Вино из одуванчиков

      Пророчество сбылось — спустя некоторое время все и думать забыли про нелюдимое семейство Холмсов и странного кудрявого мальчишку по имени Шерлок.       Не забыл Джон.       Еще полгода они с Шерлоком почти каждый день созванивались и болтали обо всем на свете. Гарри ругалась — занимают телефон. У нее в Лондоне тоже была подружка.       А потом трубку все чаще начал поднимать Майкрофт, и Джон кривился, вслушиваясь в кислый голос старшего из братьев:  — Шерлок занят. Он сидит с микроскопом, исследует редкий вид бактерий.       Джон Майкрофта терпеть не мог. Вроде бы тот ничего такого и не говорил — ну, перезвонит потом, занят! — а все же ясно давал понять своим величественным, сухо-официальным тоном, каким только на приеме у Королевы и разговаривать, что Шерлоку его драгоценный микроскоп с бактериями дороже старого друга.       После того, как в местной речке утонул десятилетний Карл Пауэрс, мнительная и пугливая миссис Ватсон собрала вещи и семейство переехало. В суете номер Холмсов был потерян.       Скоро у Джона появились новые приятели, и образ Шерлока начал стираться из памяти, заслоняться ежедневными переживаниями и впечатлениями.       Затем был медицинский колледж, знакомства, свидания с девушками. Джон твердо решил стать хирургом.       Армия. Афганистан. Пуля.       Это все Джон помнил смутно, точно сквозь белую пелену тумана. Открыв глаза в местном афганском госпитале и замигав от резкого искусственного света, он услышал обрывок фразы врача:  — …Вероятно, частичная амнезия из-за ранения. Плечо заживет, но его сотрясение может еще сказаться. А, очнулся! Что вас беспокоит, доктор Ватсон?       Джон провел рукой по отросшим за время госпитализации стеблям ромашек. Беспокоило его то, как мало из прошлого он помнил.  — …Он не боеспособен, — вынес приговор врач.       Потом — Лондон. Грошевая армейская пенсия. Серая квартирка, четыре точно наползающие с разных сторон стены. Ночные кошмары, психотерапевт, к которой Джон вынужден ходить, но не хочет. Все равно не поможет. Даже ромашки подвядают.       Он ковыляет по парку, каждый шаг отдается острой болью в ноге. Притворяется, что помнит Стамфорда — все же учились вместе. Ему это удается, Майк ничего не заподозрил.  — Да брось, — невеселая усмешка. — Кто меня вытерпит?       Бартс. Вот это уже знакомо. Места, информацию он помнит хорошо. Но не людей. Врач был прав.  — …Афганистан или Ирак?       Перед ним — худой, высокий молодой человек. Темные кудрявые волосы, глаза как у кошки, и движения тоже изящные, кошачьи. Девчонка лет двадцати двух — паталогоанатом, похоже, — смотрит на него с обожанием. Ну, ее можно понять. Внешность необычная. Женщинам такие нравятся. Но это ничего, бывает.       Джон не сразу понимает, что именно встревожило его в облике незнакомца.       Цветы. А если быть точнее — их отсутствие. Ни единого бутона! Цветы в волосах в приличном обществе без особых на то причин обрезать не принято. Да что уж там, это просто опасно! Если уж и хотел замаскироваться, мало ли, то это определенно неудачный маневр. «Безымянного», того психа, что пожелал скрыть свою душу, сразу узнают. Возможно, знак протеста? Личная трагедия, несчастная любовь — у такой-то ледяной глыбы? Глупо. Он наверняка не далек от медицины, раз торчит в Бартсе в выходной. Не может же он не знать, как обрезание цветов влияет на организм!       Джон чуть хмурится. Ничего личного, просто издержки профессии — недовольство врача паталогической тупостью пациента. Незнакомец ловит эту мимолетную эмоцию, и по его бледному лицу поскальзывает усмешка.  — …Имя — Шерлок Холмс, адрес — Бейкер-стрит, 221-В. Пока! — шелест дорогой ткани пальто и хлопок двери. Майк шутливо разводит руками.       «Скучно не бывает», — очень точно охарактеризовал свой распорядок дня Джон на язвительный вопрос Майкрофта о том, каково же это — жить (соседствовать!) с Шерлоком Холмсом. И втайне почти согласился с его предположением о хаосе.       Издырявленные стены, части тел в холодильнике (один раз Джон даже чуть было не спутал суповой набор и определенные экспонаты), драматические и надрывные вопли «Скука!», почти болезненное оживление, тотчас сменяющееся полнейшей апатией и развинченностью, и прочие причуды Шерлока — все это не так уж и напрягало, как демонстрировал это Джон. Ворчал он скорее уж по-привычке. Потери возмещались победами, волной андреналина в крови после бега по ночным крышам, перестрелок, удачно раскрытых дел и — как ни странно — настоящей, широкой улыбки Шерлока.       Однажды Джон все же спросил у него напрямик — почему тот обрезает свои цветы. Шерлок нахмурился, поджал губы и ничего не ответил. А Джон каждое утро слышал через тонкую стенку ванной комнаты резкое лязганье ножниц и болезненное шипение. Но уже не вмешивался. Какая ему, собственно, разница до того, есть у Шерлока цветы в волосах или нет?       Эта Женщина. Прозвище Ирэн Адлер Шерлок произносит то с налетом неприязненного презрения, то с затаенным восхищением. Ее цветы — алые маки, дурманят своим тяжелым ароматом, выглядывая из короны роскошных темных волос.  — Пытаетесь скрыть вашу душу, мистер Холмс…  — Поддерживаю имидж, — холодный взгляд в ее сторону. Только на лицо, не ниже.  — Однако кое-кому вы все же небезынтересны.  — Уж не вам ли?  — Не только. Джон хмурится и отводит взгляд. Все трое отлично знают, о ком идет речь. Ирэн Адлер — мастер намеков и терпеть не может недосказанность.       Большая Игра. Теперь, когда все уже закончилось, Джон пытается припомнить возможные лазейки. Пути назад. Неужели ничего нельзя было сделать? Ответ был нерушимой аксиомой — нельзя… Подозревать, догадываться — сколько душе угодно. Изменить?..       Ладно он, Джон, но неужели Шерлок не заметил странность «милого гея, Джима из больницы»? Тонкая, гибкая фигура, темные подведенные глаза с вялым блеском, и волосы. Черные, отлично уложенные. Без единого цветка. Как у Шерлока. «Мы слишком похожи. Вот только ты на стороне ангелов…» Ничего уже нельзя изменить. И гадать бесполезно. Шерлока Холмса больше нет.

