Drown My Sorrows

Два года назад

- Аккуратнее, - взвизгнула женщина, столкнувшаяся с Феликсом по собственной невнимательности, - смотри, куда идешь. Юноша, готовый возразить, только щелкнул языком. Он спешил, времени читать лекции прохожим, чьей взгляд неотрывно был прикован к экранам смартфонов, не оставалось. «Простите» - шепнул он, пробираясь в голову, и дама в красном подпрыгнула, точно ужаленная, испугавшись прозвучавшего вперемешку со своими мыслями вкрадчивого голоса. Юноша еле сдержал улыбку и довольный шалостью скрылся за углом, лавируя в толпе людей, что пришли набрать полные сумки свежих фруктов на самом большом рынке Бронкса. Он вбежал по ступенькам на крыльцо полицейского участка, нервно прощупал ручку сумки в правой руке, все не решаясь, закурить перед сеансом с Миллером или нет. Эта минутная заминка выбила его из колеи, он поддался слабости, а вспомнившаяся гадкая улыбочка преступника только усилила желание расслабить перед сеансом мозг посредством никотина. Контрактник тяжело вздохнул, проклиная своего наркомана и его вредные привычки, что прилипли к Ли, как репей. Он достал из портфеля пачку сигарет, конфискованную сегодня утром у Хвана, и вынул оттуда же зажигалку. Закурил. Стало легче. Это успокоило и придало немного уверенности для службы перед родиной. Феликс усмехнулся, вот ведь ирония – тратить весь свой потенциал, время и нервы на благо людей, которые врезаются в тебя на улице и кричат, недовольные своими же габаритами. Стоило ему кинуть бычок в урну и развернуться, как дверь открылась. Юноша услужливо отошел в сторону, чтобы не наткнутся на очередного угрюмого гражданина Нью-Йорка и распахнул от удивления глаза, когда из участка вышла Оливия, поспешно кутаясь в красный шарф. - Феликс? – девушка замерла, ее взгляд испуганно метнулся в сторону в поисках поддержки, но никого нужного поблизости не оказалось, - что ты… здесь делаешь? - Работаю, - контрактник прищурился, оглядывая подругу с ног до головы, - в отличие от одной парикмахерши. Оливия, так и застывшая в проеме, наконец-то опомнилась. Она закрыла за собой стеклянную дверь и на пару шагов отошла, пряча глаза. Сглотнула вставший в горле ком, стараясь не встречаться с Феликсом взглядом, и упрямо разглядывала его туфли, блестящие, видимо, натертые сегодняшним утром. - Что-то случилось? – прервал затянувшееся молчание юноша, недоверчиво нахмурившись, - зачем ты здесь? Он чувствовал, что девушка испугана. Ее аура колыхалась, казалось, вот-вот загорится синим пламенем. Ли прекрасно видел, как сама Оливия дрожит и прячет руки, но конспиратор из нее был совсем никудышный. - Да так, в общем-то, пришла забрать кое-какие документы брата… - Разве он не перевелся в Нижний Манхеттен? - Да, конечно, - она сделала вид, что прикусила губу, - вот же… Он просто забыл здесь несколько приказов, вот и попросил… - Насколько я знаю, он как раз возвращался на прошлой неделе за ними. Феликс раскусил ложь. Поправил галстук, прокашлялся, чтобы выиграть для девушки время выдумать что-то более убедительное и несколько раз кивнул своим мыслям, удивляясь этому плохо поставленному спектаклю. Но Оливия, девушка, способная заговорить даже покойника, сдалась. Изменилась в лице, стиснув зубы так, что линия челюсти стала еще более четкой. Феликс приподнял бровь и подбородок, удивленный таким преображением. - А насколько знаю я, ты должен был прийти на несколько часов позже, - незнакомые нотки в голосе, который он знал с самого детства, пугали, - и не смей лезть ко мне в голову, Феликс. Дурная привычка. На этом их диалог был окончен. Юноша проводил девушку взглядом, задумчиво облизывая губы. Только из уважения к их долгой дружбе и отношениям он отпустил Оливию без допроса и не позволил себе узнать ее настоящие мотивы. Его хмурый взгляд еще долго сверлил стройную спину удаляющейся фигуры, а потом юноша цокнул языком и выбросил эту встречу из головы. Мало ли, что Оливия могла забыть в участке, в котором ее брат проработал больше пяти лет. Ведь так?

