Враг Федерации

*** — Капитан, тут ваш вулканец совсем распоясался! — раздаётся взволнованное, с шотландским акцентом, из коммуникатора. — Неужели разделся при всех? Не может быть, — машинально шутит по вулканскому подобию Кирк и едва ли не шлёпает себя по губам. Откашливается. — Скотти, давай по существу, я тут занят. Даже коммуникатор приходится прижимать к уху плечом, пока он занят неотложной официальной перепиской в компьютере. — Как хотите, капитан! Он попросил Скарлетт привести его в док, а потом привязался ко мне со списком кое-каких технических электронных деталей и иже с ними, безобидных совершенно. Бомбу из них не соберёшь, честное слово! Я, старый любопытный дурак, выдал, конечно, ведь он не просто так припёрся, а с лирой наперевес. В уголок его посадил, слежу за ним, а он как давай паять да приблуды на свою драгоценную лиру навешивать… Ну, помедленнее, чем ты, и не так аккуратно, но очень воодушевлённо. — Ага, — обозначает своё присутствие на связи капитан. — Так вот я к чему. Руки у него из нужного места растут вроде, можно мне его кое для чего разок прихватизировать? Тебя частенько не дозваться. — Ну, а что ты хотел, Скотти, я занятой человек… — вздыхает Кирк. — Бери его, если он не поймёт общей картины. А в чём же твои претензии про «распоясался»? — А в том, что он звук потом тестировать начал, и у всех в доке чуть уши не вытекли. Я ему — что же ты, негодяй, творишь? А он — потерпите немного, мне нужно откалибровать напряжение, или что-то другое он там пробормотал, я забыл от возмущения. Сделайте с ним что-нибудь, капитан, а? Не хочу я его ошейником-то дубасить, окислится ещё ненароком. — Окей, — с лёгким вздохом отвечает Кирк. — Дай ему коммуникатор или к уху приложи. — Так точно! — торжествуя, восклицает главный инженер. По внешним приглушённым звукам и голосам он определяет момент, когда прибор оказывается у вулканца. — Ещё звук в доке — и я тебя высеку, — твёрдо выговаривает Кирк. — Хорошо, — раздаётся совершенно невозмутимый, холодный голос. — Мне нужны ещё две итерации, и работа будет закончена. Кирк молчит пару мгновений, раздумывая, что с этим упрямцем делать и что тому вообще в голову взбрело? — Тащи свою задницу сюда. Вместе со своей «работой». *** Кирк мрачно наблюдает за тем, как Спок раскладывает свои приблуды на его журнальном столике. На лире появились регуляторы (или что это вообще?), от неё шли провода к нескольким коробочкам, пока ещё вскрытым и светящим начинкой. — Я могу подключиться к беспроводной энергетической сети? — без тени сомнений или стеснений требует вулканец. — Валяй, — разрешает Кирк, и на всякий случай добавляет понятнее: — Можно. Спок молча принимается копаться в своём изобретении. Кирк начинает терять терпение от любопытства. Он в очередной раз отвлекается от работы, развернувшись к склонённому Споку: — Как ты вообще уговорил их? Телепатию свою натравил на бедняжек? На них же защита стоит. — Я попросил помочь. — Да как же они согласились-то, чёрт возьми?! — Вам следует спросить это у них. — А я спрашиваю у тебя! — не отступает Кирк. Вулканец выпрямляется, откладывая универсальный инструмент. Кажется, он почти бесшумно вздыхает. — Я сказал им, что это подарок, — видно, что он очень не хочет этого произносить. — Кому? — обалдело выдаёт Кирк. Спок вздыхает ещё раз, плотно сжимает губы и ничего больше не говорит. От такой наглости Джим даже не переспрашивает, лишь добавляет: — Как подойдёшь к своим «итерациям», не забудь предупредить, чтоб меня тут инфаркт на месте не схватил. — Принято, — выдаёт Спок. Минут через пять терминал сообщает Кирку, что вулканец перехватил управляющие сигналы с колонок. В следующую секунду раздаётся короткое «приготовьтесь», и каюту накрывает сочный, гудящий, вибрирующий звук. По громкости он совершенно терпим, но тело Кирка покрывается мурашками от аудиального удовольствия. Он обожает подобное звучание струн. И тут до него доходит. Он ошеломлённо находит взгляд Спока, которым тот впился в него, как клещ. Конечно же, куда ещё смотреть вулканцу, кроме как на его реакцию. — Похоже? — спрашивает Спок. — Да, один в один. — Хорошо. Тогда я закончил. Воцаряется неловкое молчание. — Эм… А твоя лира будет в порядке? — беспокоится Кирк. — Да. Это съёмная конструкция. Также у неё есть переключатель обратно с пьезоэлектрики на акустическое звучание. Джим чувствует, что мучительно краснеет. Он должен, наверное, серьёзно извиниться, иначе эти огромные пустые паузы никогда не кончатся. — Ты обиделся? — наконец, приходит ему на ум что-то донельзя детское, и он мысленно себя ругает. — Нелогично было делать из этого тайну, — отрезает тот. — Ты сделал это для меня? — Да. — Ты способен сейчас сыграть что-нибудь или нужно потестировать ещё? Я подожду. — Потребуется небольшая настройка. А потом я могу попробовать. Кирк бросает официальную, дохрена обязательную переписку и садится по левую руку от Спока, разглядывая коробочки, кнопки на них и провода. На самом корпусе и на струнах спрятаны мелкие звукосниматели. Из чего он их сделал? Из тензодатчиков обшивки? Поэтому столько переходников? Спок проходится по струнам, и Кирк снова блаженно покрывается мурашками. Для него всё уже настроено идеально. Но Спок что-то едва-едва подкручивает, проверяет звучание и пьезоэлектрическое искажение, чтобы добиться именно того, что он слышал в той песне, которую ставил Кирк. — Думаю, ничего из исполненного вам знакомо не будет. Я не знаю ваших песен. — Так даже лучше, — признаётся Джим, подтягивая к себе скрещенные ноги и опрокидываясь на спинку дивана. Голова удобно ложится на неё, задираясь вверх, лицом к потолку. Он чуть прикрывает веки, наблюдая за руками Спока на струнах. Он нарочно касается коленом бедра вулканца. Тот не отодвигается. Тревога лирики или решительная ярость, буря внутренней силы, заключённая в этих низких, разозлённых вибрациях, вопреки всему дарила ему душевное спокойствие и разгоняла мрачные мысли. Говорят, что угодно сыграй на пьезоэлектрике — оно обретёт сердце и смысл. Сейчас он слушает древнюю вулканскую музыку, аранжированную под один из самых спорных инструментов человеческой культуры. Спок исследует выразительные возможности инструмента, приигрывается на знакомых табулатурах, нащупывает собственный путь видоизменённой лиры и то, что она может поведать им. Джим отчётливо чувствует тот момент, когда Спока настигает полное осознание. Наверное, телепатия иногда работает в обе стороны? Или это сознательная проекция лично для него? Спок с любопытством уходит в импровизацию, и вот тогда лира начинает говорить по-настоящему. Нет, не лира. Она всего лишь передатчик мыслей и чувств в слышимые звуки. Говорит Спок — кажется, вообще забыв, где находится и для кого изначально собирался играть. Перед внутренним взором Кирка расцветает дальний космос. Считается, что вакуум не проводит звуков, но он проводит кучу всего остального. Это — дальний сигнал буйка космической трассы. Это — мёртвый ветер, что бродит на неизведанной планете, на которой нельзя дышать. А вот — прохождение пылевого облака. Мелкие камешки стучат по щитам, словно градины в летнем дожде. Это — тревожная перегрузка двигателей. Отдалённая «красная тревога». Скользящие звуки ускорения небольшого челнока планета-орбита. А вот эти низкие обертоны — позывные клингонских кораблей. А эти протяжные, тоже низкие, но строго мелодичные — вулканских. И так много звуков с научной станции, которых ему приходилось непосредственно слышать бессчётное количество раз… Треск ледяного хвоста кометы. Гул солнечного протуберанца, огненным рукавом обрушивающегося на убегающий корабль. Тревожный, неустойчивый, негармоничный звук гравитационного колодца. Ожесточённое биение лучей сверхновой. Многовековой, тяжеловесный покой сбалансированной гравитации. Иногда пальцы Спока двигаются настолько быстро, что звук становится почти искусственным. То же самое происходит, когда он выкручивает регуляторы