Point of contact

      Тело лежит под белой простыней, когда Крис входит. На бирке, прикрепленной к его ноге — единственной видимой части тела — его имя и звание: 1ЛТ. НИВАНС, ПИРС, и когда Крис видит её, он не может ни двигаться, ни думать. Он просто стоит в дверном проеме с выключенным светом и ждёт, когда почувствует, что это реально.       Но этого не происходит.       В конце концов, он садится на стул, который ему оставили рядом с каталкой. Они предупредили его, что тело раздуто. Сильно мутировал, сильно обгорел — до неузнаваемости. Он не поднимает простыню, чтобы посмотреть. Он не хочет видеть его таким. Это не то, каким он хочет его запомнить.       Время от времени мимо окна проходят врачи, и где-то в глубине души Крис знает, что у них ещё есть работа. Без сомнения, BSAA захочет исследовать останки, провести обширное вскрытие, разобрать его клетка за клеткой. Но пока они оставляют его в покое. Они дают ему время. Может быть, они знают, что в конце всего этого, до того, как двери закрылись и капсула стартовала, время было единственной вещью, которой у Криса не было.       Он говорит. С пустой оболочкой, которая раньше была Пирсом, с самим собой. Он плачет, уткнувшись в ладони; он не может смотреть, он не может заставить себя смотреть. Он не может заставить себя прикоснуться к нему.       И ему просто нечего больше сказать.       Солнце только начинало подниматься, когда его вызвали — гараж объекта был залит светом к тому времени, когда он заставил себя встать, повернуться спиной к человеку, которого он никогда больше не увидит, и выйти из этой комнаты снова в живой мир. Всё в нём сюрреалистично, разрозненно; он чувствует пустоту, как будто выпотрошил себя и оставил всё это рядом с телом, которое должно было ещё дышать. На полпути вниз по лестнице гаража, прежде, чем его ноги отказывают, он тяжело садится; голова кружится. Он достает из кармана нашивку и теребит её дрожащими пальцами. На минуту ему кажется, что его сейчас вырвет. Затем он достает телефон и набирает единственный номер, который приходит ему в голову.       — Клэр? — говорит он, когда гудки прекращаются. Его голос слишком тихий, чтобы походить на его собственный. — Они нашли его.

***

      Его все ещё не допускают к работе в поле. Они выпустили его из карантинной зоны, когда анализы крови и анализы на токсины оказались чистыми, через несколько дней после того, как его выбросило на берег в Китайском море. Но прежде, чем он успел выйти за дверь, один из врачей, прижимая к груди стопку флаеров, отвел его в сторону, чтобы поговорить об утрате.       — Я уже проходил через это, — сказал Крис, думая о Джилл.       — В этот раз тебе легче? — спросил доктор.       Поэтому он взял флаеры.       Только один из них действительно привлек его внимание: консультационная группа, которая собирается раз в две недели по вечерам в одном из конференц-залов местного колледжа. Она открыта для различных подразделений и ветеранов, не только BSAA, но и морских пехотинцев, и DSO. Крис даже подумывает предложить присоединиться Леону — он был близок с Адамом Бенфордом и, по слухам, тяжело воспринял эту потерю. Но когда Крис звонит, его телефон сразу переключается на голосовую почту, и когда он спрашивает о Капитолийском холме, он слышит, что Леон уже нашел другую работу.       Они все справляются по-своему. Если бы Крис мог быть в поле, он бы был там. Если бы из-за Клэр его винный шкаф не оказался пуст, он бы опустошил его сам.*       Вместо этого он выпивает прописанный ему коктейль из антидепрессантов и записывается на эти групповые встречи и когнитивную терапию.       Коробка с личными вещами появляется на его столе примерно через неделю после этого.       Рядовой, который доставляет её из почтового отделения, не смотрит ему в глаза, только пристально разглядывает свои ботинки и отдает честь, ожидая, когда его отпустят. Снова оставшись в одиночестве, Крис открывает её без лишних предисловий. Форму Пирса, по-видимому, нельзя было спасти; у Криса до сих пор есть окровавленная и выцветшая нашивка, которую тот оторвал в последний момент. Внутри коробки — набор вещей, в основном, стандартный: его жетоны и гражданские документы, записи о прививках, небольшой кожаный бумажник. Там есть маленькая коробочка с часами внутри, дорогими и ни разу не ношенными. К ним всё ещё прилагается подарочная квитанция, оформленная на имя Пирса. Не ясно, для кого они предназначались или почему.       Картонная папка, лежащая на дне, ничем не выделялась. Спрятанная под всеми вещами, беспорядочно наваленными сверху, настолько неприметная, что Крис почти пропускает её. Она легкая, простая, обычная. Он открывает её, хмурится, вытряхивая содержимое…       Внезапно он чувствует себя так, словно его грудь сдавило тисками.       Фотографии, в основном копии, хотя есть несколько оригиналов. Все они были сделаны много лет назад — ВВС, S.T.A.R.S. Там есть снимок Криса и Барри, сидящих на барных стульях, ухмыляющихся в камеру с пивом в руках. На другом он с Джилл, её шляпа на его голове, а его авиаторы затеняют её глаза. Есть несколько ранних кадров BSAA. На нескольких групповых фотографиях Вескер тоже скрывается где-то на заднем плане, но он всегда был против того, чтобы его фотографировали. Либо тщеславный, либо хорошо заметающий следы, либо и то, и другое.       Есть только одна единственная фотография, где они вместе. Крис помнит, как был сделан этот снимок— за несколько недель до Эдонии, через несколько месяцев после Мархавы, когда Пирса повысили. Рука Криса обнимает его, небрежно и легко. Пирс что-то говорит Крису на ухо, не обращая внимания. К тому времени они уже немного выпили, и больше, чем этот момент, Крис помнит поездку на такси обратно на базу после закрытия бара, помнит, как голова Пирса тяжело лежала на его плече, дыхание было теплым и пьяным, нос упирался в линию его челюсти.       Они, спотыкаясь, вместе вернулись в офицерскую комнату. Крис отключился на своей постели, в то время как Пирс заснул на диване, свалившись лицом вниз, одну руку подложив под голову, а другой держа куртку Криса, застёгнутую на нём. Когда они проснулись в половине одиннадцатого, у них было одинаковое похмелье, и они ухмыльнулись друг другу, а затем одинаково поморщились и спустились в столовую, где команда Альфа безжалостно дразнила их, пока сверху не пришел приказ, переданный Крису в середине завтрака. Его улыбка погасла, когда он вытащил письмо из конверта, и притворная нормальность исчезла навсегда.       Сорок восемь часов спустя они уже летели в Европу.       И ему не нужно напоминать обо всем, что произошло после этого.       Крис отвозит коробку родителям Пирса, передает её вместе с извещением о смерти, и смотрит на то, как их лица искажаются. Он говорит им, что сделал всё, что мог, и пытается поверить в это сам.       Но он сохраняет эти фотографии.       На похоронах, состоявшихся две недели спустя под октябрьским солнцем, опускают пустой гроб.       Никто не спрашивает почему.

