Конформный бред

Под свинцовым небом — ковер из грязно-желтых листьев. Катамаранов выглядывает на улицу из кухонного окна, активно ненавидит каждый проезжающий автомобиль и целится стряхивать пепел на головы прохожим. Сменяя друг друга, сигарета-кретек и стопка самогона пытаются добавить в его мир хоть немного красок. Тщетно — всё смывают серые капли дождя, скользящие по стеклу. Обычно к середине октября он выходил ловить попутки на юг и последние теплые ночи проводил под открытым небом в полях. К ноябрю добирался до Сочи — вот в прошлом году благодаря исключительной наглости урвал себе местечко в санатории имени Орджоникидзе, познакомился с весьма обеспеченной особой, которая его пригрела, обласкала и оплатила билет в купе до Москвы. Там, в своей шикарной квартире, еще несколько дней с него не слезала, пока Игорь не сбежал домой. Она говорила, что никогда его не забудет — он же и думать о ней не думал всё это время. А сейчас как вспомнил, так даже легкая печаль встрепенулась — и тут же захлебнулась в самогоне. Смачно затянувшись, Игорь бросает бычок вниз, мысленно падает вместе с ним. Отряхнулся бы и пошел — всего еще один упавший вниз — да только не имеет права покидать свою темницу, он теперь добровольный заложник жилинской квартиры. В который раз задает себе вопрос: стоит ли Серёга этого, стоит ли потери собственной свободы? Ответ давно известен, а он будто бы оспорить его пытается, будто бы расстроенный тем, что никак в Жилине не разочаруется. Катамаранов всегда был «сам себе и небо и луна», это за ним зажигались глупые чужие города, а тут — на тебе! — обычный милиционер, разве что дважды мертвец, околдовал Игоря так, что не лишним было подумать про приворот. Однако, Катамаранов в волшебные зелья не верит — только в действие психоактивных веществ, так хорошо им изученных и излюбленных. Не в них причина его тяги к Сергею, а вот зависимость от него напоминает наркотическую до боли. Игорь уважает всё подсознательное и уваживает порыв души находиться к объекту влечения как можно ближе — хоть самому взаперти тошно до сумасшествия. Сразу две стопки глушат желание раздобыть морфий. Мерзкая трель дверного звонка вырывает Катамаранова из тяжелых размышлений. На пороге Кеша, мокрые кудри выбиваются из-под берета. — Игорь, ты!.. — пытается натурально удивиться инженер. Хотя о том, что Сергей Дмитрич ныне проживает не один, весь городок с подачи Ртищева гудел уже полмесяца. — Аа, з-здоров, Циклоп! — Та чего ты, ну двадцать лет же уже ж прошло… — морщится Иннокентий от воспоминаний о школьных годах. Принюхивается, когда Игорь хлопает его по плечу и снова морщится: — Ой, ты ведь совсем проспиртованный! — в глазах-блюдцах золотым яблочком прокатывается укор и обеспокоенность: мол, так ты за нашим товарищем приглядываешь? — Это к нам Опивень перед тобой заглядывал, н-не моя вина. — обезоруживающе разводит руками Катамаранов, привычный местный клоун с синим носом. — Проходи, ща разбужу тебе Серёгу. Ни на секунду не обманывается, что у Кеши к нему лично может быть какое дело — разве что поинтересничать, правда ли, что он теперь здесь от Ртищева прячется. У отставного полковника от действующего. Да где там, — злится на ходу Игорь. Мог бы — уже начистил бы новому менту рожу, за себя ему никогда страшно не было. Зайти вместе с ним в спальню гнев и раздражение не смеют, остаются ждать на пороге, пока он, шатаясь и на цыпочках, пробирается к кровати. Серёга стоит не только свободы — для него Серёга бесценен и, если понадобится, Катамаранов жизнь за него отдаст. Впрочем, куда больше хочется жизнь приберечь, превратить в совместную с Жилиным, в беззаботную, дикую и вольную, чтобы бродить по лесам, валяться на берегу реки в блаженной истоме и бесстыдно любить друг друга на сеновале. Удавшейся ступенькой на пути к этой мечте был поход на праздник Лады — для проверки и ознакомления. Но