или буквально выдавливает из струны нужное звучание и тембр. Но ни единый звук, каким бы странным или пугающим он ни был, не выбился из общего ритма и смысла. Это чудо из ничего. Просто фантастическое ощущение. Пожалуй, в некоторых аспектах Джим поставил бы его вровень с сексом. — Так красиво… — порядком растерянно улыбается Кирк. Находясь под впечатлением, ему крайне трудно подобрать слова, что не были бы глупыми. — Можешь не говорить, я чувствую, — тихо, но отчетливо произносит Спок. Отдельное эстетическое наслаждение — следить за длинными и тонкими пальцами, зажимающими или щипающими тугие струны. Они казались хрупкими из-за своей бледности и прожилок зеленоватых вен, но их сила всё равно проглядывалась в лёгкости движений. Чувственные, идеально контролирующие нажим. Джим непроизвольно представляет, как бы классно они смотрелись (и тем более ощущались) на его члене, обвивая его и лаская… Конечно же, у него мгновенно встаёт, но что с этим поделаешь. Почувствовал ли это Спок? Внешне он не шелохнулся, мелодия как текла, так и течёт. Лишь заметно, как позеленели острые кончики ушей. Что для вулканца, наверное, значит очень многое. Джим не собирается мучить его недавно затянувшиеся раны на пальцах. Хорошего помаленьку. Он тянется, кладёт руку на напряжённое запястье, останавливая музыку. В этот момент ему не нужно ничего говорить. Спок кивает и откладывает лиру. На столике, в окружении всех этих технически-электронных приблуд она похожа на первого киборга-женщину, спящую на сборочном столе. Техническая сторона джимового мозга навскидку предлагает парочку упрощений и улучшений, но он сейчас не хочет разговаривать об этом. Джим не прекращает накрывать его ладонь своей. Всё-таки в таком способе общения сплошные плюсы: нет нужды пространно распинаться, пытаясь сформулировать что-то банальное, но невыразимое. Например, благодарность или восхищение. И искреннее непонимание, чем он мог заслужить такой шикарный подарок. Таких вопросов не задают, а молча принимают в дар. Ведь судьба никогда не приносит ничего хорошего в обмен на какие-то заслуги. Вселенная так не работает. Всё едва ли не наоборот. Кирк вспоминает, как птицы поют в клетках, и поспешно отдёргивает ладонь, смутившись. И забывая, что всё ещё прислоняется к вулканцу коленом. — Джим… — произносит Спок. У него длинные чёрные ресницы, загнутые и густые. Когда он опускает взгляд, как сейчас, от них сложно оторваться. Кирк молится всем богам, чтобы их прервали. Любой звонок, откуда угодно. Чтобы он мог отвернуться и перестать думать обо всём этом. Его молитвы слышит компьютер, принимая входящий вызов. Судя по маркировке — пущенный через челнок-передатчик у входа в скрытую зону Монк Бэй. Он бросается и принимает его, не глядя. — Джимми, мальчик мой, как твои дела? Кирк облегчённо выдыхает. Это тётушка Эмма, самая старая из капитанов, что давно пересела с большого корабля на маленький и незаметный, по большей части разведывательный. Женщина-медуза с прозрачной головой. Он до сих пор не отваживается спросить её, что так перламутрово переливается у неё в голове: мозг или всё-таки желудок. — Неважно, станут ещё лучше, — не даёт она ему ответить. — Я обнаружила координаты «Авалора». С одной из баз сверчок напел, когда и каким маршрутом он будет у них в гостях, и править им будет тот самый капитан Ян Делакруа. Тебе надо лишь успеть перехватить. — О, они уже обречены, — смело уверяет Кирк, чуть улыбаясь. — Кстати, у него подозрительно новенькая левая гондола и отсеки вокруг неё. Сделаны явно наспех. Барахлят, никак сонастроить не могут, вот и едут на базу чиниться. — О, какая неожиданность! — ухмылка Кирка становится шире. — Интересно, кто же их так отделал? Тётушка Эмма хихикает (вернее, побулькивает специальными отверстиями на макушке). — С тебя нектар. Не обижай волчонка, а то мне придётся прийти и заплевать тебя чернилами. Спок? Волчонок? Да он старше Кирка лет на пятнадцать! Или сколько там было указано… Благо вулканцы живут дохрена из чистого упрямства. И чувства долга, наверное. Времени терять он не собирается и следом совершает межастероидный звонок. — Гильгамеш, мы нашли «Авалор». Каковы будут указания? Если будет нужна приманка, кто может обеспечить? Конечно же, Кхали-Кали отвечает по большей части в письменном виде, и правильно делает. Кирк тоже печатает, хоть и видит его строгое лицо на экране (без косметики оно всегда такое). Интересно, что будет, если накрасить Спока по их обычаям? Хотя, зачем ему, он и так… Спок не притворяется, что ничего не слышал. Едва Кирк заканчивает обсуждение, как буквально затылком чувствует сверлящий взгляд: — «Авалор» будет уничтожен, а экипаж взят в плен? — Мы с Кхали-Кали решили, что потребуем выдать только капитана, а если они откажутся, примем меры. — Они, конечно же, откажутся. И тогда вы их уничтожите. Вдруг глаза Кирка вспыхивают от очередной авантюрной идеи: — Действительно! Лучше мы украдём их капитана! Представь, какие лица у командования будут? Обхохочешься! *** Кирк и его экипаж, включая доктора Маккоя, отбыли в космос, в погоню за «Авалором». Астероид почти опустел. В придачу к этому Спок знает время, когда количество пиратов в коридорах и в доке упадет до минимума. Когда ошейник снят, не так-то сложно приманить и отключить обоих охранников, забрать их ключ-карты. Он пробирается незамеченным в док, и нервный захват очень удивляет оператора главного терминала. Даже взламывать почти ничего не надо. Карта жилых астероидов, карта труднопроходимого пространства за ними, исчерченного линиями. Маяки Монк Бэя, ведущие корабли по этим постоянно меняющимся нитям через ужасные шторма и провалы. Средний выход из Монк Бэя занимает от одного часа до шести. Внятных характеристик пространства в терминале не было, а то, что есть, показалось Споку чересчур искусственным. Главное, что через это можно пройти. Он оглядывает прилегающие к Монк Бэю квадранты космоса в поисках ближайшей базы, где он мог бы стопроцентно получить помощь. Сверяет расстояние с энергетическими характеристиками небольших кораблей, оставшимися в доке. Судя по показателям и предыдущим вылетам, шестиместный челнок вполне способен преодолеть нужное расстояние или хотя бы отправить сигнал, чтобы спасающие вылетели на встречу. Спок даёт с терминала команду на запуск и пытается прокрасться к выбранному челноку. Он понимает, что этот шаг может не остаться незамеченным, и готов к сопротивлению. Фазер ему было у кого позаимствовать. — Эй! Ты чего это там делаешь? — слышит он окрик вдалеке и ускоряется. — Ошейник где? До челнока ему добраться не дают, прижав выстрелами фазеров в промежуточном шлюзе. Ни туда, ни обратно. Возможно, будь он с союзником, что мог бы прикрыть огнём его передвижение, то он попробовал бы прорваться. Но он изначально посчитал, что один гораздо незаметнее для следящего компьютера. Кто знает, как было бы лучше? Эта затея с самого начала была чрезвычайно рискованной. Он отстреливается, пока не заканчивается заряд его фазера. Пираты оказались вполне готовы пожертвовать первым добровольцем, получившим нервный захват, а второй из-за его спины выпустил мощный парализующий луч прямо в цель. — Ну наконец-то… — облегчённо выдыхает тощая маленькая девушка, тут же опустив плечи и пряча фазер в кобуру на поясе. — Я думала, состарюсь тут его выкуривать. Спок обездвижен и лежит на полу. Никто его не пинает. В шлюз проходит старик с разлапистыми усами-манипулами и философски изрекает: — Птички стремятся на свободу, что с ними поделаешь? Это наша свобода заключена тут, а их — тама. — Счастливые же птички, что им есть, куда возвращаться. Их где-то ждут, — каркающее произносит высокая третья пиратка, заходя с другой стороны. Она подхватывает тело вырубленного дюжего напарника и командует деду: — Неси плеть, пусть подготовят карцер и оттащи с ребятами его туда. Вулканцы тяжёлые. — Капитан будет в ярости, он ведь ему доверяет, да, — бубнит