Наши дни

Лифт прибыл. Хенджин судорожно набрал воздух ртом, вваливаясь в офис. В четырех стенах замкнутого пространства он боялся потерять сознание от недостатка кислорода, ему казалось, что легкие вот-вот иссушаться, изголодавшись. Слабость одолела его тело, от неестественного холода из-за ломки зуб не попадал на зуб. Он оставил Оливию позади и кинулся к креслу, не разбирая ни дороги, ни окружения. Добрался до кресла, чуть не опрокинув на пол низкий стеклянный столик, и рухнул на сиденье, выгнувшись в спине и запрокинув голову. Из тени за ним наблюдали два внимательных глаза. Августин примерялся к изнеможенному Хвану издалека. Он приценивался, отпивая из высокого бокала вино и изредка стучал пальцами по своей шее. Раскинувшаяся за его спиной панорама ясного вечернего неба потакала – закатное солнце отбрасывало на мебель кроваво-красные лучи, придавая кабинету изысканности ада. Хван застонал, ломило каждую косточку. Пока он еще мог двигать руками, то вынул из заднего кармана шприц эфедрина. Тот ненадолго задержался в его ладонях, выскользнул и разбился вдребезги. Парень взревел, ударил кулаком по подлокотнику и откинулся на спинку, жмурясь так, что голова заныла еще сильнее. Августин долго не мог уловить причины, что заставляла его фокусироваться на остром кадыке, судорожно дергающемся на неестественно белой шее. Он медленно переводил взгляд с красивого лица, искаженного гримасой боли, на оголенные руки, царапающие подлокотники. Хван до сих пор не понимал, что не один в кабинете. Утробно, совсем по-звериному зарычав, парень встал с кресла, хватаясь за все, что попадется под руку. Соображал он уже плохо, но одно понимал точно - к вчерашней дозе заявленного эфедрина добавили какую-то очень сильную синтетику. Деваться было некуда. Он даже не смог дойти до лифта, свалившись на колени около журнального столика. Перед глазами все плыло и до этого, теперь начало темнеть. Солдат закрыл глаза и провалился в бездну. Моргнул. Сам не поверил, что жив – Хенджин еле дышал, глядя в темный потолок. Что-то холодное касалось его руки, но наклонится и посмотреть не мог, голоса шептали, что нужно еще отдохнуть. Моргнул снова, медленно опуская голову вниз. Перед ним на коленях сидела темная фигура, аккуратно вводя в вену на левой руке эфедрин. Снова холод и мрак. Когда Хван очнулся, боль отступила. Он осторожно приподнялся на кресле и огляделся – кабинет, в который доставила его Оливия на встречу с Августином, оставался прежним. Вот только виновника торжества видно не было. - Вижу, жизнь тебя не щадит, - донесшийся из темноты голос привлек внимание, - как тебе Сеул? Тогда Хенджин, наконец, выдохнул. Опираясь на колени локтями, он запустил пальцы в свои волосы и улыбнулся, криво, но счастливо. Кости больше не ломило, органы, готовые с кровью выйти наружу, остались на месте. Взгляд упал на пол, туда, где разбился шприц. На ковровом покрытии не осталось и следа от наркотика и стекла. - Мне показалось? – одними губами прошептал он, оборачиваясь к Августину. – Я же уронил... Силуэт едва заметно качнулся и приблизился на пару шагов. Не выходя в зону света, он протянул Хенджину полный бокал. - Уронил. Хван принял вино, настороженно заглядывая в тень, сгустившуюся на лице Августина. Ничего не разглядев, он поджал губы. - Хорошо, - отпил и хмыкнул, - каждый имеет право на секреты, да? Солдат не видел, но вернувшийся к своему столу Августин едва заметно улыбнулся. - Точно. Они молчали - Хенджин не мог выдавить из себя и слова из-за напряжения и страха перед загадочным неизвестным. Он чувствовал на себе чужой взгляд, пытался обдумать происходящее и страшился того, к чему может привести эта встреча. Хозяин кабинета в свою очередь просто ждал - с зарождения приученная к столетним ожиданиям тень не могла быть нетерпеливой. Кабинет был хорошо и со вкусом обставлен. Несколько кресел в отдалении от стола Августина, полукругом стоящие вокруг красивого стеклянного столика с графином воды и несколькими стаканами. По правой стене пара шкафов с документами, по левой – большой аквариум и экран для проектора. Лифт позади и окно в пол спереди. Мечта. Наконец Хенджин устал слушать звон собственной крови в ушах, прокашлялся и подал голос: - Так значит, - он сделал глоток, касаясь одной рукой уха, которое неожиданно заложило, - ты ввел мне содержимое сам? Секундная пауза. - Не хотелось напрягать уборщиков лишней работой. Солдат пожал плечами: - Справедливо. Стало очевидно, что опасаться Хван Хенджина не стоит. Августин опустил взгляд, плавно опадая на стул, он размял плечи и расслабился, грациозно закидывая одну ногу на другую. В его позе читались спокойствие и уверенность, оставшись с солдатом наедине, он чувствовал его дикую, бескультурную натуру, диаметрально противоположную собственной благородной простоте и строгости. Но бояться Хенджина? Нет… Его нужно было изучать. - Так как тебе Сеул? Ты не ответил. От зоркого взгляда Августина не укрылась мимолетная тень, пробежавшаяся по серому лицу Хвана. Темные круги под глазами парня будто увеличились в размерах, он свел брови и недовольно дернул щекой. Плотно сжатые губы дрогнули, а затем солдат процедил: - Напомнил мне о прошлой жизни. - Что было в твоей прошлой жизни? Хенджин повернулся к собеседнику, склонив голову, щурясь недобро. Августин жадно вгляделся в его лицо, в нетерпении ожидая ответа - он даже чуть приподнялся на спинке дорогого кресла. С непривычной самому себе ненасытностью он запоминал каждую черту – темные выразительные брови, скулы, которые в неясном свете потолочной лампы казались лезвиями, яркие глаза, ищущие в темноте ответы и оттого еще более завораживающие своей внимательностью… Губы, бесцветные, сомкнутые, упрямые. - В ней не было тебя. Августин затаил дыхание. Брошенный ему вызов был скрытым, неясным. Но слова кололи - правдивые. Впились в грудную клетку щипцами, вывернули ребра, вспороли живот, надкусили сердце, чтоб распробовать и растерзать в клочья. Хенджин отвернулся, возвращаясь к недопитому бокалу, даже не подозревая, что подорвал в голове древней тени колонны устоев и растормошил засохший кустарник увядших чувств. Он медленно смаковал вино, такое вкусное, каких никогда не пил. Закрыл глаза, наслаждаясь этим странным моментом в тишине, игрался с жидкостью на дне бокала, пока Августин, пораженный простыми словами, как выстрелом, сидел в оцепенении. Снова звон в ушах. Хван напрягся, забеспокоился, почувствовал, как непроизвольно начинают сокращаться мышцы. - Какого года это вино? – стараясь отвлечься от спонтанного укола боли, спросил он, попутно прислушиваясь к своим чувствам, чтобы различить, что тревожит его организм на этот раз. - Ты… удивишься. - Ты приказал бывшей моего мертвого парня доставить меня в шестидесятиэтажное здание посреди захваченного имуги города, больше похожего на место военных действий. Несколько недель назад на моих глазах погибли люди, с которыми я служил. Сейчас я сижу в кабинете террориста, которого считал два года врагом и пью ебаное вино. Думаешь, меня можно удивить? – Хенджин рассмеялся. - Во всей этой истории мне интересен только год выдержи. Августин кивнул, улыбнулся одними глазами, покачал головой, сбрасывая преследующее его наваждение. - Считал? - Тебя именно это интересует из всего перечисленного? - Меня тоже трудно впечатлить. Они рассмеялись, глядя друг на друга. Хенджин схватился за голову, ему казалось, что абсурдней ситуации с ним больше не произойдет. А потому улыбался искренне, оставив попытки прыгнуть выше собственной головы и заглянуть под покров таинственности, скрывающей Августина. Он спрятал лицо в ладони, поражаясь жизни и своему умению попадать в передряги. Диалог пошел легче и был ни о чем. Хван брал инициативу, не позволяя Августину замолчать, а тот, в свою очередь, больше не пытался говорить загадками. Теперь ему было интересно. Он слушал Хенджина, даже когда тот рассказывал о паршивости каши, которую ему приходилось есть целыми днями на «Полярной звезде». Солдат весьма прямо винил Августина во всех своих бедах, а тот лишь пожимал плечами, признавая каждый свой перед ним проступок. Августин позволил себе шутить, поделился проблемами в отношениях с Европой и немного раскрыл карты по будущему покорению мира. И пускай Хвану снова становилось хуже, он держался, чтобы не упасть в грязь лицом. Его интересовали мотивы человека, погубившего столько жизней. Держаться в сознании подстегивало желание узнать, что за сила кроется в юном теле. Как сумел он собрать под своим флагом колоссальное количество не просто народа, а своенравного криминалитета? Успешно управлять не только имуги, но и Феликсом? Какие рычаги давления использовал? И эта загадочность… Хван поежился, снова становилось холодно. К чему она? Кого он боится? В какой-то момент до ушей Хвана донесся крик как минимум дюжины голосов. Приглушенный, далекий, но это точно не было галлюцинациями, и парень машинально обернулся к дверям лифта. Августин никак не изменил своего положения, неторопливо продолжая свой рассказ о путешествии в Грецию, так Хван успокоился. Когда послышался звон битого стекла, Хенджин выгнул выразительную бровь. - Шумновато там, - он сделал глоток, варварски утирая губы рукой. - И правда, - облачённая в теневые доспехи фигура кивнула, - становится жарко. Крики становились отчетливее. К срывающимся голосам добавилась пулеметная очередь, звуки перестрелки заставили Хенджина заметно напрячься. Он нервно передернул плечами, вцепившись пальцами в подлокотники дорого кресла, отчего искусственная кожа измученно заскрежетала, грозясь остаться под ногтями. - Что там происходит? Губы его скривились, силки наркотика сжали виски в мертвой хватке, беспокойство стало возбудителем для его организма - повысившаяся в секунды температура тела приступила к уничтожению синтезированных алкалоидов. - Феликс злиться. Силуэт Августина поднялся из-за стола, решительно приблизился, протягивая руку. Хенджин вздрогнул, когда его лица коснулись пальцы - такие странные, совсем чужие, не человеческие - будто сотканные из эфира и темной материи. Его зрачки расширились от уколовшего испуга, он отстранился, но контакта не прервал. Мрак плотно обступил Августина, поэтому обеспокоенность, коснувшаяся лица вечно молодого и вечно беспечного хозяина жизни осталась Хваном незамеченной. - Значит он тут? - парень не мог выдавить из себя ничего, кроме шепота, чувство отчуждения сковало его по рукам и ногам от близости с живой тенью. Августин отрезвел. Он отдернул руку и вернулся на несколько шагов назад, к своему столу. Хенджин следил за ним внимательно, пытаясь хоть как-то осмыслить эти действия, но объяснений не находилось. В приглушенном свете просторного кабинета все казалось необъяснимым и странным но это… Парень зашипел, его передернула секундная судорога. Фигура Августина снова пошатнулась в неясном порыве, он держал себя на месте будто через силу. Шум приближался, достиг своего пика - кто-то сражался под ними. Потом все резко смолкло, установившаяся в кабинете тишина оттого показалась еще более тяжелой. Лифт мелодично известил о прибытии на этаж посетителей. Двери открылись, впустив в кабинет Крестного и запах крови. Даже отсюда Хван почувствовал его гнев - он видел его на лице, в жестком взгляде и походке, такой быстрой и резкой, что она мазалась и казалась неестественной. Хенджин подскочил, бросая предостерегающий взгляд на имуги, что вышли из лифта следом. Он кинулся к Феликсу наперерез, хватаясь сначала за его костлявые плечи, а потом за лицо, с ненасытным увлечением рассматривая тени под усталыми глазами и царапины на хмуром лбу. Склонил голову, утыкаясь в его