вот Серёжа уже третью неделю нездоров: у него жар, тошнота и страшная головная боль, отчего у Игоря — повышенная тревожность и мигрени. Легкой тенью скользит его ладонь по покрытому испариной лбу больного. — Привет, — слабо шевелит пересохшими губами тот. Плавит от высокой температуры и от масляно-сладкой улыбки Катамаранова. Драконьи крылья сыпят искрами — это, конечно, бред, но в реальность улыбки Сергей верит. — С-спал? Час дня уже. — Не знаю, вроде нет. В душной тишине Игорь садится рядом, берет за руку, бережно обводит каждую венку, потом хватается за безымянный палец и выпаливает: — З-знаешь, что хорошо на нем будет смотреться? — хитрый прищур на покрасневшие щеки. — Кольцо с оберегом, с одолень-травой. Серёжа обхватывает его ладонь и заходится хриплым смехом. Переносить недуг физический ему морально проще: легко принять, что все галлюцинации — от лихорадки, да и спит он теперь крепко. А то, что с кровати едва может встать и что шея почти не двигается — ну что же, это можно перетерпеть: условия для того, благодаря его сожителю, более чем комфортные. — Т-там тебя наш инженер пришел навестить… Примешь или гнать его отсюда? — Чего ж его, голубчика, гнать? Давай его сюда. — Это тебя давай сюда, — Катамаранов заботливо помогает ему подняться, подставляет свое крепкое плечо, столь часто сжимаемое Сергеем в поиске поддержки и еще чаще в эротических снах. — В гостиной переговорите, я тут п-проветрю пока. Как за спасательный круг хватается за него Жилин и не хочет отпускать. Доски паркета «Ёлочка» заворачиваются в причудливый смерч, из него глядит Эллочка, немой упрек в беззащитном взгляде. — Опять? — боль в голосе Игоре пронзает каждый воспаленный нейрон, Сергей трясет головой, вымучено улыбается и отступает. — Нет, порядок, просто резко встал. Успокоенный, Катамаранов идет к окну открыть форточку. Попутно обрывает засохшие листики герани на подоконнике, застывает: — Серёж, — не поворачиваясь; у Серёжи от непривычного — мягкого и уязвимого — обращения замирает сердце. — Серёж, а попросишь Кешу п-посидеть с тобой подольше? Я к десяти в-вернусь, обещаю. Пораженный, Жилин кивает: в словах нет надобности, Игорь даже затылком почувствует его ответ. А вот он проебался, только сейчас замечая, как осунулся и посерел самый близкий его человек — как сидел у его постели безвылазно сутками, как въелся в него горький запах не трав, а водки. — Только обязательно п-попроси, я не хочу оставлять т-тебя одного. От этого трогательного признания мир Серёжи совершает кульбит; больное лихорадочное тело прижимает к широкой надежной груди Катамаранова — Жилин выражает благодарность как может. Его глубоко целуют — дрожь по телу: именно в этот момент он отдает Лешему свою душу даром. Невелика плата за то, что ради него хозяин леса оставил свои владения. — Заразишься же. — Зараза к з-заразе не пристает, — яркий свет радиоактивно-желтых глаз проникает Сергею под кожу, внутренности скручивает — и отпускает, и вздыхает мужчина полной грудью, в неверии глядя перед собой, не чувствует больше стальной хватки хвори на плечах. — Ты всегда так умел?.. — Не знаю, — тихо отвечает Игорь, сам озадаченный этим всплеском энергии. Секунда тишины, хлопок по лбу: — Ё-моё, там же К-Кеша ждет! Жилин осторожно сгибает-разгибает шею, вертит головой — боли почти нет, вместо слабости — чёткая ясность. Сбрасывает накинутый плед, осматривает себя в зеркале: лицо истощенное, но румяное. Рука тянется перекреститься и останавливается: мало ли, исчезнет чудо. Инженер ждет его в гостиной на кресле: руки на коленях, плечи к ушам; будто бы его в притон привели и он боится пошевелиться. — Игорь сказал мне, что если надумаю уйти до его прихода, он у меня сердце вырвет и… сожрёт, — стесняется пожаловаться Кеша. — Он это, ну он вообще нормальный? Смех Сергея пугает его еще больше — назревает вопрос, нормален ли Жилин: — А ты как, в порядке? — Я? Вол-ше-бно, голубчик! Чтобы как-то расслабить друга, Серёжа предлагает ему чай. На кухне переворачивает все баночки и сверточки в поиске катамарановских грибов — конечно, это было бы неправильно, но… внезапно ему становится безумно интересно посмотреть на Иннокентия в наркотическом бреду. Он же гений, у него в голове должно быть столько всего любопытного! И всё это останется неизведанным, потому что никаких секретных схронов не обнаруживается и приходится ограничиться просто Чаем №36. На секунду Жилину кажется, что он смотрит сам на себя из-за кулис театра Варьете (директор коего — Игорь Натальевич Катамаранов). — Ты насчет Игоря не переживай, ты же знаешь, он любит чудачить, но человек он хороший, — вернувшись, пытается приободрить товарища Жилин. — Если бы не он, я бы, может, и не стоял сейчас перед тобой… — но на лице у Кеши такая вселенская скорбь, будто бы его только что назвали плохим другом. И ведь не объяснишь ему, что никто, кроме Катамаранова, не смог бы помочь, что никого другого Сергей и не хотел бы видеть рядом. Неловко сменяет тему на погоду, последние новости, но молчит о том, что интересует Кешу больше всего (отставка и суд), оттого разговор виляет, как машина с пробитым колесом, его заносит и возвращает к Катамаранову. — Дело твоё, Серёж, но я на твоем месте был бы с ним поосторожнее. То он в древнерусской тоске, то носится, как бешеный. Он сам больной, по-моему, какая из него «опора»? По всему городу от него одни проблемы, тебе об этом лучше других известно. — Молчи! Ты же мой лучший друг… я не могу слышать такое от тебя. Иннокентий цокает зубами о кружку, сильнее вжимается в мягкую спинку. Свист ветра глушит тиканье часов, мрак расползается по комнате — Сергей не бредит, но воображает в своей руке длинный серп — и развеваются его черные волосы. Хочется взять учёного за шкирку и согнать с места, чтобы не осквернял кресло — престол Катамаранова. Тело Жилина вибрирует от кристальной праведной ярости, он находит в этом особое наслаждение — будто бы частичка мистической силы поселилась в нём. Осознавая собственное превосходство, он успокаивается. Ноги вновь касаются земли, только во взгляде остается лед, а в голосе — сталь. — Мне, голубчик, лучше других известно, какой он, тут ты прав. Игорь с самого начала предупредил меня, что он беда, и это был мой выбор жить с этим и жить с ним. Но как ты можешь такое говорить? Разве он ни разу тебе не помог, разве не он достал тебя со дна реки? Разве не он спас нас всех от Железных Каблуков? Ты ведь тоже знаешь его таким: небо рухнет на землю, перестанет расти трава — он придет и молча поправит всё… Покрасневший, как провинившийся школьник, Кеша прячет глаза. Только потому, что к концу своей речи тон Жилина сменился с возмущенного на искренне растерянный, он решается подать голос: — Серёжа, прости… Я же это от заботы о тебе говорю. Ты стал сам на себя непохож, мне кажется, он на тебя влияет… ну, неправильно как-то. — Я жив и даже здоров, что не так? «Здоров ли», проглатывает сомнение инженер, примирительно вскидывает руки: безоружен и не намерен ругаться дальше. Со вздохом Сергей садится на диван, прячет лицо в руках: снова обычный человек. — Рад, что ты выздоровел. А я тебе гостинцем лимон принёс, один вот. Их днём с огнем сейчас это, разбирают. — Спасибо, Кеш, — миролюбиво улыбается Жилин. — А чего было-то? Простудился? — Наверное, лихорадило очень с неделю. Шею еще просквозило, пошевелиться не мог. — Головная боль, тошнота? А галлюцинации были? Настороженно Сергей кивает. Откуда бы такая проницательность? — Ну, это на менингит похоже очень. У нас в НИИ лет десять назад такая эпидемия была — ооой, нехорошая, нам Виктор Сергеич каждый раз рассказывает, как напьется. У врача не был? — Не был. — Зря! Это повезло — вирусный сам проходит, а если бактериальный — так это всё, пиши