под нос старик. — Что делается-то! *** Споку всё равно, где предаваться безудержной и непрерывной медитации. Это помогает скоротать любые промежутки времени, не ощущая ни боли от свежих ран, ни голода, ни неприятных температур и влажностей. И, конечно, не ощущая боли душевной, непрезентабельных эмоций типа разочарования или паники, или удушающего безысходного чувства несвободы. Но больше всего он чувствует себя потерянным. Он не способен ни подстроиться, ни прорвать этот мир по своему желанию. Он не знает, что ему делать. Разве говорят директивы что-то по поводу его положения? Нет. Для них словно никто из офицеров не может оказаться в такой ситуации. Что бы сказала в такой ситуации его мама? Ох. Она бы пожалела его. От этих мыслей становится хуже, чем было, и он углубляет медитацию, чтобы не слышать абсолютно никаких мыслей. Звук отключаемого замка. Спок открывает глаза и поднимает голову. Капитан Кирк. — Встать можешь? Вулканец коротко кивает. Ни в его голосе, ни в его лице Спок не замечает ни тени враждебности или неудовольствия. Капитан вообще знает, почему он тут оказался? Человек без колебаний протягивает ему руку по земному обычаю, зная, что только Споку решать, прикоснуться к ней или нет. Это жест дружелюбной вежливости, к реальной помощи он имеет отдалённое отношения. Спок не может найти в себе силы отказаться и принять его не может тоже. Он следует промежуточному варианту: он встаёт, и пальцы его почти невесомо проходятся по манжету чёрного кителя. Капитан отвечает ему едва заметной улыбкой: — Я провожу тебя в твою каюту. Спок догадывается, что Кирк хочет поговорить с ним по дороге. По состоянию его одежды и по ещё кое-каким признакам ясно, что он пришёл за ним в карцер сразу после рейда, даже к себе не зашёл. За их спинами маячат двое йоменов охраны. Спок решает не поднимать вопрос о своей попытке побега, это было бы совершенно нелогично и опасно. — Мы поймали Яна, а на «Авалоре» его, наверное, до сих пор не хватились, — сообщает Кирк, явно хвастаясь. — Как же вам это удалось? — Подкараулили красивой ножкой на базе. Этой же ножкой и вырубили. Классика! Запомни, нельзя ходить с незнакомыми женщинами по тёмным подворотням. Особенно выпимши. На самом деле я хотел рискнуть попросить тебя извлечь нужную информацию из разума капитана, но ты вот в каком состоянии, так что даже заикаться не буду. Переправлю его к Кхали-Кали, пытать таких товарищей бесполезно, сам знаешь. Брови Спока взлетают вверх. — Извлечь информацию из его мозга? — повторяет он. — Если тебя волнует конфиденциальность: к сожалению, Ян умрёт. Мы не собираемся его перепродавать. — Я хочу узнать лишь одно, — произносит Спок, коря себя за каждое слово. — Про моего отца. Мы не общались… очень много лет. Я лишь письменно предупредил его о моём возращении на Вулкан, как положено. Это личное. Я не хочу, чтобы это проходило через Кхали-Кали. — Да, капитан Делакруа наверняка в курсе всей ситуации. — Они останавливаются у безликой камеры. — Ладно. Я не надеюсь, что ты передашь мне хоть крупицу имеющих значение сведений, но просмотреть его память на интересующий тебя предмет можешь. Как придёшь в себя. — Я вполне в себе. — Боже, помойся хотя бы и поешь! — отмахивается Кирк. — Голодных обмороков мне тут не хватало. Спок уже начинает было объяснять, почему эти утверждения ошибочны, но капитан уходит, а йомены вежливо заталкивают его в камеру. Правда, никто не удивляется, когда через полчаса он принимается доказывать, что готов идти, и его отводят в самую нижнюю часть базы, которую он никогда прежде не видел. Капитан Делакруа то ли побит, то ли так искусно измазан в помаде той самой «ножки». Он связан, на коленях, стреляет глазами по сторонам. Он знает, что обречён, и попеременно страх его сменяется яростью, а ярость — страхом. — Ха! Вы ещё живы? — усмехается он, завидев Спока и узнав его в непривычной серой одежде. — Только, кажется, схуднули, да? — Нет, — отвечает Спок, не теряя ни минуты и садясь напротив пленного капитана. — Попытайтесь расслабить сознание, тогда вы не испытаете неприятных ощущений. Ян только запрокидывает голову, чтобы обсмеять его булькающим смехом, как Спок сходу прикладывает пальцы на пси-точки и без промедления врывается в его разум. Нельзя сказать, что он никогда этого не делал. Пользоваться мелдингом для проведения допросов или общения с не обладающими речью индивидами… Так поступали многие вулканцы, и он знал, что частенько этот процесс выглядит со стороны крайне неприятно. Вопли боли или случайное выкрикивание слов — наиболее мягкие из последствий. Спок надеется их избежать, ведь недавно он провёл довольно много времени в медитации. Это должно существенно уменьшить отклик его нервной системы. Он находит то, что нужно. И то, что ему не нужно, находит тоже. Он разрывает мелдинг, отстранённо отмечая, что Делакруа кулём валится на пол, не придя в сознание. — Спок, удалось что-то узнать? — как сквозь вату слышит он голос Кирка. И Спок делает вещь, к которой никогда не прибегал, особенно относительно людей. Его мысли заняты другим, до вытянутых разведданных ему дела нет. Он, походя, прикасается указательным пальцем к случайной пси-точке на лице Кирка и впихивает комом всю полученную информацию. Человек не успевает среагировать на мгновенное движение, а потом ему становится не до этого. Джим складывается пополам, словно от удара под дых, но удерживается на ногах. Йомен Бургуз, расценив это как нападение, без колебаний скручивает не сопротивляющегося Спока на полу. — Ну нихуя себе… — дрожаще выдыхает побагровевший Джим, упираясь ладонями в колени. С трудом машет рукой, чтобы Бургуз отпустило вулканца. Оно тут же встаёт с него и занимает место слева от капитана и чуть впереди, сложив обе пары рук на груди. Вместо того, чтобы встать следом, Спок садится на том же месте, куда его намеренно уронили. Его мысли заняты совсем другим, происходящего он почти не замечает. Точнее, оно его абсолютно не волнует. Джим тратит несколько минут, чтобы справиться с беспорядочной лавиной поданных образов, фактов и прочих важных разведданных, обработать их и распихать по полочкам. Вычленяет из всего пространства Спока, замершего на полу с отрешённым видом статуи и даже забывшего моргать. — Что это было? — спрашивает капитан, попытавшись нахмуриться. Из-за каши в голове мимика его слушается через раз. — Передача информации, — роняет Спок безжизненно, словно не прикладывая к ответу никакой сознательной части себя. Кирк подходит и присаживается на корточки напротив. Несколько раз громко щёлкает пальцами перед его лицом. — Спок! Коммандер Спок. Пора просыпаться. Это не особо помогает. Тогда Джим напрягается и с неимоверным трудом произносит вулканское имя целиком. — S'chn T'gai Spock. Вряд ли оно так звучит на самом деле, но вулканец вдруг вздрагивает и вываливается из транса. Он будто бы удивлён увидеть Кирка прямо перед собой. — Что это было? — снова повторяет капитан, почесывая лоб, на котором выступили бисеринки пота. — Мне… немедленно потребовалась медитация, чтобы избежать эмоциональных последствий. Это было необходимо. — Всё ещё нужна? Спок делает паузу, проверяя состояние. — Состояние близко к стабильному. Я никому уже не причиню вреда. Капитан Кирк? Вы пытались назвать моё имя? Те странные звуки очень были на него похожи. — Ну, как смог, извини. — Не помню, когда я его слышал в последний раз. — Поднимайтесь уже. Вы мне целый учебник в голову запихнули за долю секунды, не стыдно, а? И из нас двоих именно я на ногах. Хотя подняться с корточек тяжелее, конечно, Кирку. Он счастлив уже тем, что встал вертикально и потемнение в глазах рассасывается само собой. Спок поднимается тоже, и Кирк замечает краешек подозрительного тёмно-зелёного пятна, заползшего на бок серой рубашки. И это точно не пятно, возникшее перед уплывающим зрением и до сих пор не ушедшее. Капитан обходит его со стороны, и видит, что в кровавых разводах вся спина