось. Или память мутанта просто не хранит подобное. Девушка тяжело прерывисто вздохнула. Хотя со стороны заметить это не смог бы даже кто-то с чувствительным ведьмачьим восприятием. Еще одна намертво вбитая опытом привычка. А в последнее время все труднее держаться безопасного нейтралитета. Будто проклятый мир вознамерился вывести ее из себя во что бы то ни стало. Не получилось просто грубо взять сумасшедшим давлением Силы, так возьмет, чтоб его умники Организации переимели всеми своими приблудами, обходным путем? Назойливый ведьмак, действия которого не всегда поддаются логическому пониманию, «предложение века», ставящее в откровенно тупиковую ситуацию. И снова мысли возвращаются к Ламберту. Пройдоха. Так запросто обречь совершенно постороннего человека. Будто чужая жизнь ему принадлежит и он в праве ею распоряжаться. «Меньшее из зол». Вариант не кажется таким подозрительным! Замечательно! Анна бы предложила в качестве аргумента в споре треклятому спутнику свое сердце отдать за спасение мира. Но разве ж оно у него есть? А если нет человечности у того, кто был подвержен мутациям в намного меньшей степени, чем она сама, то значит сереброглазая ведьма тем более такой ценностью располагать не может. А хотелось бы все-таки честной сделки. Подарки… Не то чтобы Анне их часто преподносили, но еще ни разу они не оказывались без подвоха. Девушка крайне недовольно поджала губы. Каждое второе предложение звучащее в голове связано с новым знакомым. Каждый второй образ возникающий в воображении — наглое ухмыляющееся лицо. Хищное, жесткое, обветренное, но не лишенное привлекательности. Харизматичный паршивец. Пожалуй, будь Анна человеком, ей бы такие нравились. Наверное. Крепко же ведьмак ее достал, раз так прочно засел в подкорках головного мозга. И все бы ничего, но кто объяснит, что толкнуло мечницу броситься на защиту этого идиота? Более того, чем она думала, когда решила использовать силу? Почти угробила обоих. Но тогда совершенно не думала. Ни секунды. И от этого становилось страшно. Девушка замерла, ошарашенная догадкой, пробежавшейся мурашками под почти белой шевелюрой. Страшно. С каких пор? С каких пор ее вообще так захлестывают эмоции? Анна все эти годы думала, что боится потерять себя превратившись в монстра? Ха. Этого она боялась до перемещения. А сейчас… Сейчас куда страшнее после этого сожрать несносного ведьмака. Или, если чародейки правы, стереть само его существование из этого мира магическим взрывом, ведь он в этот момент окажется рядом. Что она там думала насчет своего состояния? Во всем виноват иной, безумный, мир? Чуждая атмосфера, полная неизвестность и складывающаяся почти безвыходная ситуация? Чушь. Это, конечно, неприятно, но не так уж и незнакомо. Можно подумать, она была своей на родине. И проблем там точно так же хватало с лихвой, и будущее ее ждало немногим лучше. Масштаб изменился, но и только. До сих пор как-то справлялась, и даже нашла некоторое условное подобие умиротворения в неизменном порядке своей жизни. Анна никогда не была ни сильной исполнительницей, ни сильной личностью. Тридцать третья из сорока семи, серединка на половинку. Не лучшая, но и не худшая в поколении, которое Умники назвали посредственным. Добровольно отгородившаяся ото всех, тихо ненавидящая даже саму себя, Анна просто исполняла свой долг в ожидании, когда убьют, наконец, ее. В какой момент она решила сбежать внутрь себя и окопаться за ледяным отчуждением? Когда над ее головой чудовище с аппетитом жрало ее отца? Когда мать продала ее живодерам как захворавшую скотину? Когда она, все еще лелея наивную надежду обрести пусть и своеобразную, но семью в лице других охотниц, вынуждена была стать палачом для единственной близкой подруги? Неужели ей мало? Неужели нужно забить все мысли назойливым мужланом, а после снова потерять? Нет, не потерять. Разорвать его собственными руками, с удовольствием сожрать кишки, а потом, через много-много лет, опомниться, осознать, что натворила. Однажды Анна слышала краем уха, старшие говорили о чем-то таком. Все пробудившиеся однажды вспоминают себя. Интересно, будет ли тогда больно знать, что последнего, к кому привязалась, своими же руками убила? Или монстр не способен испытывать душевные терзания? Лучше бы ведьмак зарубил ее еще тогда в пещере. Ноги сами вывели обратно к месту стоянки. Нахал, терроризирующий спутницу даже в свое отсутствие, спал у костра. Поврежденная нога была туго обмотана бинтами и страшно воняла какими-то травами, штаны спутник зачем-то снял. Анна заинтересованно уставилась на рубцы выше колена, как раз в том месте, докуда девушка закатала штанину. Кажется, до нее начало доходить, отчего Ламберт так взъелся за оказанную «помошь». Но откуда ей было знать? Тела охотниц от подобного не страдают. Остается только надеяться, что регенерация у него не намного хуже, чем у самой Анны, иначе придется продолжить путь без него. Денег хватит, чтоб нанять нового провожатого, чародейки об этом позаботились. Возможно повезет и встретится еще один ведьмак. Впрочем, об этом думать пока рано. Анна приступила к свежеванию и разделыванию тушки кролика, стараясь при этом все внимание сосредоточить на этом нехитром процессе. Рядом с Ламбертом, теперь уже даже спящим, опасно думать хоть о чем-то. Слишком уж легко он приводит мысли в смятение.