всем пропало, и Богу душу. Это не самая приятная тема для разговора, но Жилин благодарен и за нее. Ссориться с другом ему не понравилось, к тому же видно, что Кеша искренне помочь пытается; если посмотреть непредвзято, то Катамаранов — персонаж и вправду сомнительный. Но смотреть непредвзято Сергей на него не может, только с вожделением и трепетом. И чем ближе к вечеру, тем ему беспокойнее, где этот баламут шастает. — Игорь уже вернуться должен был, — к одиннадцати не выдерживает, выплескивает свою тревогу на инженера. Тот кривится, поджимает губы, но находит в себе слова для утешения: — Та всё с ним в порядке, как ты говорил: его не проведешь на мякине, он знает все ходы под землей. Так что явится, не переживай. Разве что… — прикусывает язык, да только поздно уже. — Что? — Ртищев за содействие в его поимке награду назначил. Но волноваться не о чем, нет у нас таких дураков, которые решаться на Катамаранова охотиться. Не находя себе места, заведенной юлой кружится Серёжа по комнате, пока наконец не слышит, как проворачивается ключ в замочной скважине. На пороге — перемазанный в болоте Игорь, каска с трещиной, на плече висит потрепанный аккордеон, под мышкой какой-то грязный мешок. Иннокентий осторожно выглядывает из гостиной, но тут же юркает обратно, когда видит, как Сергей бросается своему соседу на шею, целует в лоб и обе щеки. — Соскучился, дорогой? — смеется Игорь, достает из своей торбы книгу, всовывает Серёже в руки. — Вот, д-держи первый подарок. Не аленький цветочек, конечно, н-но тебе должно понравиться. — Соскучился, — честно признается мужчина, откладывает книгу на полку, даже не взглянув на нее — всё внимание приковано к лицу с рассеченной бровью. — Тебя кто это так? Ртищев? — Он, гад. Не своими руками, конечно, сам он трус и жлоб… А что, мстить будешь? — Буду, — серьезно обещает Сергей. Притягивает Игоря ближе, требовательно целует, руки при себе удержать не может. — Т-тише, тигр. Грозный какой, дай хоть в душ схожу, — мурлычет Катамаранов, обжигает искрами во взгляде из-под ресниц. — А инженер еще здесь? — Здесь-здесь, ты его здорово напугал. — Правда что ли? Я и н-не помню, что сказал. — Что съешь его сердце у него же на глазах. — Эээ, возможно. А ты не б-боишься, что я и у тебя сердце похищу? — Тебе уже не придётся. Брови — одна рассеченная — взлетают вверх, улыбка Чеширского кота расцветает на лице. «Понял», — подмигивает Катамаранов, игриво шлепает его по ягодице, прежде чем скрыться за дверью ванной. У Серёжи вырывается счастливый смешок, он подбирает книгу («Мифология Славян»), прижимая к груди несет в гостиную, а по пути уходит в свои мысли — и пугается призрачной фигуры инженера в полумраке. Белый как мел, тот осматривает чумазого Жилина, силиться что-то сказать, но слова застревают в горле. Он жестикулирует, показывает на уголочек губ. — У тебя тут… болото. — Спасибо. И спасибо, что посидел со мной, — Сергей светится благожелательностью и немного блажью. — Тебя провести домой, может? — Нет, не нужно, пожалуйста! — Кеша… — Серёжа, скажу честно: я этого не понимаю, вашего этого сожительства не понимаю. Про Игоря я… слышал истории, но ты… У моей особы есть подруга — красивая ну очень, если хочешь, я попрошу вас познакомить. — Кеша, сейчас опять поругаемся, — руки в боки, Жилин чувствует свое слабое место — и снова тлеет на языке горечь. — Прости, я не хочу тебя обидеть! Я никому об этом не скажу, но и поддержать тебя в этом я не могу. Это же ну, неестественно… и противозаконно, а ты и так на волоске… — «Это», «это» — тьфу, заладил! Так и скажи: мужеложество, статья 121 УК РСФСР, лишение свободы до пяти лет — но ты, конечно, нас с Игорем не сдашь, ты хороший друг, а как же. Только кто меня посадит? Ртищев, может? Да я сам ему глотку перегрызу, если он хоть на метр приблизится! Пышет жаром разъярённый Сергей, расплёскивает злые слова, не