***

Каждую чертову ночь одно и то же. " — Шерлок, нет! Шер…лок… — он остановившимся взглядом следит за полетом. Нет. Падением. Ромашки на его голове в ужасе поджимают лепестки. Подсознательно он понимает — это конец.  — Пропустите, я врач. Пропустите… это мой друг… — шатаясь, Джон бредет через толпу, расталкивая медиков и прохожих зевак. Пальцы обхватывают тонкое запястье, пытаясь нащупать бьющуюся жилку. Пульса нет. Ромашки медленно покрываются инеем.  — …Ты был самым лучшим, самым гуманным человеком, которого я знал. И… еще одно, — Джон стоит, покачиваясь и понимая, что все речи бессмысленны, что тот, к кому он сейчас обращается, никогда их не услышит, и все же договаривает с трудом: — Будь… пожалуйста… живым. Не глядя, разворачивается и уходит. В почти полностью седых волосах повисли безжизненные трупики мертвых цветов.

***

      На Бейкер-стрит было тихо. Мертвенно — тихо, до жути. Миссис Хадсон, перебираясь почти на цыпочках в своих войлочных домашних туфлях, навещала Джона два раза в день — утром и вечером. Похоже, она боялась, что если не заглянет к нему — то он либо спятит от одиночества, либо пустит пулю себе в висок.       Они с Джоном разгребали вещи, паковали их. Миссис Хадсон свезла в ближайшую школу химические приборы, карты и таблицы. Книги, справочники, картотека были отданы Майкрофту. А скрипку Джон оставил на полке, проведя рукой по струнам.       Миссис Хадсон уже ушла, с тревогой в глазах пожелав Джону спокойной ночи. А он машинально продолжал сортировать вещи Шерлока. Вот в этой фиолетовой рубашке он был, когда они возились с делом о пропавшем шулере — отметил он непойми зачем. Следы кислоты на манжете так и не вывелись.       Каждая, абсолютно каждая вещь в этой комнате хранила в себе воспоминания о Шерлоке. И это было невыносимо.       Взгляд Джона упал на коробку, которую ни он, ни миссис Хадсон не паковали. Было видно, что ее ни разу не открывали. На ней уже плотно обосновались слои пыли. «Детское» — было надписано аккуратным женским почерком.       В коробке обнаружились пиратская треуголка, совсем небольшая скрипка и несколько книг. Видимо, это миссис Холмс прислала Шерлоку его старые вещи когда-то совсем давно. Возможно, еще до переезда Джона. Удивительно, как Шерлок от этого не избавился?       Джон, усмехнувшись, вспомнил слова Майкрофта о Шерлоке: «В детстве он хотел стать пиратом», — и нахлобучил треуголку на череп сверху. Выглядело вполне гармонично.       Джон попытался представить, как мог бы выглядеть маленький Шерлок, без всех этих взрослых ужимок и условностей, и — не смог. Не приходило в голову нужной картинки, только какая-то чепуха.       Книги. Приключения, детская фантастика. Учебник по анатомии. И, неожиданно — сборник сказок Астрид Лингрен. Неужели у Шерлока в детстве были такие… обычные, нормальные мальчишеские увлечения? Джон задумчиво полистал томик. Оттуда вдруг что-то вылетело и спланировало на стол.       Джон, присмотревшись, поднял и покрутил в пальцах обычную аптечную ромашку. Давным-давно высохшую и сплющившуюся под тяжестью страниц, но не рассыпавшуюся. Может быть, Шерлок собирал гербарий?       Неожиданно что-то больно кольнуло его в голову. Точно сорвали цветок. Но это исключалось — его ромашки давно опали, даже обрезать не пришлось.       …Мальчишка лет одиннадцати. Худой и длинный, точно жердь. Глаза светлые и прозрачные, как небо после грозы. И — бликующие, яркие, до нелепости желтые отблески солнца в темных кудрявых волосах.       Одуванчики.       «Ты ведь будешь меня помнить, Джон?..»       Буду, Шерлок…       Джон стискивает зубы до боли в челюсти, и сжимает в кулаке хрупкий стебелек. Лепестки крошатся под его пальцами. Он сминает ромашку, и отбрасывает в сторону. Раздавливает ботинком в мертвый прах.       Какая разница…       Боль так сильна, что сердце должно было разорваться давным — давно. Но оно все еще целое. И Джон не может понять, хорошо это или плохо.       Ему хочется выть, наплевав на все уставы и приличия. Выть, чтобы от крика заложило уши, и высохли слезы в глазах.       Но Джон молчит.