поэма о мелочах (эффект холодного сакэ)

Кимин уже двенадцать, и Намджуну кажется, что они растут вместе. Они уже украсили кадомацу разными игрушками, которые очень плохо сочетаются между собой. Кимин и Намджун наряжали ее уже раза три или даже четыре, — Намджун немного устал считать, — потому что Тэнсэй бегала вокруг конструкции и роняла её. Все игрушки падали на пол, и она весело гоняла их по квартире. После первого раза Кимин сказала, что решила не вешать на кадомацу печенья, потому что после удара об пол они превратились в мелкую крошку, в которой, словно пирожное в сахарной пудре, извалялась ее собака. Намджун думает, это слишком приторно для его сердца. Это их не первое рождество втроём, конечно, но в этот раз ему все кажется особенным. Он решает поставить кадомацу в огромное, деревянное, устойчивое кашпо, в котором когда-то цвели его любимые монстеры. Теперь оно нужно для безопасности другого, теперь уже не совсем растения. Намджун придает этому особый смысл: отцветшие зеленые лианы сменились на что-то непонятное, но более близкое сердцу, согревающее быстрее, чем горячая зимняя матча, которую они с Кимин заваривают совсем редко. Их кадомацу — нечто менее яркое и более ценное, более нужное и важное, семейное и привязанное к ним. Из бамбуковых труб смешно торчат игрушки Рилаккумы и Каору. Намджун купил их как новогодний подарок и не удержался от того, чтобы подарить их раньше времени, зная, что игрушки коллекционные и Кимин их хотела невероятно сильно. Ему каждый раз трепетно смотреть, как она улыбается. Намджун решает передвинуть кадомацу в гостиную, и Кимин старательно ему в этом помогает. Позже она засматривается на гейш в кимоно, которые сегодня весь день гуляют по городу, создавая особенное настроение. Намджуну приходится тащить бамбуковую конструкцию самому. Тэнсэй бегает вокруг них и мешает, но никто на нее не злится. Пока на улице не стемнело, Намджун просит дочь выгулять собаку, чтобы «доделать все дела в уходящем году.» Они практически закутывают собаку в новогодний свитер, как будто младенца в одеяло, и та радостно начинает носиться по квартире с новой силой. Намджун с широкой до ямочек улыбкой выпускает Кимин и Тэнсэй на прогулку и в это время решает приготовить ужин. Он вытаскивает припрятанный в холодильнике рождественский торт с ягодами и перекладывает его на любимую тарелку Кимин с орнаментом из милых ёлочек. Посреди дел для себя и дочери Намджун вспоминает о собаке: он досыпает в миску Тэнсэй еще корм, доливает воду, о которой забыл сегодня с утра, и снова возвращается к подготовке стола. Для Кимин он приносит с балкона пару баночек «Спрайта», для себя — веганского пива, потому что все остальное переносится в миллион раз хуже. Намджун не жалуется — все идет так, как должно идти: сегодняшний день с самого утра напоминает ему сахарный новогодний фильм, во время которого вся семья сидит у телевизора и с приятной тяжестью в желудке и легкостью в мыслях обсуждает, что изменилось за прошедший год. Когда он был ребенком, такие дни ежегодно пронизывали параллелями все каникулы и праздники. Это их не первое рождество втроём, конечно, но в этот раз ему все кажется особенным. До позднего вечера еще довольно далеко, но он терпеливо ждет. Ему до сих пор трудно привыкнуть ко всем японским традициям относительно праздника, но он старается освоить их самому и приучить Кимин. Может, они и не ходят в храмы, не жгут свечи, не совершают и трети новогодних японских обрядов, но исправно считают все сто восемь ударов в колокол, которые ровно в полночь слышны в любом закоулке сонорного, в этот раз яркого Токио. Когда Намджун ставит на стол тарелку с шоколадными моти, то слышит, как открывается входная дверь. На улице теперь совсем не по-новогоднему капает морось, а по высоким бетонным зданиям грубо бьет