лоб своим, и зашептал что-то, чего сам не разбирал, тихие, успокаивающие слова. Феликс остановился не сразу. Его глаза смотрели мимо Хвана, куда-то за его спину. Только когда тот властно обхватил его лицо большими ладонями и прижал к своему, пытаясь выловить взгляд почерневших, точно угли, глаз, Ли замер. - Все хорошо, Ликси, - произнес Хван, ощущая ползущие по позвоночнику мурашки, - успокойся, ладно? - Ты нарушил свое обещание, - Феликс не слушал, не хотел слышать, он толкнул Хвана, обращаясь к сгустившейся в кабинете мгле, - что будешь делать? - Извинюсь. Сначала задрожали стаканы. - Пока я бегаю по твоим поручениям, ты пользуешься моим отсутствием и трогаешь то, что тебе не принадлежит. - Мне принадлежит все в этом мире. Фраза – как плеть по обнаженным плечам, Хван обернулся, ощерился, выплюнул: - Как самоуверенно. - Хенджин, - голос Августина немного смягчился, - разве я сделал что-то плохое? Тогда затряслись стены. Само здание заходило, имуги нерешительно переступили с ноги на ногу. Один из них подал голос, но тут же схватился за горло и упал, сраженный ударом невидимого щупальца. Феликс сделал шаг вперед, поглотившая его белки чернь расползлась по лицу, татуированные руки сжались в кулаки, разбились стаканы. Но ровный голос Августина не дрогнул даже тогда. - Успокойся, Ли. Гнев тебя не красит. - Ты обманул меня. - Погребешь нас всех здесь заживо или дашь мне шанс объясниться? Движение прекратилось. Феликс облизнул пересохшие губы, поднимая глаза к потолку. Он ядовито улыбнулся и вскинул брови с вызовом. Тусклая лампа вдруг загорелась ярче. - Ты будешь извиняться только лицом к лицу. Свет приоткрывал завесу тайны, постепенно снимая загадочную маску с логова Августина. Но тот оставался на месте, лениво перебирая листы на своем столе. Хенджин затаил дыхание, вглядываясь в полутьму - теперь можно было разобрать цвет туфель и костюма, облегающего стройную фигуру. Августин достал из-под тяжелой папки тонкий лист, оглядывая его с безразличием и уточнил: - Когда ты умрешь, я могу попросить Хенджина навещать меня чаще? Феликс угрожающе оскалился, процедив сквозь плотно стиснутые зубы: - Когда я умру, ты и сам недолго протянешь. Хван шумно выдохнул, изнутри кусая себя за губу. Он не понимал, о чем говорят эти двое, боялся невозвратного и серьезно задумался над угрозой, которую – как бы к слову – обронил Августин. К тому же наркотик его ослаблял, вселял тревожность и контролировал его тело, потихоньку подбираясь к костям, что совсем недавно перестали ныть от прошлого приступа. Хван был реалистом и прекрасно понимал, что в ситуации, когда боги на пороге Троянской войны, единственное, что он может сделать – забрать золотое яблоко раздора и спрятать его подальше от жаждущих глаз. - Поехали обратно, - он направился к выходу, преодолев препятствие в виде задохнувшегося солдата с гримасой сожаления и сострадания, - Феликс? Солдат обернулся, взглядом цепляясь за острые плечи друга. Следующая просьба была иной – звучала твердо. Хван больше не просил, он приказывал. - Поехали. Юноша выругался, оставляя Августина позади. Он подошел к лифту и дернулся от Хенджина как от огня, сдавленно зашипев. Хван потемнел и опустил на аккуратное лицо Феликса пронзительный взгляд, от которого любому стало бы не по себе. Ли не был исключением. Он сморщил лоб, по его красноречивому выражению стало понятно - он борется со своей гордыней, сдается и опускает плечи, касаясь пальцами правой руки пальцев Хенджина. Незаметный жест, короткий и кроткий, чтобы дать понять солдату – он покорен, он сдался, он подчиниться ему.

Вермонт. Наши дни

На кладбище в кленовом лесу было все изрыто. Сотни могил, припорошенных снегом, превратились в новые шрамы на измученном войнами лице земли. Оголенные лиственницы склонились над ними, редкие листья срывались с обнаженных ветром веток и медленно кружились в воздухе, отвлекая внимание Чонина на себя. Солдат похоронили в холодной, промёрзлой земле без гробов и эпитафий. Их имена и подвиги растворились в воздухе, как будто никто из них никогда и не существовал – защитники родины остались только в памяти Чонина да выписанные на листочках, дотла сожженных на «Звезде». Губы юноши скривила боль. Он беззвучно плакал, только дрожащие плечи выдавали горе. В Ратленде было спокойно, живописно красиво и воздух был чистым, точно люди здесь совсем не жили. До городка не добралась Нью-Йоркская хворь благодаря корейским военным, что долго сторожили границы непокорного штата. И пускай большинство территорий давно были в негласном подчинении Августина, белый дом не мог заставить единственную точку сопротивления сдаться. Ратленд не мешал корейским войскам, что обустраивались на окраинах города, но на самих улочках солдатам рады не были. И пускай те не вели себя оккупантами, варварски разоряя дома и наводя свои порядки, американцы не могли до конца смириться с внезапной сменой власти. Ян всхлипнул, стыдливо опуская лицо в ладони. Он приходил на кладбище каждый день, бездумно петляя между безымянных могил. Чувствовал тяжесть своего проступка, вину – что бы случилось, дай он Чану выстрелить? Нет. Юноша покачал головой. Если бы он не остановил генерала, тот размазал бы мозги Хенджина по белому снегу, а контрактник разрушил бы далеко не один город… Он не ограничился бы и планетой. - Пора обратно, - тяжелая ладонь упала на плечо Чонина, когда тот немного успокоился, - нечего торчать здесь часами. Ян кивнул, проглатывая горький ком в горле. Пнул с остервенением попавший под ноги камень и закричал, оборачиваясь к расставленному по периоду патрулю. На его шее проступили вены, слезы размазал по лицу ветер. - Ублюдки, - задыхаясь, орал он закованным в свою черную форму имуги, - убийцы! Чан перехватил его, закрывая рукой рот. Мощные руки генерала встряхнули и повернули к