вулканца. В глазах темнеет уже по иной причине. — Бургуз, как это понимать? Чьих рук дело? — грозно вскрикивает он. Бургуз от окрика встаёт навытяжку и все руки прячет сзади. — Лейтенант Момого принимала решение о наказании, капитан. Всё по протоколу. — Ясно. Ясно, что ничерта не по протоколу! — продолжает лютовать Кирк. — Сперва, до начала всех действий, положено доложить МНЕ. И неважно, через неделю я вернусь на базу или через месяц. И ты его повалило, зная, что Боунс не обработал открытые раны? Что никто не обработал их? — Простите, капитан. Я решило, что ваша жизнь под угрозой. — Кажется, придётся мне проводить повторный инструктаж в ближайшее время. Ох, позор на мои седины! — Что делать с Яном? — осведомляется йомен, что приставлен к заключённому. — К Боунсу и глаз с него не спускать. Как очухается, в камеру. *** — Снимай рубашку. Хотя погоди, дай помогу. — Вы только помешаете. Спок осторожно раздевается, отлепляя пропитавшиеся кровью части от ран. Холодно замечает: — Вы в очередной раз собираетесь проигнорировать квалифицированную медицинскую помощь в лице доктора Маккоя. Он кажется уязвимым сейчас, но всё равно неимоверно гордым. Исполосованная спина, узкая талия, широкие плечи, сейчас не расправленные, как обычно, чтобы не беспокоить кожу. Когда они пересекаются взглядами, Кирка встречает пугающее сочетание ледяного выражения лица и горящих внутренним пламенем чёрных глаз. Раньше они были гораздо спокойнее. — Ты хоть знаешь, что фазер твой стоял не на оглушение? — говорит Кирк, и замечает, как пламя в глазах напротив дёргается вместе с опущенным уголком рта. — У нас оружие по большей части переделанное. В спешке заметить трудно, но там прорезана дополнительная фаза между оглушением и аннигиляцией. Мне потребовалось много людей на всякий случай в этот рейд, «Экзетель» был готов защитить «Даггер», если бы все пошло по пизде. На базе остались в том числе те, кто был ранен в предыдущих боях, слишком старые или молодые. Ты во многих попал, кое у кого наебнулся имплант, впридачу ты прожёг дыру в обшивке челнока. Поэтому лазарет занят. И Боунс занят. Если ты к нему заявишься, он от злости с тебя шкуру сдерет. От Скотти тебе тоже прилетит фирменных шотландских ругательств. Фигура вулканца каменеет, мышцы инстинктивно напрягаются, словно он собрался давать физический отпор. Он стоит вполоборота, и заметно, как из-за этого между лопаток поползла капля зелёной крови. — Я не знал, что фазер в неправильном положении. Даже не подумал проверить, — Спок добавляет что-то тихое по-вулкански, чуть опустив подбородок. Кирк заходит сзади, оценивая расположение ран и их глубину. Как и предполагалось, с этим он легко справится самостоятельно. — Будь кто другой на твоем месте, он бы не раздумывая использовал смертельную мощность. Даже вулканец. Особенно вулканец… — добавляет он. — Чего жалеть жизни пиратов, свобода стоит дороже всего. Логика всегда говорит им убить противника в такой ситуации. Поэтому я не сказал бы, что пострадавшие очень уж сильно на тебя злятся. Но вот Боунс — отдельная история. Запилит и с говном съест, как пить дать. — Это уже перебор. Нельзя составлять фразу из одних только идиом. Мне трудно её перевести. Кирк улыбается. Вот, он уже говорит о другом и не напряжён, как натянутая струна. Это его личный способ показать, что утешения Джима ему помогли. — Ложись на кровать и не бойся испачкать её кровью. Есть ли у вулканцев показания по времени, по истечении которого нельзя зашивать рану? — Это время не наступило, кровь всё ещё вымывает проникающие внутрь бактерии и патогены. Делайте, что требуется. Спок забирается на кровать и ложится на живот. Кирк извлекает свой личный медицинский набор и садится рядом. — Сколько обычно обезболивающего тебе ставят? — В нём нет необходимости. Людям сложнее терпеть чешущийся участок кожи, чем вулканцам — огромные полостные раны. — Ага, значит стандартная доза. — Это помешает свёртываемости крови, капитан. Мелкие капилляры запечатываются под влиянием болевых рецепторов. — Не хотелось заставлять тебя принимать меры по блокировке боли, это расходует психическую энергию. Но если ты настаиваешь, я послушаюсь тебя. Он выставляет оборудование, прилепляет на переносицу прозрачную хирургическую завесу. Она блокирует всё постороннее, позволяя ничему не начихать и не надышать в открытые раны, кроме чистого воздуха. Фотосанитайзер освещает поле его деятельности, но Кирк использует и мелкую его разновидность на каждом квадратном миллиметре спины, чтобы не пропустить ничего в тени. Ещё нужно стереть кровь, чтобы точно вычленить все места разрывов от электрического кнута. Их не меньше десятка. А после остаётся рутина: Кирк ловко делает стежок за стежком с помощью маленькой ручной машинки, которая не протыкает кожу по краям, а приклеивает к ней основания нитей. — Вы совсем не злитесь на мой побег, — внезапно замечает Спок. Ах да, точно. Кирк же иногда прикасается к его коже. А из-за работающего санитайзера ему нет нужды даже перчатки надевать. — Ты уже наказан, какой мне смысл злиться? — и добавляет как бы между прочим: — Ты распотрошил центральный терминал доков, верно? А что ты узнал из него? — Карты внутренних и внешних квадрантов. Расположение маяков и астероидов. Треки, комплектации кораблей. — Запомнил? — Конечно. — И ты был без ошейника. Кирк глубоко вздыхает, на мгновение останавливая машинку. — Сам виноват. Зря я, самоуверенный дурачина, давал тебе пять дополнительных минут. У тебя же долбанный допуск А-7. И что мне с тобой делать теперь? Ладно, подумаю об этом позже. Когда всё зашито ровно и плотно, он обрабатывает тонкие зелёные полоски регенератором, что окончательно скрепляет края кожеподобной материей. Прозрачный, более эластичный гель-закрепитель наносится сверху и растворяет жёсткие нити. Он выключает фотосанитайзер, снимает проволку завесы с переносицы. Рука его всё ещё покоится на пояснице Спока, отчаянно не желая менять выбранное положение. Вулканец не выказывает признаков нетерпения и не спрашивает, закончил ли он, хотя все приборы перестали шуметь. — Информация об отце была настолько неприятной? — нарушает воцарившуюся тишину Кирк. Спок медлит несколько секунд и отвечает: — Да.  — Но что же он умудрился натворить, что ты впал в такую прострацию? — Это именно он убедил Звёздный Флот пожертвовать жизнями пленников. — Ух… — действительно ошеломлён Кирк. Какая поганая новость. — С такими родственниками лучше их вообще не иметь. В любом случае, полагаю, команда твоего корабля души в тебе не чаяла. — Почему вы так думаете? — Даже мои ироды периодически спрашивают, когда снова смогут с тобой побухать вечерком. Чего ты такого им рассказывал, что они так разошлись? — Не может быть такого, — категорически отрицает Спок. Кирк негромко смеётся. Он снова смог увести его мысли прочь. Он колеблется, но в итоге всё же наклоняется и целует Спока в основание шеи. Тот пытается тут же развернуться, но Кирк нажимает на поясницу. Как ему объяснить, что этот жест ни к чему не обязывает и на него даже не нужно отвечать? Теперь осталось лишь вколоть стандартный послеоперационный антибиотик со стимулятором кроветворения и заживления, они подходят почти всем кислорододышащим расам. — Всё, я закончил, можешь снова прыгать-бегать, как вздумается, — Кирк принимается убирать оборудование и рассовывать его по шкафам и аптечкам. — А пара-тройка дней — и всё заживёт без следа, как на собаке. Спок осторожно поворачивается на бок, а затем садится. Он прислушивается к внутренним ощущениям, но действительно не способен заметить ни дискомфорта, ни натяжения или внезапной боли. Идеальная работа. Удивительно, ведь вряд ли у Кирка достаточно регулярной практики. — Где вы получили такие уверенные навыки в медицине? — В лесах, когда был ещё подростком. Шучу, конечно, но раны от капканов и диких зверей необходимо было лечить, а также отравления. Это наложило свой отпечаток. Я считаю, что