ветер. Тэнсэй радостно бежит мокрыми лапками пачкать паркет в квартире, пока Кимин раздраженно пытается снять почти промокшие кроссовки. — Тэнсэй, иди сюда! — зовет собаку Намджун, и та радостно откликается, как будто бы понимая Намджуна и улыбаясь ему. — Промокла уже, да? Собака, очевидно, не отвечает, а только мило тявкает в ответ. Намджун поднимает ее на руки, снимает влажный свитер и несет собаку в ванную. — Плюхнулась в самую лужу! — кричит из коридора Кимин. — Не понимаю, как она вообще не испачкалась! — Она у нас очень деловая, изящная девочка, — с теплой иронией отвечает Намджун. Собака как будто улыбается — она стоит с высунутым языком, со старательной резкостью размахивает хвостом и с какими-то эмоциями смотрит на Намджуна. Он чешет ей за ушком и несколько раз ласково поглаживает, а затем включает теплую воду и начинает отмывать промокшие лапки. Намджун поручает дочери высушить шерсть Тэнсей, и девочка отрывается от моти, которые ела, пока никто этого не видел. Она запихивает последний шарик с клубникой себе в рот и невозмутимо выходит из кухни. Собака почти выпрыгивает из рук Намджуна и важно топает к хозяйке. — Идем тебя сушить, моим феном, которым я сушу мои волосы, да, моим феном, мои волосы, — немного раздраженно и язвительно говорит она, поднимая взгляд на отца. — Потому что пока покупка отдельного фена для Сэй не планировалась, уж извини, — деловито произносит Намджун, складывая руки на груди. — Ладно, так и быть, — соглашается Кимин и, поднимая собаку на руки, а затем мягко целуя ее между ушек, несет в свою комнату. Намджун возвращается в кухню и доделывает все, что еще не успел: он моет посуду, протирает стол от пыли и докладывает в тарелку пропавшие моти. Спустя несколько долгих часов ожидания, когда все лавки и магазины уже закрыты, квартира сверкает (исключая вновь разлитую воду вокруг местечка Тэнсэй), и семья Ким, составом из двух людей и одной собаки, включает телевизор. Он вещает новогодние американские фильмы, которые в японской озвучке кажутся смешными. Кимин и Намджун смотрят "Один дома" вот уже в сотый, кажется, раз, но каждый из них вызывает новые и новые эмоции. Тэнсэй быстро надоедает лежать на коленях хозяйки, так что она довольно скоро возвращается на маленькую подушку, поставленную в углу комнаты специально для нее. Когда до двенадцати остаётся меньше получаса, Кимин и Намджун начинают собираться в местный храм. Они с заботой закрывают все окна, чтобы собака не пугалась громких ударов о колокол. Улица встречает их довольно ветрено, но в этот раз сухо. Они живут не так близко к центру, но людей, идущих с ними в одном направлении, довольно много. Рядом целыми группами проходят девушки в традиционных кимоно и гэта, с большим количеством белил на лицах и очень румяными щеками. Из их волос мило торчат палочки, и Намджун видит, как Кимин заворожённо засматривается на чарующие образы гейш. Почти подойдя к зданию храма, Кимин набирает номер Чонгука, потому что они договаривались встретиться. — Ты где? — немного возмущённо говорит девочка в трубку. — Мы даже твоих родителей не видели! Намджун с нежностью наблюдает за тем, как она терпеливо пытается отвечать другу, постоянно повторяя «да», «ага», «я тоже». — Мы с папой стоим со стороны входа, вы же подойдете? — с надеждой спрашивает она, а затем, видимо, получая положительный ответ, улыбается и еле подпрыгивает на месте. — Чонгук сказал, что они с родителями и братом попытаются нас найти, — озвучивает Кимин, смотря на отца снизу вверх и улыбаясь. Да, они договорились с семьёй Чон, что встретятся около храма и будут вместе считать сто восемь ударов. Намджун не то что бы очень сильно хотел проводить праздник ещё с кем-то, — ему больше по душе уединенно наблюдать за происходящим, — но Кимин так хотела провести время с другом, да