***

      Время идёт. Как всегда: безжалостно, несмотря ни на что. Крис сидит за своим столом с девяти до пяти и подписывает различные запросы, проходящие через него. Он читает полевые отчеты о миссиях, в которых не участвовал, и ждёт, когда снова будет полезен. Он ходит на терапию, встречается с психологом. Они говорят о Джилл и о Вескере. Он рассказывает о своих родителях — об автокатастрофе, о последствиях, о том, как он воспитывал Клэр в одиночку.       Он проводит больше времени со своей сестрой. Он берёт абонемент в спортзал. Он учится готовить, гуляет, когда не может сосредоточиться, наполняет холодильник не только пивом. Он не перестает пить, не полностью. По крайней мере, он перестает пить, чтобы уснуть.       А потом вдруг наступает 1 июля, и ровно год спустя Крис снова оказывается на могиле Пирса.       Он идёт один. Это его личное дело, эта боль в сердце; такое же личное как их отношения. Несмотря на всё, что они пережили вместе, несмотря на всё, что они сказали и сделали, Крису иногда кажется, что он никогда по-настоящему не знал Пирса. Или что он знал только его часть, только те части, которые хотел знать. Сидя на длинной, прохладной, покрытой пятнами тени траве перед его надгробием и виновато крутя в руках только-на-этот-раз фляжку виски, он задается вопросом, чувствовал ли Пирс когда-нибудь то же самое по отношению к нему?       Но Пирс никогда не боялся отступать от протокола. Говорить то, что он думает, отвечать, если Крис надавил первым. Он задается вопросом, что бы сделал Пирс, если бы он преодолел эту пропасть и подобрался поближе, если бы он следил за тем, как Пирс иногда смотрел на него, только в темных углах пивных. Он задается вопросом, стоило ли нарушать это правило по мнению Пирса — на несколько кружек пива больше или на несколько кружек меньше, не важно. Все, что имело значение тогда, теперь похоронено или должно быть похоронено. В шести милях от морга, где его труп разрезали и разобрали на части. В шести милях от побережья Китая, где Крису все ещё видится разрушительная вода и всё то, что они оставили не высказанным.       Если бы они оба выбрались, все могло бы измениться.       Если бы они оба выбрались… Господи, если бы только он выбрался оттуда!       Если бы только Крис никогда не настаивал на том, чтобы они отправились за Адой, или кем бы она ни была на самом деле. Если бы только они повернули назад прежде, чем оставаться стало самоубийством; если бы только Пирс послушался, отказался от той части себя, которая не могла не быть храброй. Это изменило бы всё и ничего. Ракета всё равно попала бы в город. Пирс ещё мог выдержать это испытание. Они оба, несомненно, утонули бы, разорванные на части Хаосом или животным существом, которым Пирс быстро становился…       Но, по крайней мере, они ушли бы вместе.       Он всегда был упрямым. Он никогда не признавал поражений — ни с Джилл, ни сейчас. Может быть из-за того, что Пирс отказался ставить на нём крест, даже в долгие горькие месяцы после Эдонии. Он спас Криса, тогда. Даже до Китая, до того, как он утонул: он вытащил Криса из ловушки, которую тот сам и устроил, едва войдя в бар, и Крис не знает, как примирить это знание с тем фактом, что он никогда не сможет по-настоящему отблагодарить его.       — Говорить такие вещи вслух, — говорит психолог, — хороший первый шаг.       Но иногда, когда он не может уснуть и ненавистно трезв, единственное место, где Крис хочет быть, — в той же самой водной могиле.       Это то, о чём он старается не говорить никому.       Он снова откупоривает фляжку. На этот раз он выливает немного виски на траву, на пустой гроб, слишком поздно подумав о том, как Пирс возненавидит его, как он, несомненно, возненавидит всё это — воспоминания, бесконечный траур. В жизни это свело бы его с ума. После смерти нет ничего невероятного в том, чтобы представить Пирса проклинающим его с небес, если он наблюдает.       Крис усмехается этой мысли, вытягивая шею, чтобы посмотреть на ветви над головой.       — Твоё здоровье, — говорит он вслух, бесцельно поднимая фляжку к безоблачному небу над головой, и выплескивает ещё немного. Действительно, чёрт возьми, может быть, он на самом деле пытается разозлить его там, на том свете.       Он думает, что совсем не стал бы возражать против того, чтобы его преследовали.