это базовые знания, и каждый из моей команды проходил соответствующие курсы у доктора Маккоя. У меня аптечки по всему кораблю. Это похоже на паранойю, я знаю, но во время трудных боёв эти знания спасли немало жизней, которым суждено было оборваться. — Судя по всему, у вас очень квалифицированный персонал. — Ха! Ну, может, альфа и бета смены! Сам помнишь, что нам пришлось делать, когда на мостике была гамма. И как мне прикажешь их обучать в боевых условиях, когда они так лажают, что пачками вываливаются из кресел? — он делает паузу, наскоро оглядывая вулканца профессиональным медсестринским взглядом. — Ну, остались где ещё синяки, царапины? А что у тебя снова с руками? Ты что, совсем не пользовался кремом? — В карцер не пускают с посторонними предметами, капитан. И состояние моих рук удовлетворительно, беспокоиться не о чем, — он машинально прячет ладонь в ладонь. Джим замечает этот жест. Он медленно произносит, не отрывая взгляда от его рук: — То, что случилось тогда между нами, было ошибкой? Спок тут же бросает на него почти злой взгляд. Кирк сам не знает, как определяет это. — Нет. — Почему нам снова приходится разбивать этот лёд? — спрашивает Кирк риторически, глубоко вздохнув. — Потому что у нас был плохой день? — резковато предполагает Спок. — Потому что нам сегодня слишком часто напоминали, кто мы есть на самом деле? Потому что, забывшись, я передал вам информацию, которую должен был охранять? К концу предложения его голос больше напоминает звенящую, смертоносную в своей жёсткости сталь. — Не было там ничего такого, чего мы уже не знали бы, — прямо отвечает Кирк. — Это лишь подтвердило уже известное. Так что по сухому остатку ты, считай, ничего и не сделал. Спок какое-то время оценивает, говорит ли он правду. Убеждается и добавляет уже не так непримиримо: — Счастливая случайность не отменяет поступка. — Разве логично сидеть и размышлять «если бы да кабы» перед свершившимся фактом? — находится человек. Спок вынужден кивнуть и, вероятно, просто вычеркивает эти мысли из разрешённого к обдумыванию списка. Кто-то должен сделать это. Пусть сегодня эту роль исполнит Джим, ради приличия. Он тянется к руке Спока, давая ему возможность отстраниться, но тот позволяет взять. Кирк прикладывает её к щеке и целует полураскрытую ладонь. Сосредоточенный взгляд Спока в мгновение становится потерянным. И невероятно очаровательным. Внезапно он тянется к нему сам, касается мягких волос, поглаживает по ним, словно Кирк — особая разновидность триббла. Спускается, проводя пальцами по уху, шее, почти невесомо исследует ключицы. А пробегаясь по груди вниз, он проходится по соску, точно зная, где тот находится. Рёбрам щекотно, и Джим с улыбкой дёргается, хочет тут же объяснить, но вспоминает, что в этом нет необходимости. Рука опускается на бедро у самого паха и останавливается. — Чувства твердят мне, что вы вовсе не отвратительный человек, — произносит Спок, наклонившись к нему ближе. Кирк чувствует, как усиливается давление на бедро. — Глаза говорят мне обратное. И чему мне верить? Кирк начинает было улыбаться, но в процессе догадывается, что это ничерта не поможет ему с ответом. Тогда он, воспользовавшись всё ещё находящейся в его распоряжении рукой Спока, берёт и быстро засовывает в рот его указательный палец. Губы вулканца приоткрываются то ли поражённо, то ли от ощущений. То ли потому, что дыхание перехватило, даже на мало-мальский стон не осталось. Спок инстинктивно делает крохотное движение, чтобы вытащить палец обратно, но останавливает себя почти сразу же, снова расслабив кисть и низко опустив голову. Он опирается на ногу Кирка ещё основательнее, буквально впившись в неё. «Боже, Спок, я даже не начал его облизывать или сосать!» — мысленно передаёт Джим. После такого откровения тот всё-таки оперативно пытается извлечь палец, но Кирк прикусывает его выше фаланги. «Раньше ты так хотел, чтобы я с ними поигрался, а теперь отступаешь? Ну, что-нибудь ответишь? И полегче, ты мне сейчас ногу насквозь проткнёшь». Тиски на бедре разжимаются прямым свидетельством того, что Спок всё-таки его слышит, только сказать ничего не может. Кирк милостиво выпускает палец изо рта: — Давай снимем одежду. Спок несказанно рад этой передышке. Это вообще нормально или его руки слишком чувствительные? Или дело в этом мягком и влажном рте? Впервые в жизни ему потребовалось всего 3,5 секунды — от состояния полного покоя до момента, когда полностью налитый член покинул пределы внутренней сумки. Это разобьёт любой, самый прочный контроль, подобно тарану, направленному в соломенную дверь. Что уж говорить о жалких лохмотьях того, что осталось у него на защите себя от полного безумия. Он искренне не понимает, как ещё держится. Джим без спешки раздевается, а Спок разглядывает, как перекатываются под смуглой кожей мускулы, хотя видел его наготу не один раз. Он такой красивый… У людей мягкие и лёгкие тела с тонкой кожей, а мышцы приятно-упругие, а не жёсткие. В них можно впиваться пальцами и прикусывать, не опасаясь повредить. Волосы тоже тонкие и мягкие, и чаще всего необычных цветов. Их сердца бьются едва-едва, словно не решаются жить в полную силу. Это обманчивое ощущение. Спок знает, в чём заключается настоящая сила живого существа — в его мозге. И за одно биение сердца, за ничтожные граммы крови, протекшие мимо цепочек нейронов, человек успевает совершить столько же расчётных мыслительных тактов, сколько вулканец — за свои полноценные три. Спок искренне хотел возненавидеть его. Но в итоге просто… хочет. Это похоже на медленный огненный яд в его крови и антидота от него не существует. Притяжение между ними двумя слишком сильно. Спок знает, что не бывает рациональной привязанности к первому встречному, но вот влечение с первого взгляда существует. Его тело сделало выбор, не подозревая, что с этим человеком он ничего не доведёт до конца. Почему он не в силах остановить себя от череды ошибок? Одна тянет за собой следующую, превращаясь в звенья неразрывной цепи, которую уже нельзя разорвать. Спок сглатывает, когда видит полувозбуждённый член Кирка. Вспоминает, что ему тоже нужно раздеваться. Рубашки на нём уже нет, и он быстро сдёргивает с себя оставшееся. — О, — выдаёт Джим, уставившись ему ниже пояса. Что значит «о»? — Только не говорите мне, что никогда не видели голых вулканцев, — с опаской произносит Спок. — Мне будет трудно в это поверить. — Видел, но знаешь… как-то больше со спины. Не разглядывал. В такие моменты больше думаешь о том, как бы тебе не свернули шею. Спок терпеливо прикрывает веки и перебивает его: — Мне объяснить? — Почему бы и да, — сдаётся Кирк, так и не отводя заинтересованного взгляда от его паха. — Член спрятан внутри тела, но при сильной эрекции вырывается наружу. Шипики и кольцевые выступы можно регулировать, как и форму головки. Форма самого члена тоже немного меняется в определённых пределах. Обычно мы подстраиваемся под вулканку. Они внутри разные, в зависимости от времени цикла. В паре редко бывает так, чтобы… циклы совпали. Также у нас разделены эякуляции и оргазм. То есть эякуляция не обязательно сопутствует оргазму. Наоборот — нет, — он делает паузу, раздумывает и добавляет: — Генетическая информация хранится внутри тела при постоянной температуре. — А зачем вам несколько… «сосков»? Вот самый крупный, и от него идут мелкие по дуге в сторону подмышки. Вы же не млекопитающие. Спока поражает его неосведомлённость. Он же не притворяется? — Это не соски, а рудиментарные дыхальца. У всех при рождении их разное число, от двух до пяти. Они помогали выжить в песчаную бурю, открываясь, когда носоглотка забивалась и больше не могла пропускать воздух. У женских особей они снабжены объёмными фильтрами для того, чтобы в экстренных случаях через них мог дышать маленький ребёнок. Предваряя ваш следующий вопрос — чувствительность их довольно высока. — Прости, я тебя замучил своей дремучестью… — Кирк смущённо