себе, гранитовые глаза смотрели строго. Ян не понимал серьезности ситуации - он был ребенком, которого вывели на эмоции. Мокрые глаза-полумесяцы смотрели с отчаянием, гневом, губы дрожали, тело сковал спазм. - Они не виноваты, Ян. Это не они их убили. - Они… Так же ко всему причастны, - Ян прижался к широкой груди, до побелевших костяшек хватаясь за шерстяную кофту, - все они… Чан обхватил затылок парня, с силой притянув его еще ближе. Несколько раз ударил по дрожащей спине ободряюще и кивнул, сам еле сдерживая слезы. Он потерял все свое войско, всех друзей и близких, с которым прошел долгий путь от рядового до генерала. Ян спас его тогда, накрыв своим телом на этом новом ледовом побоище, как только понял, что жуткие тени обходят его стороной. Потому Чан во что бы то ни стало должен был отплатить тем же, уберечь вспыльчивого мальчишку от необдуманных поступков, прикрыв от угроз за большим крылом. - Идем, а то и нас сейчас здесь похоронят. Он увел его прочь, подальше от горьких воспоминаний и тревог. Двое солдат шли по узкой тропинке, сквозь кленовый лес, что спрятал их товарищей под своей могучей сенью. Имуги, изредка встречавшиеся на дорогах, смотрели хищно, но всегда проходили мимо - из Сеула недавно пришла команда ждать. Ждать, когда придется выводить остатки войск, поднимая их на восстание против Европы. Ждать, когда станет нужным успокоить беспорядки в Штатах. Ждать, когда снова придется убивать. Имуги были вспыльчивыми, озлобленными. Они несли в сердцах свою веру, к которой примкнули два года назад. Преступники и бандиты, освободившиеся из-под заключения благодаря усилиям Крестного готовы были рвать на куски виновников своего заточения. А виновниками они считали всех. Августин обещал им мир, где слабые будут подчиняться сильным, это была их утопия, мечты, где корейские, изголодавшиеся до власти парни смогут править безукоризненно, подминая под себя каждую живую душу. Нужно было только подождать. Ветер был холодный, Чонин поежился. Он прижался к теплому боку генерала, переставлял ноги с большой неохотой, юноша совсем потерял интерес к жизни. Хенджин в его глазах стал если не предателем, то злодеем, разбившим сердце и судьбы, и даже последняя просьба Хвана, которая сохранила две жизни, не оправдывала его действия в глазах интенданта. Но глубоко в душе юноша верил, что Хенджин жалеет. Что он так же винит себя и терзается догадками, остался ли Ян в живых. По мнению самого Чонина, ему больше незачем было существовать. Пала последняя крепость, пали его соратники. Смысл последних двух лет был потерян, ведь они проиграли не только бой, они проиграли войну. Их разгромил контрактник, так, будто это не стоило ему и капельки набранных сил. И это поражало до глубины души, вселяло только большее отчаяние и ужас – зачем вообще была эта борьба против имуги, если один только их командир с необъяснимой легкостью нарушал естественный ход событий, убивал и разрушал то, что строилось веками. В Вермонте их приняли с почестями. Двоих единственных выживших выхаживали и любили, лелея как последнюю надежду на спасение. Небольшой городок был уютным и красивым, полным добрых и заботливых людей, но даже это не вдохнуло в Чонина сил жить дальше. Вернувшись в хостел, где поселил их сам мэр, юноша упал на кровать, раскинув руки на белых простынях и бездумно глядя в потолок. Чан не мог вывести его из апатии, мужчина только наблюдал, как в лисьих глазах гаснет прежний запал и как темнеет вечно хитрое, живое лицо. Генерал перебрал свои вещи и оставил Яна отдыхать, скрывшись с его глаз быстро, чтобы лишний раз своим видом не напоминать о былом, не тревожить кровоточащую рану на сердце. Он захватил с собой из комнаты только рюкзак и удалился, сам повесив голову от прискорбного удушья. Перед глазами Чана до сих пор стояла ужасная картина, из-за которой ему каждую ночь снились кошмары. Тысячи изуродованных тел и лица, с застывшим на губах криком. Он видел их отражение в зеркалах и находил знакомые очертания товарищей в прохожих, сам медленно погружаясь в пучину уныния. Шум машин перекрыл шум его собственных мыслей. Красная шевроле пронеслась перед его лицом, наплевав на пешеходный переход и быстро скрылась вдалеке, распугав еще не один десяток прохожих. Чан присвистнул, оглядываясь на испугавшихся неподалеку ребятишек и светло им улыбнулся. Эти дети напомнили ему сирот, которых он старался навещать каждый день в доме напротив. Светлое двухэтажное здание принимало в гости всех желающих поделиться с приютом одеждой, игрушками и средствами, но Чан мог предложить только уроки по выживанию. В стране, захваченной корейскими солдатами, там, где война стала синонимом слова «завтра», генерала на пороге приюта встретили радостно, его лекции внимательно слушали не только дети, но и взрослые. Оранжевый закат казался пожаром. Чан любовался солнечными лучами, что упали на крыши домов, дороги и фонари. Он несколько минут стоял, наслаждаясь тишиной и покоем, рассматривал аккуратную улочку, вычищенную ответственными дворниками до блеска. Водил взглядом по низким, пухлым домам. Сам того не понимая, генерал сравнивал их с вечно движущимся мегаполисом, в котором провел почти всю свою жизнь. Идиллия, что установилась в Вермонте была его разрядкой, но сердце генерала болело за Яна, который не покидал стен и не мог найти в этом красивом крае успокоения. Нью-Йорк был погребен беспощадной и жестокой яростью Крестного, что защищал любимого. У Чана же осталась только одна возможность защитить то, что любил он, свое богатство и наследие – помочь этим приветливым и добрым людям, помочь подрастающему поколению выжить в мире, что поглотила несправедливость, корысть и злость. - Сэр, - окликнула его невысокая девушка, смущенно убирая за ухо волосы, когда мужчина обернулся, - все вас ждут. Мы даже… пиццу сделали.