обращая внимания, на кого попадает его яд. Он сражен несправедливостью всего происходящего, он истощен, его презрительное шипение — не более, чем рёв раненого зверя. А ведь всё, чего ему хочется — просидеть вечность в тишине и объятиях Игоря. — Ртищев тебя за убийство при исполнении посадит, а сто двадцать первую сверху докинет. Не будь дураком, Серёжа, неужели ты не видишь, в кого ты превращаешься? В кого он тебя превращает? Ему же это всё забава! Он нас всех просто чудиками видит, накушается своих наркотиков в лесу и ему смешно на нас смотреть. Его помощь — воплощение комплекса бога: иногда интересно, а иногда он даже не подвезет умирающего в больницу, хотя едет на скорой… Что, по твоему мнению, изменилось с той ночи? А Зину Кашину помнишь? Она же с ума по нему сходила, и где она теперь? В ванной перестает шуметь вода, слышно глухие обрывки пения. Застывший посреди комнаты, Сергей пустыми глазами смотрит на инженера. — Мой совет тебе, Кеша. Иди домой и как следует выеби свою Особу. Когда будешь кончать, запомни эту эйфорию и умножь на двадцать: так я себя чувствую, когда Игорь просто смотрит на меня. Молча Иннокентий покидает квартиру. Серёжа бессильно опускается на диван — он слишком, слишком вымотан. От болезни вчера уснул как убитый, утром проснулся как мертвый — а к вечеру совершил столько виражей на эмоциональных американских горках, что проблеваться было бы самой разумной идеей. Меж рёбер — колючие шипы обиды. Он чувствует себя преданным, хоть в глубине души и знает, что нечего было ожидать принятия. Не в этой стране, не в это время. С музыкальным сопровождением врывается Катамаранов на сцену. Потертые ремешки аккордеона на голой коже, пальцы ловко прыгают по клавишами — это самый сексуальный бурлеск, который Сергей мог бы себе представить. — Человек и Кошка плачут у окошка, серый дождик каплет прямо на стеклооо, — самодовольно заливается соловьем Игорь, качает бедрами. Одна нога на диване, он доверительно склоняется к Серёже: — К человеку с Кошкой едет неотложка, человеку бе-едному мозг больной свелооо… Сраженный своим же парадом, заваливается на диван поближе к Человеку и треплет его по голове. — Как денёк? Вижу Циклоп ушел, не п-попрощавшись… — Спешил. А чего он Циклоп, кстати? — Так это, он в первом классе ходил не в очках, а в одной такой очке б-большой, ну как с одним глазом. Ребята его «водолазом» дразнили, ну и я ему это очко… кхм, р-разбил в общем, и моя мамка была вынуждена за это ему нормальные очки купить. — Хитрый план. — Угу. Ну, а Циклоп он для того, чтоб нос не задирал. Так что, неужели он тебя обидел сегодня? — Немножко обидел, — соглашается Серёжа. Рядом с Игорем тепло и уютно, и приглушенный свет торшера смягчает все углы и острые черты лица. Сплошная каша, короткий поцелуй со вкусом гвоздики. — А з-знаешь ли ты, что в нашей мифологии тоже есть одноглазое существо вроде циклопов? Злой дух — Лихо, к кому пристанет, тот несчастий не оберётся. — Хочешь сказать, что Кеша — Лихо? На секунду с тревогой думается, что прав был Иннокентий, ими просто играются. Кукольник бережно надевает на каждого актера маску — комедия дель арте, сразу понятно, кто есть кто. И только Игорь надо всеми — если не Многоликий Бог, то двоедушник. — Нет. Но Лихо за его спиной и оттого все его з-злоключения. Сам Кеша… очень хороший человек. — Он о тебе другого мнения. — Т-так и я человек другой, — веселится Катамаранов. Скалится, поправляет челку правой красной рукой — ею же достает из своего мешка два маленьких пузырька. Один из них отправляется на тумбочку. «Клофелин», — читает Серёжа на этикетке. С важным видом Игорь садится за письменный стол, сдвигает все книги, тетради и хрустальную вазочку вбок; вместо них кладет изящное круглое зеркальце «Олимпиада», чертит чёрт две ровные белые линии на гладкой поверхности. Осторожно и с интересом следит взгляд Жилина за