ворошит волосы на голове. — Это означает, что раньше вы не имели дел такого рода с вулканцами. — Поимеешь с вами дел, как же… Может, я просто не хотел спрашивать у тех, предыдущих. Спок опускает подушечки сложенных пальцев на податливые губы Джима, чтобы заставить его замолчать. Ощущения поистине восхитительные. Такая нежная кожа, и слизистая совсем рядом, концентрация доступных для взаимодействия нервных окончаний запредельная… Лизь. Мокрый язык мимолётным движением проходится по коже и снова прячется. Кирк лукаво улыбается, отчего его губы очень волнительно вздрагивают. «Хочешь, я сделаю что-нибудь ещё?» — передаёт он смешливо, а на периферии маячат образы того, что он предполагает предпринять. Спок с ужасом понимает, что его контроль, ещё мгновение назад находящийся в относительном порядке, без единого сопротивления ломается, как сухая ветка и вспыхивает застящим глаза чувством, которого он раньше никогда не испытывал: всепоглощающая похоть. Стремительным движением, траекторию которого и сам не осознаёт, Спок захватывает оба запястья Джима, опрокидывает его на кровать, подтаскивая за вытянутые руки повыше к изголовью. Придавливает его бёдра собой так, чтобы тот не имел возможности его скинуть или пнуть. — Ммм… меня заводит… грубость, — довольно мурлыкает под ним человек, в перерывах между глубокими вздохами. Однако он пробует двинуться и обнаруживает, что не может. Его тут же бросает в жар. Он даже паникует, и это почему-то лишь сильнее возбуждает его. Ему приятно бояться? Бояться, когда на самом деле как таковой опасности нет? Как тогда, когда он смело подставлял свою шею под нервный захват, будучи не уверенными до конца, что пленник его не совершит? Спок нависает сверху, блуждает по нему взглядом, не в силах определиться, что следует попробовать первым. В итоге он наугад целует куда-то под нижнюю челюсть, считывает пробный (восторженный) отклик, а потом широкими мазками вылизывает всю шею до самого чувствительного уха — для него самого поцелуй оказывается слишком коротким и неудовлетворительным контактом. Джим непроизвольно дёргается под ним от чистого удовольствия, вызвавшего короткий мышечный спазм. Не выдержав, Спок довольно сильно кусает его за выступающую ключицу, оставляя цепочку мокрых следов. Коктейль из собственной жадности и наслаждения Джима под ним пьянит так, что комната вокруг начинает расплываться. Он хочет спуститься к темнеющим соскам, прочерчивает влажную дорожку по выпуклости груди. И только тут замечает затуманенным рассудком: слишком влажную. Буквально с отдельными каплями. У него течёт слюна?! Он читал, что так бывает с вулканцами, но не может же это быть до такой степени? — Спок, — ласково зовёт его Джим, когда он потрясённо замирает, едва ли не с отвращением прикасаясь к собственному языку. — Меня это только заводит и совершенно не напрягает. Много смазки не бывает. Иди сюда. Спок улавливает настойчивую просьбу, ложится сверху и Джим без колебаний втягивает его в глубокий, совершенно нескромный поцелуй. Он мысленно понукает его свободно проделывать языком всё, что хочется, и исследовать всё подряд. Джим только рад чувствовать его язык чуть ли не в своём горле. — Трахни меня, ну же, я больше не могу… — едва выговаривает он, когда Спок разрывает поцелуй. — Я так хочу тебя. — Джим, ты не женщина, это технически невозможно. Джим отчаянно матерится, объясняя, чего он от него хочет и почему. — При всём уважении, туда поместятся лишь мои пальцы, — замечает Спок. В ответ сыпятся крайне возбуждённые проклятия. Он прекращает удерживать Кирка, сползает с него и садится рядом. Ох. Чего и следовало ожидать: он всего его залил своей половой смазкой. Но теперь он начинает находить в этом свои плюсы. Тело Джима горит перед ним от желания. Спок хочет лишь одного — дать ему то, чего он так жаждет, заставить его извиваться от наслаждения и потерять себя в ощущениях. И он не собирается причинять ему боль, даже если он её просит. Нет, через это он не готов переступить. Спок собирает перламутровую слизь, растирает её между пальцами. Предполагает, что ему придётся уговаривать Джима на меньшее, но тот с вызовом расставляет в стороны согнутые в коленях ноги. Спок благодарно целует Джима в середину груди, поглубже вдохнув одурманивающий запах, и заводит руку между его ног. Ментальные отклики безошибочно позволяют ему составить подробную карту самых чувствительных мест и найти искомое (по внезапному громкому стону). Пальцы проскальзывают внутрь с удивительной лёгкостью, не встречая никакого сопротивления, скорее наоборот. Джим стонет и ёрзает, прогибаясь в спине и шепча что-то невнятное, и как будто пытается насадиться глубже. Он надсадно дышит и постанывает, а мысли твердят только одно: «ещё, ещё, больше, больше, ну давай же…» Споку, растворившемуся в своих-чужих обжигающих ощущениях, требуется всего несколько пробных поглаживаний, чтобы обнаружить ту точку, о которой упоминал Кирк. Тот вскрикивает, его крепко стоящий член приподнимается над животом, выпуская почти струйку предсемени. — О да… — горячечно выдыхает Джим. — Я так скоро… Спок наклоняет голову, чтоб облизнуть весь вымокший в предсемени багровый член, что тут же призывно дёргается под его языком. Кирк громко и отрывисто ахает, перемежая стоны проклятиями. Спок неспешно вылизывает его член от самого основания до налитой головки с раскрытой от чрезмерного возбуждения уретрой, не забывая поглаживать Джима изнутри, постепенно наращивая темп. Кирк беспокойно хватается за простыни, но в один прекрасный момент всё-таки находит свободную руку Спока и сжимает её тисками. — Нечестно… Если ты так… то и я… — выстанывает Джим, тянет её к своему лицу и решительно всовывает его пальцы себе в рот. Спок мгновенно задыхается, выпустив его член и безуспешно пытаясь подавить резкий стон, сорвавшийся с губ. Через контакт кожи прокатывается мстительное удовлетворение Кирка. Не только Споку разрешено выбивать из него крики. И Джим старательно принимается за его пальцы. Он массирует подушечки кончиком языка, нежно прикусывает зубами. Сжимает губами, посасывает, то втягивая, то выпуская. То с силой атакует языком, то нежно обвивает и полизывает. Споку никогда в жизни не было настолько невыносимо хорошо, он закрывает глаза, чтобы справится с окутывающей его эйфорией. Он уже не способен отвлекаться на член Джима, но тот вовсе не в обиде. Гораздо более возбуждающее зрелище — смотреть на его лицо, когда Спок пытается пропустить через себя такое сильное наслаждение и не сойти с ума. Он кусает губы острыми клыками, но стоны всё равно сыпятся один за другим из его горла. Чудо состоит в том, что пальцы Спока в его заднице вовсе не останавливаются, продолжают ласкать, раздвигают жадно поджимающиеся стенки, трут, надавливая в нужных точках. Практически трахают его задницу, и весьма требовательно. Наверное, со стороны кажется, что вулканец совсем потерял контроль, но ещё никогда Спок так хорошо не контролировал ситуацию, удерживая их обоих на тонком льду пограничного оргазму состояния, не допуская предыдущих позорных «пробоев» и «шоковых волн». Им обоим было так хорошо, что почти плохо. Это было их общее, поделённое на двоих, переживание. Спок как будто оказался посреди жестокого огненного шторма. Лишь алые вихри, ни верха, ни низа, лишь рёв восставших эмоций, своих и чужих, слившихся в единый вихрь — до самых небес, от горизонта до горизонта. Больше нет ничего вокруг, и шторм поглотил его без права выхода или отступления. Жар. Кровь. Шум в ушах… Спок давит на простату чуть сильнее. Джим всасывает его пальцы так, что они касаются нежной стенки горла. Понимание, что больше держаться нет сил, настигает их обоих одновременно, будто сейчас у них была лишь одна мысль на двоих, лишь одни бесконечно чувствительные рецепторы, лишь один двуликий разум… И вот тогда Спок разрешает шоковой волне возникнуть в обоих, отразиться бессчётное количество раз, забившись между