***

В машине пахло дорогими духами Феликса и сталью крови, несмывающийся запах которой навсегда остался на его тонких руках. В салоне играла приглушенная музыка, что немного успокаивала точно оборванные провода, оголенные нервы, а из приоткрытых окон дул прохладный, ласкающий ветер. По пути к Юксам-билдинг Хенджин не замечал вокруг ничего, измученный наркотическим голодом, сейчас же едва проглатывал восхищенные вздохи, глядя на огни ночного Сеула. Потрясающие высотки выглядывали из-за магазинов с яркими неоновыми вывесками, умеренный шум колес спорткара добавлял атмосфере волшебного шарма. Хван вглядывался в затонированные окна, приоткрыв пухлые губы от очарования большим городом. Он задерживал дыхание, когда мимо пролетали низкие машины и рычали их мощные двигатели, выдыхал, стоило ему заметить вдалеке переливающиеся всеми цветами вывески и терял пульс, когда рассматривал архитектуру новых зданий, больше похожих на выдуманный фантастами киберпанк. Дух захватывало от поездки в тишине, от легкой ладони любимого на его кулаке, сердце трепетало, когда мимолетное чувство ностальгии будоражило его кровь и сознание. Он будто вернулся на несколько лет назад, в детство, когда в начальной школе, он, будто ребенок из совсем обычной семьи, ездил с одноклассниками в большом автобусе на экскурсии и возвращался с них в полной темноте, счастливый и довольный увиденным; грелся на больших сиденьях и смущенно улыбался симпатичной ему девчонке. Тихий шорох колес, сопение тех одноклассников, что уснули, и шепот других, еще полных сил. Все это невозможно было описать словами, но Хенджин знал, что Феликс его понимает. Он чувствовал его присутствие не просто рядом, он впустил его глубже, туда, где контрактник осторожно изучал произошедший часом ранее разговор с Августином, там, где он аккуратно перебирал его болезненные ощущения от химии и ликвидировал их, не просто преуменьшал, как раньше, – изничтожал. Хван доверял ему больше, чем себе, позволил копаться в мыслях без слов и разрешения. Парень расслабил руку, он начал поглаживать тонкие пальцы контрактника своими, ведь сам чувствовал, как тот иногда вздрагивал от злости, стоило ему дойти до запомнившегося в красках вечера с Августином. Он узнал, как тот прикасался к нему, узнал, как лично вводил в ослабшее тело наркотик. В этот момент его рука дергалась и Хван успокаивал его, шептал, что все хорошо – ведь никто не пострадал, да и не мог - у Августина осталось хоть какое-то чувство чести. Ли шипел, тихо, от горя, обиды и злости, когда добрался до смазанных воспоминаний о Эдене, о десятках пьяных тел и поцелуях, касаниях, чужих руках и жадных взглядах. Хенджин чувствовал горячие слезы на своем плече и сам готов был плакать, дикое чувство рвало его изнутри, пока снаружи спокойное лицо его грустно улыбалось. Он хотел убить себя, пристрелить, бросится на растерзание голодными псами из-за того, что тело Ликси, его Ликси сейчас тихо содрогалось от слез печали и непонимания. Он ненавидел себя и готов был провалиться под землю, только бы не видеть, не чувствовать, как любимый человек страдает из-за него и терзается страшными мыслями. Мимо все так же мелькали высотки. Смазанные огни, машина набирала скорость, спокойная музыка пробиралась на подкорку сознания. Сильный запах лаванды с улицы ударил в нос, резкий, терпкий, но до ужаса приятный – Феликс отмахнулся от него, вжался в плечо Хенджина, схватился за его руку, пальцами впиваясь до одури в нежную кожу. Он хотел ощущать только периллу, ее вечно изменяющийся аромат, то горький, перечный, то резко мятный, вдруг лимонный или карамельный – с десяток разных оттенков, как и сам Хенджин, понятный, знакомый - но до беспамятства - и в то же время непостижимый, чужой. Феликс винил только себя. Если бы он остался с ним, если бы уделил хоть каплю внимания, если бы не обидел его перед отъездом, если бы был нежен с ним, если бы приставил охрану, если бы… Каждый поступок контрактника взращивал между ними поле колючего кустарника, а теперь Феликс пожинал его скудные плоды. И все же обида душила его, прижимала плотнее к сидению тяжесть гнева, он рыдал, как слабый ребенок, как человек, бессильный, глупый. Крестный? Какое там, обычный влюбленный дурак, глупый и отчаявшийся. - Прости меня, Ликси. Я через столькое прошел за последний месяц… Я просто хотел отдохнуть, справиться со всеми мыслями о своих поступках, о, - Хван запинался, голос дрожал, - о погибших друзьях, о этом гребанном завоевании, о тебе… Феликс только сильнее впился в его руку, оставляя глубокие следы от ногтей. - Я просто урод, малыш, - Хван дышал тяжело, коснулся светлых волос рукой и тут же ее отдернул, - конченый. Не хочу, чтобы тебе было больно, но не знаю, как это исправить… Ликси? - Да? По поменявшемуся голосу было ясно, что Феликс до сих пор не может успокоить слезы. Его тембр изменился, стал хриплым, еще более пронзительным. Хенджин сцепил зубы, проклиная себя, запрокинул голову и захлебнулся воздухом, когда попытался выдавить из себя слова. - Что я должен сделать? Я могу уйти, если тебе от этого станет легче. Я могу навсегда скрыться, ты обо мне даже не услышишь. Расшибусь, но выполню все, что попросишь... Ведь это не забыть, я понимаю, не простить, боже, только ответь мне наконец… Он рукой закрыл себе рот, прикусил ребро ладони с такой силой, что под кожей выступила кровь, но ничего, даже это не смогло облегчить ноющую, рвущую его грудную клетку боль. Ничего не могло изменить случившегося - только полное забвение. - Я прощу тебе все, кроме смерти, - тихий сорванный голос будто звучал вдалеке, - и останусь с тобой, даже если небо упадет. Остаток дороги они провели в молчании. Хенджин прижимал к себе Феликса так, будто видел его последний раз, зарывался носом в копну белоснежных волос и набирал полные легкие запаха его духов. Он пытался выгнать из головы надоедливые мысли о своих ужасных поступках, но тяжесть содеянного мертвым грузом лежала на сердце. Мелодия радио расслабляла, даже немного убаюкивала, потому, когда они подъехали к Пукхасан и машина остановилась, водитель негромко их окликнул. Хван с большим неудовольствием выпустил Ли из своих объятий и вышел из машины, продрогнув