его действиями. — Морфий. Б-брал тебе для облегчения боли в шее, — обьясняет «лекарь», закончив свои приготовления. — Но ты уже здоров… поэтому это мой второй подарок, — не предлагает, а преподносит. Одну дорожку снюхивает сам и уступает место Сергею. — Тебя, голубчик, посадить за такое надо, — но садится сам, заинтригованно разглядывает собственное заснеженное отражение. За спиной — оркестр, раздувает меха аккордеон, пушится черный хвост Катамаранова. — Доктор едет-едет сквозь снежную равнину, порошок целебный людям он везееет! Человек и Кошка порошок тот примууут — и печаль отступит иии тоска пройдееет! Тонкая металическая трубочка прокатывается между пальцами — Серёжа медлит ее использовать, но вовсе не потому, что страшно. Скорее, наоборот, опасение вызывает то, как легко он готов на это согласиться. И соглашается. После пошмыгивает, вытирает нос, выжидательно смотрит на Игоря — тот качает головой и посмеивается. Пока изменений в сознании нет, Жилин спешит переместиться на диван. На тумбочке замечает «первый подарок» — книгу, открывает на случайной странице и завороженно рассматривает изображенную там богиню. Расшито белое платье, распущены черные длинные волосы, а в руке — длинный серп. «Морена — богиня Зимы и Смерти, жена Кощея». Голову кружит дежавю: так он себя и видел сегодня, защищая Катамаранова от нападок инженера. Страницы порхают под пальцами — в алфавитном указателе ищет букву «К». «Кощей — младший сын Чернобога. Ведал Кощей мёртвыми душами да тварями всякими, что в тени да под покровом ночи обитали. Все знавали о силе безмерной Кощея, о мече его да доспехах, заговорённых чарами тёмными, так что ни одно оружие его не брало. И был страх перед ним велик, не только люди, но и боги светлые с ним встреч избегали. Не путать с самой смертью, так как Кощей не отнимал жизнь, он лишь властвовал в загробном мире и повелевал уже мёртвыми душами, зато мог в любой момент поднять целую рать из мертвечины. В его арсенале неисчерпаемые знания, Кощей — своего рода чернокнижник…» — Кеша сказал, ты пагубно на меня влияешь, — со смешком и вполголоса. — Возможно. Я думаю, у нас с тобой вполне есть потенциал уничтожить друг друга. Они ложатся рядом, лица к солнцу — нос к носу, то есть. У Игоря вокруг глаз мелкие гусиные лапки — Серёжа тянет к ним руку. От прикосновения тепло-тепло, оно волной прокатывается от кончиков пальцев прямо в мозг — там дофаминовое наводнение. — Я его сегодня хотел твоими грибами накормить. Катамаранов понимающе кивает. — Если ты об этом т-тревожишься, то не я сеял тьму в твоей душе, я лишь признал, что она есть, хотя ты хорошо ее п-прятал даже от самого себя. Взрыв газа у Стрельниковой, казненный убийца Эллочки — твой суд самый с-справедливый, но только потому, что в тебе идеальный баланс Добра и Зла. Отпускать преступников, «в рамках законодательства» избивать втихаря неугодных, брать взятки — это был ты сам. А теперь я… лишь знакомлю с д-другими способами утолить твой голод. «Морена — богиня Зимы и Смерти, ее символ — серп. Она отнимает жизнь и властвует над миром в зимнюю пору, а Кощей хранит собранные ею души в своём подземном царстве и оберегает землю до весенних посевов». В блестящих доспехах и красном плаще владыка Лунного Чертога нежно обнимает свою жену, целует ей руки. Дрожат ее ресницы — она самая любимая и самая счастливая богиня из всех. Кто сказал, что нельзя быть ближе, чем кожа? Супруги растворяются друг в друге. — Игорь, — вязкое имя, неестественное какое-то, но Сергею необходимо напомнить самому себе, кто перед ним. — Кто ты мне? Друг? Наставник? Или любовник? — Сегодня, п-похоже, психоаналитик… Что об этом сказал тебе Кеша? — Что это плохо, а оттого, что с тобой — так вдвойне. — Не обижайся на него, это не его вина, что он не может нас п-понять. «Здесь нет негодяев в кабинетах из кожи, здесь первые на последних похожи — и