их сознаниями с дикой скоростью. Спок кончает, смутно осознавая, что из него толчками выплёскивается сперма, и что Джим кончает тоже — с ласкающим слух криком и сжимается задницей вокруг его пальцев так плотно, что выталкивает их наружу. Спок со слабым удивлением ощущает на своей щеке капли чужого семени. Мир вокруг меркнет, наполненный звоном и белыми крошечными искрами по всей области зрения. Плохо управляя отказывающимся слушаться телом, Спок кое-как опускается рядом с Джимом. Спазмы удовольствия не желают отпускать его — как физические, так и ментальные. Член дёргается раз за разом, выпуская последние порции спермы, дрожь проходит по плечам, печёт кончики пальцев. А разум говорит ему лишь одно: он, наконец, полностью удовлетворён, с ног до головы. Он плавает в абсолютной пустоте и идеальной гармонии. Ни единой мысли. Он находится в полнейшем равновесии, словно космическое тело. На нём вновь ни цепей, а вокруг нет никаких границ, он словно видит весь существующий мир разом. Как такое возможно? Что за химию производит его организм, что это вызывает такие изменённые состояния сознания? Будто он под наркотиками, которых, впрочем, никогда не пробовал. Джим приходит в себя гораздо раньше. Он приподнимается на локте, пошатываясь, словно пьяный, чтобы взглянуть ему в лицо. — И при этом, чисто технически, ты меня даже не трахнул, да? — развязно заявляет он. Спок делает медитативный вдох и выдох, чтобы не сказать первое, что пришло на ум. Джим всё равно не знает вулканского, а уж тем более таких выражений. — Это считается, — отвечает он, но вместо нормального голоса у него выходит какой-то хрип и сип. Он рывком садится и долго откашливается. — По спинке стучать не стану, — Кирк сочувствующе сидит рядом, по-детски обнимая согнутые в коленях ноги, но всё же решается погладить его по плечу. Сочувствие. Мысль о том, не влажный ли карцер виновен в его кашле? — Я не знаю, с чем это связано, — выдавливает Спок. Теперь говорить у него получается лучше, но лёгкий дискомфорт внутри остался. — Скоро пройдёт. У меня такое бывает, когда я долго смеюсь лёжа, — признаётся Кирк. — И, мне неловко напоминать, но нам бы помыться. — он указывает на обильные перламутровые потёки, почти сплошным слоем покрывающие его пресс и ниже. — Если только ты не собираешься сразу на второй заход. Я не против, но чувствую, что не потяну. Меня и так размазало по простыне до состояния лужи. — Я в таком же состоянии, Джим, если не хуже. Он уступает ему звуковой душ, а сам пользуется обычным. И, как водится, полное осознание произошедшего настигает Спока именно там, отчего он зависает под невидимыми струями на непозволительно долгое время. О, Сурак, он только что переспал с человеком… И не просто с каким-то человеком, а с тем, кто находится в межгалактическом розыске. И не просто переспал — а потрясающе, крышесносно переспал. Так, как он не мог себе представить в самых смелых фантазиях. Какими бледными, ничтожными тенями теперь кажутся ему бывшие прикосновения во время разгара цикла. Самого разгара! А здесь… За что это ему, а? Он уже не в состоянии удерживать себя в руках, но всё ещё находится в довольно ясном сознании. Как назло. Мир с грохотом обрушивается вокруг него, превращаясь в груды неопознаваемых обрывков, обломков и бесформенных глыб. От него уже почти ничего не осталось. Это очень плохо, правда? Всё так неумолимо и страшно, и нет ничего, что могло бы остановить эту однажды запущенную, стремительно несущуюся вниз лавину. Его утешает лишь то, что в конце он явно потеряет сознание, а не так, как в предыдущие разы. Его хватит на ещё одну попытку побега, и на этот раз ему придётся убивать всех, кто встанет на его пути. Этот человек… С ним так иррационально хорошо. Знал бы Джим, что никогда прежде он не испытывал подобной синхронизации сознаний и при этом с тем, кто имеет настолько не совпадающий с его взгляд на мир. Кирк заканчивает перестилать бельё на постели, когда Спок всё-таки выходит из ванной. Становится немного стыдно, что он не успел присоединиться и помочь. — Ох, боже, клянусь, я никогда не чувствовал себя более удовлетворённым, чем сейчас… — Джим блаженно вытягивается на свеженькой кровати, растопырив конечности во все стороны. — А я с трудом могу подсчитать, сколько табу нарушил, — Спок отыскивает свободное место на постели, чтобы нормально сесть. — Сравни с моим списком нарушений и успокойся, — легкомысленно бросает тот. Спок тянется внутрь своего разума и пытается восстановить контроль, но тот расползается под его обычными прикосновениями, как никчёмная дряхлая ткань, как дырявая паутина, и остаётся свисать полупрозрачными, никуда не годными лоскутами. Джим безмолвно просит его лечь рядом, но Спок сперва должен кое-что сделать. Лёжа о таком не говорят. — Наверное, и мне стоит рассказать о себе прошлом. Секреты уже не имеют никакого значения, — он делает паузу, скашивая взгляд на человека. — Насколько хорошо вам известны аспекты вулканской культуры? — Ммм, трудно сказать. Кхали-Кали рассказывал мне кое-что… — Спрошу короче: вы знаете о семилетних циклах? — Да. «Надо же, нашей постыдной национальной тайной владеют обычные пираты, а от просвящённых граждан мы её скрываем. Какая ирония». — Когда я был ребёнком, у нас были недели свободного изучения. В течение них мы должны были самостоятельно или с учителем осваивать культурную часть наследия Вулкана. Я брал ka'athyra и уходил на песчаные плато, где никто не мог меня услышать. Тогда мне приходилось петь, чтобы справиться со всем, что я чувствовал и что разрывало меня изнутри. Никто об этом факте не знает. — Родители не беспокоились? Человеческие матери обычно в таких случаях включают режим тюремщика. — Наверное, они и не предполагали, что я захожу так далеко… Однако вулканские дети — не беспомощные инвалиды первые годы жизни, поэтому отношение мамы было иным. Она отлично понимала, что если примется меня опекать и не будет давать столько свободы, сколько я прошу, то всё закончится плачевно. Я никогда не стану ни вулканцем, не ведающим боли и страха, ни самим собой. Отец тоже считал, что прогулки закаляют характер. Он был прав. — И все вулканские дети так делали? — Нет, вулканские дети общались и играли в логические игры друг с другом. Заходить далеко в горы или пустыню им не было нужды. Пока они были вместе в своих домах, я был там один неделями, и совершенно привык к этому состоянию. Да будет тебе известно, что вулканцы, хоть сто раз принявшие учение Сурака, бывают невыносимыми и злонамеренными, отвратительными в своём презирающем упорстве и жажде доставить другому боль. — Не сомневаюсь, — коротко и немного взволнованно произносит Кирк, бросая на него внимательный взгляд. — В тот год проходило обучение по ориентировке на дикой местности. Шестеро сверстников, что неосторожно задирали меня, однажды не вернулись из пустыни. Я перепрошил их приборы. Если бы они просто заблудились, их нашли бы даже без датчиков, живыми. Поэтому компас направил их к логову диких и ядовитых fou‘ydn, что разорвали их на куски. Я знал эту местность, как числа Фибоначчи. Я сам потерял своего первого сехлата в её глубинах. Так первый цикл поднял мою ярость из закрытых глубин до самых небес. И я отомстил. Я думал, что всё вскроется, но этого не произошло. Спок вдыхает, бездумно разглядывая ногти, и продолжает: — На высшей ступени обучения я проделал подобное снова. И я выбрал мишенью того, кто сильнее прочих ненавидел меня и мои успехи в изучении наук. До последнего я думал, что это того не стоит, что меня не волнует ни он, ни что-либо вокруг. Но когда снова настало время Амока, я познал гнев, который никогда не испытывал ранее. Мне захотелось убить его на глазах у всех и продемонстрировать не только интеллектуальное, но и физическое превосходство. Я сделал ритуальное предложение его девушке. Обыкновенное дело, когда теряющий контроль вулканец в таком состоянии признаётся кому-то в