на холодном ветру. Они быстро прошли внутрь горы, все так же инстинктивно прижимаясь друг к другу и в полной тишине поднялись на пятый этаж, угрюмо глядя в отражение зеркал лифта. - Я лягу с тобой? – нерешительный вопрос повис в воздухе, когда Феликс прошел мимо Хенджина в комнату. Хван проводил его взглядом, пока снимал ботинки и перед тем, как юноша скрылся в дверном проеме, солдат успел различить в сумраке его кивок. Он облегченно выдохнул, распрямляя спину и тихо зашипел, когда боль снова резанула мышцы. Даже если контрактник сумел освободить его от манящего желания к новой дозе эфедрина, организм не забыл, что такое нужда. Медленно преодолев темный коридор, Хенджин замер у дверей, глядя на обнаженную спину Ли. Тот стянул с себя белую атласную рубашку, размял плечи и шею, а когда обернулся, чтобы убрать одежду, встретился взглядом с Хваном. Этот взгляд был для него новым – в нем не было желания, не было грусти, не было вообще никаких эмоций. Парень рассматривал хрупкое тело так, будто боялся навредить ему, скользил по оголенным плечам и ключицам, в попытке понять, как могло ему достаться это сокровище, и как он, лишенный всех принципов и чести ублюдок, мог променять его на что-то другое. Феликс отвел глаза, мимолетно облизнув губы – усталый и разбитый, он сложил рубашку на высокий дубовый комод с зеркалом. Что-то заставило его задержаться на собственном отражении, юноша присмотрелся к лицу, опустошенному этим днем и плечам, поникшим от разочарований. Потерявшись в пучине своих же глаз он не заметил, как Хенджин прошел внутрь и приблизился. Ли вздрогнул, когда его талию обвили теплые сильные руки и тяжело выдохнул скопившийся в легких воздух, будто бы отбрасывая прочь все переживания. Он прижался своей щекой к хенджиновой, прикрыл глаза, насквозь пропитываясь нежностью этого момента и судорожно записывая каждую его деталь к себе в голову. Апатия, мягкость большого тела позади, пустота. Только свежесть касаний, затуманенный взгляд, мрак комнаты с погасшими лампами, вдруг вспыхнувшая свеча точно перед ним, которую он заставил полыхать только силой мысли. Движение за движением, легкий поцелуй, оставленный чужими губами на щеке, снова и снова, следы мягких губ покрывали плечи. Жар от небольшого огонька, опаливший запястье, покинувшие голову мысли, близость, что не переходила дозволенного, просто выражение большой любви, единственного, что сейчас осталось с ними после этого тяжелого дня. Мурашки по коже, тихий вздох, сорвавшийся с губ, пальцы, что пробежались от затылка по всему позвоночнику. Щекочущие кожу чужие волосы, удивление, когда Хван поднял его на руки, точно младенца, взгляд наполненных лаской и чуткостью глаз. Контакт, убаюкивающее покачивание, руки, что обвили черную от въедливой краски Хвана шею, зажигающиеся по очереди свечи, оставленные на прикроватных тумбочках. Тихий смех, журчащий, как ручей, улыбки, легкие, невесомые, как сам Феликс. Атмосфера сокровенной интимности, редкого уединения в наполненном жизнью мире, такой непринужденной, но такой нужной. Движение, аккуратное, что уложило Феликса спиной на кровать. Снова поцелуи, трепет длинных ресниц над ним, нависшее сверху идеальное лицо, о котором нужно писать, которое нужно рисовать, которое нужно увековечить в скульптурах. Темные волосы, темные глаза, пропасть, в которую хочется провалиться. Дрожь в коленях от каждого поцелуя этих чувственных губ, желание провести так вечность, танец огней и тени на стенах, что бегали, высматривали, любовались. Ощущение полета, любимый человек, забывшиеся печали. Все это Феликс запомнил перед тем, как уснуть рядом с Хенджином, простым человеком, от которого силой веяло больше, чем от самого Августина. Защищенность и комфорт, осознание, что нет ни одного прожитого зря момента в этой жизни, убаюкивающий голос и сказки, что выуживал Хван из собственного подсознания – вот что нужно было Феликсу, чтобы уснуть самым крепким, самым долгим, самым спокойным сном. Высокое чувство, которое он еще не до конца понял, чтобы дать ему название или определение погрузило его в самые приятные сновидения, красочные, насыщенные, запоминающиеся.

***

«Как ты?» Новое смс заставило Хана отвлечься от мониторинга сеульских улиц, он тяжело вздохнул, поднимая руки и потягиваясь, точно сонный кот. «Норм, - связист скорчил недовольную рожицу на фото и отправил ее в сообщении, - хватит написывать мне >:< я просто пробежался лишних сто метров, это даже не пуля в колене, все оки». Джисон в тайне был рад, что Минхо пишет ему из-за подвернувшегося повода. После событий последней недели он был немного разбит – ему не удалось выполнить приказ Крестного и теперь целыми днями приходилось торчать в операторской одному, рассматривая то настенные часы, то пустые полки стеллажей, то металлические стены, от которых начинало тошнить. Закинув ногу на ногу, Хан навис над экраном смартфона в ожидании, и когда тот засветился, оповещая об ответе, быстро его разблокировал. «Ладно. Ты до сих пор там торчишь?» «Торчу, торчу…» «Загляну к тебе по пути? Миллер просил зайти, он сейчас тоже где-то на -3 обитает». «Джек? Разве он не в Штатах?» «Потом расскажу. На вопрос ответь». «Не хочу». «Не хочешь отвечать или видеть меня не хочешь?» «Не хочу, чтобы ты дверь открытой оставлял, каждый раз как приходишь». «В этот раз закрою. Жди». Джисон довольно улыбнулся и задвинул телефон за целую стопку бумажек с координатами. Он развернулся на стуле, поворачиваясь к железному шкафчику и пригляделся к своему лицу, что таращилось на него из зеркала. Сложил бантиком губы, скуксился, потом достал из ящичка расческу и, пробежавшись ей по русым волосам, ослепительно улыбнулся безупречному отражению. Хорош - как обычно, в общем-то - стоило только прибраться – в операторской был жуткий бардак. Юноша ловко стянул с головы массивные наушники, бережливо убирая тонкий микрофон поближе к дужке, и с печальным вздохом оглядел поле сражения. Грязный пол, несколько бумажек, улетевших мимо урны, пыль на диване слоем в сантиметр, пятна от кофе и грязные тарелки на столах закончивших свою смену имуги. Вид операторской был далеко не презентабельным, и пускай ему и остальным связистам