не меньше последних устали, быть может, быть скованными одной цепью…». Я не собираюсь держать на них р-равнение, особенно целуясь. А ты? А рецепторы воспалены, восприятие обострено — Жилин губами припадает к источнику бесконечной жизненной силы и эндорфинов, пьет из него ненасытно, наполняется желанием оградить сие чудо природы от чужих рук, оставить только себе. — Я хочу считать, что ты мой партнер, а не просто иногда любовник. — А в чем р-разница, Серёж? Серёжа не может ее обьяснить, но чувствует — она есть. Может, суть в моногамии, а может в том, чтобы знать: в этом безумном мире он не один. — Давай завтра об этом п-поговорим. Ты сейчас в таком состоянии… Знаешь, бывает, что сегодня явилась одна истина, завтра пробьет на другую — а человек неискушенный не знает, что этой истине не обязательно доверяться целиком и выполнять всё, что она потребует. Нехотя Сергей соглашается, но только потому, что верит — эта истина вечна и незыблема, он не предаст ее даже когда протрезвеет. Успокоенный, он закрывает глаза, Игорь накрывает его теплыми объятиями, мурлычет в ухо, и ничто никогда не сможет это нарушить. Ничтожно маленькой кажется одинокая фигура против грозного Шивы. Он протягивает человеку свои четыре руки, не раскрывая рта предлагает выбирать. В первой ладони — хрустальная сфера, в ней Жилин в милицейской фуражке смеется с Инженером. Во второй его во сне обнимает бывшая гражданская жена, в третьей он один за решеткой. В последнем же видении — прозрачная вода, они с Игорем плывут в лодке и смотрят на горящие поля. — Ты же понимаешь, что для сотворения нового мира я буду вынужден разрушить все остальные? — подмигивает третий глаз. Сергей кивает и тянется к выбранной сфере. Утро для него начинается в обед, а вместо борща на кухонном столе напильник, паяльник, какие-то растворы и щеточки. Катамаранов поправляет очки с ювелирной лупой на одном глазу, ничего вокруг не замечает, полностью погружен в свою работу. Вздрагивает, когда Серёжа его окликает. — Что делаешь? — сам пытается рассмотреть, что Игорь прячет в кулаке. — Л-любопытной Варваре… Дай мне пять минуток. Покорно вздыхая, Сергей ставит чайник на плиту, а сам идет умываться. В голове легко и светло, будто бы его вчера перегрузили и перезапустили. Он напевает песню про человека и кошку, радостно плескаясь в воде вопреки невеселым словам. Расчесывает усы, довольно ухмыляется отражению в зеркале, прежде чем вернуться обратно. — Дражайший мой Сергей Д-дмитриевич Жилин, — манерно Катамаранов забрасывает ногу на ногу, широко улыбается. — Окажешь ли ты мне честь быть тебе другом — отмеряет каждое слово, — наставником, любовником и партнером? В четвертой руке — серебряное кольцо с восьмиконечным коловратом. — Б-бери-бери, не обручальное же, — внешне расслабленный, внутри он — безумный, проклятый, родной — натянут как струна. Неужели думает, что не примут его третий подарок? — Тот самый оберег, Одолень-трава? — голос дрожит, Сергей зачарованно тянется к перстню. Перехватив руку, Игорь надевает ему кольцо на палец сам. — Тот самый, н-но в другую сторону. Этот называют «Цвет папоротника». Разгоняет вокруг человека тьму и согревает душу. Дарит ясность виденья, идущую от согласия разума, духа и души. Поэзия адольфопоэзиса, мужчины скрепляют свое братание поцелуем. «Я увидел Его в своем доме. Он явился неожиданно среди всех этих обычных вещей, и невыразимым образом соединился и слился со мною, и вошел в меня, как будто между нами ничего не было, как огонь в железо и свет в стекло. И Он сделал меня подобным огню и свету. И я стал тем, что я видел прежде и созерцал издалека.» Так писал святой Симеон-младший — Жилин не знает ни о нём, ни об этой цитате, а чувствует себя именно так. Весь день они собирают вещи. Первый слой чемоданного пирога — книги: «12 Стульев», «Илиада», «Мастер и Маргарита» и, конечно, «Мифология