и его родители тоже были не против встретиться с Намджуном, так что его сопротивление не принесло бы ничего хорошего. Даже если зимний Новый Год — не такой важный праздник, Намджун ценит в нем семейность и обволакивающий, обнимающий уют, который он может разделить с любимой дочерью и собакой. И все-таки, Намджун не находит в себе силы в этот раз отказать Кимин. По прошествии нескольких минут из толпы выглядывает голова Чонгука. Он громко зовёт Кимин по имени, пытаясь услышать ее в ответ, но девочка только немного смущается открытого и шумного поведения друга и устало закатывает глаза. Чонгук накидывается на подругу как только приближается к ней, а она, стесняясь, нехотя обнимает его и говорит перестать. Это то, что кажется Намджуну очень милым. Сам Намджун также здоровается с Чонгуком и его младшим братом. Намджун впервые видит отца семьи Чон и немного смущается того, какой он мужественный и официальный. Он выглядит строго и, может, даже пугающе, по крайней мере, в сравнении с самим Намджуном, нежным, милым, улыбающимся и воодушевленным праздничной атмосферой не меньше дочери. — Вы ведь отец Чонгука, да? — дружелюбной пытается спросить он, сталкиваясь с мужчиной лицом к лицу, но в ответ получает сдержанный кивок. — Я Ким Намджун. Он протягивает руку, и ее крепко пожимает более твердая. Намджуну очень некомфортно до тех пор, пока Чонгук сам не открывается от Кимин с целью познакомить пап между собой. — Намджун-сан, это папа, — вдохновленно говорит мальчик, указывая рукой в сторону отца, а затем повторяет жест уже в направлении Намджуна, — папа, это Намджун-сан, папа Кимин. — Благодарю вас, Чонгук-сан, — мягко благодарит Намджун ребенка и тепло улыбается. Ему все ещё неудобно и хочется домой, но его дочь, кажется, выглядит счастливой, проводя последние минуты года с Чонгуком. Такую гармонию между ними разрушать не хочется, и Намджун решает немного потерпеть ради неё. Кимин и Чонгук начинают в унисон отсчитывать каждый удар. Среди гама японской речи они единственные, отсчитывающие на корейском. Намджун молча стоит и смотрит чуть выше себя — туда, где средних лет женщина в традиционных одеждах старательно пытается произвести как можно более громкие звуки колокола. Он почти забывает, что пришел сюда не один. Выкрики детей доносятся как будто через густой и тяжёлый туман, а шум давяще оседает на плечах. Ему приходит мысль о контрасте чувств в начале дня и сейчас, и это его немного расстраивает, но, слыша уже пятидесятый звон, он все отпускает. Намджун устал, ему некомфортно, и он хочет домой, обнять Тэнсэй и заснуть, но он здесь, терпит удары, громкие, как по ушам, ради дочери, и она единственная, кто держит его здесь. Кто в принципе держит его. Толпа у храма начинает громко визжать, когда женщина прекращает бить. Намджун как будто возвращается в реальность, когда понимает, что скоро он будет дома. Кимин настаивает на том, чтобы немного проводить семью Чон до дома, и Намджун соглашается. Пока дети шли впереди, Намджуна ждала неловкая прогулка с двумя взрослыми людьми. Ему нравится мама Чонгука — она, как и сам Намджун, очень спокойная, немного странная и в чем-то отстраненная, в хорошем смысле этих слов. Ему не нравится отец — неприятно властный. Супруги разговаривают между собой на японском, а Намджун молча идёт наряду с ними. На улице, где находится дом Чон, они прощаются: Кимин и Чонгук обнимаются, а Намджун неловко кланяется. Он практически оттягивает дочь к себе, и они размеренно шагают поскорее в сторону дома. Намджун торопится, потому что даже в праздник у него рабочий день в аптеке. Дома они устало и с улыбкой доедают моти, ягодный торт, тискают Тэнсэй и добираются до долгожданных кроватей. Кимин снятся красивые гейши и нарядный Токио, в котором она гуляет с Чонгуком. Намджуну снится понимание.