работать тут было комфортно, Хан был уверен, брезгливый, педантичный Минхо сойдет с ума, завидев подобный бардак. Уборщица должна была навестить кабинет только утром, да и на экранах компьютеров было спокойно, патрули ушли на короткий перекур в любимых забегаловках. Все предрасполагало к неспешной уборке, а потому, включив на телефоне любимый плейлист, Джисон в развалку двинулся к раковине, спрятавшейся за перегородкой в противоположной стороне, там же, где расположилась небольшая кухня и стол. Влажной тряпкой протерев столы, смахнув пыль со всех остальных покрытий, Хан негромко напевал себе под нос, в такт качая головой приятному ритму музыки. Он унес со столов помощников грязную посуду, оттер следы их преступлений, принялся подметать пол. Наклонившись за упавшим журналом с вызывающей полуобнаженной дамой, он на мгновение засмотерлся, за чем и был пойман с поличным. - Виды у вас тут действительно хорошие, - прислонившийся к косяку плечом Минхо усмехулся, - да и чтиво интересное. - Пошел ты, - Хан фыркнул, торопливо собрал в совок остатки грязи с пылью и выбросил все это накопленное добро в урну, - спасибо скажи, что видео со старых кассет на экран не вывел. - Напугал, - Ли щелкнул языком, прошел, наконец, внутрь, не забыв закрыть двери, и подмигнул Джисону, устраиваясь на длинном диване. Связист отвернулся, сделав вид, будто рыщет по столу в поисках телефона. На деле он просто старался скрыть улыбку и румянец на щеках, который никак не мог контролировать. Какой бы сложной не была их с Минхо история, светлая надежда и вера в чудо, окрыленная притяжением его обаяния делали свое дело. - Так что там с Джеком? - Джисон обернулся, как бы невзначай поправляя воротник рубашки, - когда он приехал? Ли ответил не сразу, погруженный в свои мысли. А заняты они были только шеей молодого связиста и кусочком его ключиц, заманчиво выглядывающих из-под серой рубашки. Он несколько раз моргнул, чтобы привести себя в чувство, хлопнул по ноге ладонью и облокотился на колени, отворачиваясь к стене. - Насколько я понял, он вернулся в Сеул, чтобы набрать в штат новичков, - Ли увел взгляд в пол, чтобы не видеть нагловатой улыбочки на лице связиста, - уедет в Европу, займётся там бизнесом юридически серой зоны. Не совсем чернуха, не знаю. Не разбираюсь. Джисон кивнул, с усилием подавив смешок. Он с секунду думал, потом оторвался от стола и скрылся на кухне, доставая кружки для кофе. Минхо услышал только звон посуды и закатил глаза, поджимая губы. Горечь собственного поражения в этой необъявленной войне обожгла его лицо и уши, окрасив их в красный. Попавшийся на провокацию дурак мог стать очередной игрушкой для избалованного котенка, но в их отношениях с Джисоном было все куда сложнее, чем мимолетный флирт, выпивка в баре или секс в снятом номере стремного хостела. Минхо уронил голову в ладони, хватаясь за волосы с плохо контролируемым гневом и выдохнул несколько медленно, чтобы умерить темп ускорившегося сердцебиения. Джисон в свою очередь не торопился снова показываться солдату на глаза, ему нравилось каждый раз напоминать Ли о его ошибках. Тех самых, что повлекли за собой ссоры, ярость, застилающую глаза и холод, стеной отгородивший их друг от друга. Связист пальцем провел по кружке, рассматривая, как растворяется в темной жидкости сахарозаменитель. Да - подумал он, вскидывая подбородок - он действительно наслаждался тем, что день изо дня напоминал Минхо о своей незаменимости.

***

«Генеральный секретарь НАТО объявил по федеральному каналу о стремлении наладить связь с быстрорастущим корейским альянсом…» Неясный свет от экрана широкой плазмы ложился на собранные в замок пальцы. «Границы полуострова до сих пор остаются закрытыми. Китай и Россия опасаются, что затишье является прямым вестником приближающейся войны». Ленивый взмах длинных ресниц, взгляд из-под полуопущенных век с безразличием. «До сих пор не известно, что происходит между КНДР и Республикой. Северокорейские войска остаются для мира главной загадкой, удар их разработок может оказаться для стран Европы и Азии сокрушительным». Ослабшее тело опадает на диван, различая на потолке скалящиеся силуэты демонов. Они близко – клацают зубами, смеются, тянут свои лапы, ждут его на том свете, ждут его домой. «Недавние события в Нью-Йорке без всяких сомнений пугают – прозвавший себя Крестным Папой контрактник в одиночку разбил единственную опорную точку Штатов и унес жизни нескольких тысяч служащих. Что случится, если его лидер решит пойти войной дальше?» Августин шипит, прикусывая губу, вжимается в простыни, чтобы длинные когти не схватили его за плечи, не поддели его за мягкую кожу и не опустили живьем в ад. Он дышит часто и хрипло, потом замирает, когда тени отступают и прячутся по углам в ожидании следующей ночи. Они завистливые, обозленные на него братья, они хотят крови и справедливости. «Кто стоит за разрушительным корейским альянсом? Как связаться с человеком, что не называет своего имени? Только сегодня – в прямом эфире пресс-секретарь НАТО выступит с обращением к лидеру террористической группировки Имуги». Юноша проверяет собственный пульс и умиротворенно закрывает глаза. Клубящаяся тьма, которую он оставляет после каждого движения растворяется под мягким светом ночника и телевизора. «Трансляция пройдет по всем федеральным каналам Европы, не переключайтесь». Оливия подходит к постели и протирает лоб Августина холодным полотенцем с материнской нежностью, подносит стакан с водой к его губам и помогает привстать на кровати. Берет в руки пульт, прибавляет звук, оборачивается к господину и, потупляясь, уточняет: - «Они» уже ушли? Ответа нет, девушка позволяет себе взглянуть на Августина исподлобья. Тот молчит, кусает щеки изнутри, глаза его бегают. В них нет интереса к силуэтам из преисподней, к голосу пресс-секретаря из колонок. Он обращает взгляд к окну, встает, накидывает на обнаженные плечи халат, а на губах вертится только один вопрос: - Хван… Хенджин. Он сейчас в безопасности? Оливия кивает и тихо покидает спальню. Только за дверьми она позволяет себе выпрямить плечи и обеспокоенно нахмуриться. Тень и самопровозглашенный бог – кто выиграет в схватке за золотое яблоко?