Славян». Сергей складывает свою одежду, Игорь курит и играет на аккордеоне «Польку» Шнитке. До нового года еще пара месяцев, а настроение у Жилина самое что ни на есть праздничное: он кружит в атмосфере поспешных приготовлений и ожидания чуда. Пыль в косых солнечных лучах пляшет как конфетти, с легким сердцем оставляет хозяин квартиры всё ненужное на своих местах. К вечеру на пороге стоят два чемодана и саквояж. Задумчиво Сережа кусает кончик карандаша. «Не могу жить с тем, что сделал. Не ищите — ушел в Навь. Жилин.» — Нормально, как думаешь? — П-прекрасно, Серёга! — трясет его за плечи счастливый Катамаранов. За один день он будто бы помолодел, лицо расправилось и сияет в предвкушении предстоящего путешествия. Он щелкает выключателем торшера и комната погружается во мрак, а они отправляются туда, где светло. На границе леса и парка Чкалова, Жилин на секунду останавливается и оглядывается назад. — Мы покидаем город может навсегда, я знаю… — Этот город. Перед тобой весь мир, если захочешь. — И это знаю. Но я не оставлю того, что Ртищев с тобой сделал. — Со мной? — удивляется Игорь, подхватывая один из его чемоданов. — Ну п-получил от гопничков, с кем не бывает. — Я не шутил, что отомщу ему! — Серёжа, оставь, всё это уже не имеет значения. Отпускай. Они идут сквозь деревья по одному лишь Лешему известным тропам. Луна рисует белым причудливые узоры на их лицах, путники останавливаются на привал. — А что тогда имеет значение? — возвращается Сергей с охапкой хвороста и с новым вопросом. — Мы, — просто отвечает Игорь. — А разве нас это не касается? — Ты же сам оставил предсмертную записку. Разведя костер они кутаются в один спальный мешок, голой кожей касаясь друг друга. Как звезды на небе — россыпь поцелуев на шее Сергея, но ниже губами не дотянешься. Зато руки гладят, сжимают и ласкают всё, чего могут коснуться. Серёжа скулит, подается бедрами вперед, порывисто вдыхает воздух — обмякает. Игорь облизывает свою липкую ладонь, по-хозяйски закидывает на него ногу, прижимает ближе. Ночь дарит обоим крепкий сон без сновидений. Просыпается Жилин вместе с солнцем и все равно позже своего проводника. Зато он полон сил и с удовольствием делает уже привычную ему зарядку — непривычно только то, насколько бесстыдно Катамаранов любуется его телом. Но очень лестно. Спустя несколько часов ходьбы они выходят на широкую поляну. По другую ее сторону, у самых деревьев, прячется небольшой дом-шалаш с огромными окнами. На веранде можно разглядеть кресло-качалку. — Наш дом, — торжественно объявляет Игорь.

***

Уютно трещат поленья в камине, а за окном — сверчки. Пахнет благовониями, в сизой дымке причудливые картины русских авангардистов переплетают свои формы и смыслы. Серёжа кладет голову обратно на колени сидящему в кресле Игорю, тот ласково гладит его по волосам и с блаженной улыбкой смотрит в огонь. — Все эти боги, о которых ты знаешь так много… Иногда мне кажется, что ты лично знаком с каждым из них, а в доме у тебя — алтарь смертным, — Жилин кивает на книжные шкафы, на патефон и внушительную стопку пластинок рядом с ним, на холсты на стенах. — А смертные и интересуют меня б-больше всех. — А ты? — Та человек я, Серёжа, человек, хватит присматриваться, — смеется Катамаранов, но Жилин не может проигнорировать искорки в его глазах — или это отблески пламени? — Но я видел тебя… Змеем, Кощеем, котом и Лешим… — Может быть. Мир такой, каким ты его видишь — за эту созидательную силу я и люблю людей. Далеко не все умеют это делать, а самые мудрые те, кто учатся сами. Многое можно почерпнуть из нашей и греческой мифологий, западной философии, восточных религий, экспериментов с наркотиками… Я учился слышать свой внутренний голос. А вот ты случайно приподнял завесу и сразу всё увидел. Вселенная тебя любит, а значит, и я тоже. Серёжа поднимает голову, вглядывается в его человеческое лицо. И видит.