чувствах. Естественно, она выбрала моего врага в качестве защитника. В ритуальном бою я убил его. Это священный обычай. Случившееся там никто не судит. — И что же ты сделал с девушкой, которую отбил у того хера? — Для того, чтобы помочь завершить цикл, не обязательно вступать в интимные отношения и не обязательно после этого образовывать связь. Я ничего с ней не делал. Спок вдруг замечает, что Джим уже не лежит, а длительное время сидит рядом с ним, соприкасаясь плечами и рассматривая его профиль. — Как ты оказался в нашем Звёздном Флоте? — спрашивает он. — Почему не в вулканском? Он у вас хорош. — Изначально меня приняли в Вулканскую академию наук. Но после грязного намёка комиссии на моё происхождение я мгновенно ушёл из неё. Нет, на этот раз я никого не убил. Своим уходом я нанёс им гораздо более серьёзное оскорбление. Никто раньше не смел отказывать им. И — Джим на сто процентов уверен, что уловил — это была определённо вулканская улыбка. Едва заметная, будто дымка, глубокая и торжествующая, почти целиком гнездящаяся в чёрных глазах. Споку странно воспринимать себя чужими глазами, и он поспешно экранирует эту мысль Кирка. — Вот и ответ на твой вопрос, доставал ли я кого-либо в детстве. Ещё как доставал. Так, что мой отец не общается со мной до сих пор и вообще за сына не считает. Может, это наша порода такая… Мой двоюродный брат Сайбок — отступник Сурака, и болтается по вселенной неизвестно где. Думаю, он перепробовал все наркотики и религии на свете, удивительно, что всё ещё жив… Сводная сестра женилась на женщине вдвое старше себя, оторвав голову её мужу в ритуальном поединке. — А сам отец женился на девушке с Земли. — Давайте-ка не будем о нём. Восемнадцать лет про него не слышал и ещё столько же не слышал бы. Он сказал, что у него нет сына, значит, у меня нет отца. И никогда не было. Кирк удивлён едва уловимым ноткам гнева, прозвучавшим в его голосе, но быстро решает, что дело в том, что их тела соприкасаются и он слышит лишь эхо его чувств. Спок не разубеждает его. Он замолкает, и Джим понимает, что сеанс личных откровений окончен. Время давно за полночь, и он начинает возиться, забираясь под тонкое одеяло. — Ляг со мной? — просит он. Теперь Спока трудно удивить подобными просьбами. Они устраиваются на боку, лицом друг к другу. — Вулканская мимика — это нечто особенное… — внезапно негромко произносит Кирк, рассматривая его лицо и едва удерживаясь от того, чтобы провести по его носу сверху вниз. — Каково это: никогда по-настоящему не улыбаться? И никогда не плакать. Держать всё в себе. — Подавляющее большинство существ галактики не имеют улыбок или слёз, — замечает Спок, поражаясь тому, что в его разорённом мозгу наскреблось такое количество рассудительности. — Я лично видел, как Кхали-Кали плакал, а его улыбку видел ты сам и стеклянный смех слышал. По крайней мере, он честно старается его воспроизвести. — Рыдания? — Спок изумлённо приподнимает брови. — Отчего же он мог так эмоционально скомпрометировать себя, да ещё в присутствии посторонних? Ты ведь не имеешь в виду слёзы, вызванные химическими веществами в воздухе? — Корабль, которым управлял его любовник, взорвали где-то в третьем квадранте системы Омми Цзе, — поясняет Джим. — Там шли бои, я тоже участвовал в них. Это был наш единственный потерянный корабль. Гильгамеш и его «Разящее копьё» жестоко отомстили обидчикам. Но и я, и все капитаны, объединённые общей межкорабельной связью, видели, в каком состоянии он это делал. Гильгамеш и плакал, и рычал, и что-то кричал на вулканском в промежутках, отдавая приказы с небывалой жестокостью и злостью. Это была кровавая баня для тех выскочек. Никто не уцелел, даже последние шестёрки и те, кто сотрудничали с той мафией. Так Омми Цзе стала полностью нашей. Спок задумывается и находит ответ: — Осмелюсь предположить, что вы наблюдали p'pil'lay — разрыв связи наживую. То есть Вулканской брачной связи между партнёрами, kal-if-farr. Это больнее, чем просто осознать смерть близкого человека. Для примера: у меня не будет такой реакции на известие о смерти родителей. — Возможно ли заключить новую? — Возможно, но очень тяжело, чаще всего никто не делает этого. Из-за памяти, которую не хотят трогать. И уже нет духовных сил. Потеря ломает вулканца, если связь была очень сильна и выбрана добровольно. В таком случае я удивлён, что Гильгамеш всё ещё исполняет свои обязанности без постоянной помощи целителей. Теперь я понимаю причину его… весьма несдержанного поведения. Но не понимаю, зачем он зашил помощникам рты и заставил ходить в настолько неудобной одежде. Разве травма не должна была пробудить в нём более нежные черты характера? Кирк покровительственно усмехается: — Неужели ты никогда не слышал о маньяках, что жестоко издевались и убивали маленьких детей, но при этом были прекрасными семьянинами и обожали свои родных ребятишек? — Вы с ним друзья? — в лоб спрашивает Спок. — Можно и так сказать… — Джим пожимает плечами. — Как и с большинством капитанов Монк Бэя. Когда я только попал сюда, был уверен, что только и буду делать, что сраться со всеми подряд, бороться за власть, а все остальные будут ненавидеть меня за такую вопиющую наглость и самоуверенность. Как в Звёздном Флоте. Но всё обернулось совсем не так. Кхали-Кали сказал, что сожалеет о моей участи, и что здесь никто не будет ставить препонов моему таланту и жажде крови. Всё, чего добьюсь — моё по праву. И… много ещё чего сказал. Уже через месяц в моих руках был первый маленький корабль и слаженная команда. А через год мы уже построили базу в этом астероиде и обжили её. Круто, да? — Каждому своё, — отвечает Спок. — Мой дом — это мои исследования и ka'athyra. Место и окружение не имеют значения. Помните, я говорил? — Да, да… Повышенный психофизический стресс — норма для тебя. Но, чисто логически, это никак не может быть нормой, ведь так? — Выражусь так, как вы иногда говорите: мне искренне плевать. Кирк сначала удивлённо хлопает глазами, а потом хохочет. Отсмеявшись, он кладёт свою руку на подушку между их головами. Расслабленные пальцы чуть сгибаются, будто охватывают что-то невидимое. Это безмолвное приглашение легко проигнорировать, сделав вид, будто ничего особенного не произошло. Но Спок вытягивает свою ладонь и соединяет её с ладонью Джима, позволив ему переплести их пальцы. Человек выдыхает так, словно только что собственноручно обезвредил бомбу. — А я даже ни разу не спросил, есть ли у тебя связь с кем-то… — шёпотом сетует он. — Предустановленная связь была прекращена несколько лет назад, — честно отвечает Спок, тоже понизив голос. — Что это значит? — Временные связи устанавливаются старейшинами матриархами между психически нейтральными друг другу детьми, чтобы избежать несчастных случаев в первые циклы. Когда дети вырастают, то выбирают себе настоящую пару и этот призрак связи исчезает окончательно. Т’Принг выбрала, я — нет. — Ты скучаешь по ней? — Между нами ничего никогда не было. Просто нужно было не давать друг другу умереть, вот и всё. Не более того. — Эх, я действительно ужасно бестактен. Спрашивать у тебя, любил ли ты кого-нибудь когда-то… — А что же вы? — в свою очередь интересуется вулканец. — Для человека это — самая неустойчивая материя из всех. Всё всегда проходит, как с белых яблонь дым. Не знаю, что лучше — вот так забывать, как люди, плыть в море неизведанного, встречать новое и расставаться. Или же всю жизнь отчаянно искать свою пару, убивать за неё, как моногамные виды, и корчиться потом после её смерти. И больше уже никогда не искать. Как ты считаешь, Спок, что лучше? — Лучше?.. — он закрывает глаза, словно пытаясь распробовать эту горькую мысль на вкус, и понимает, что его веки дрожат. — Лучше совсем ничего не чувствовать. Кирк не возражает ему и ничего не говорит в ответ. Спок машинально пробует оценить, почему, но тут же понимает, как он глуп. Причина ведь лежит прямо перед ним. Их руки крепко соединены между собой.