Drown My Sorrows

Чан вставал с первыми петухами. Он по обыкновенному быстро собирался, умывая лицо напротив небольшого зеркальца в тесной ванной, с солдатской аккуратностью собирал в рюкзак нужные вещи и тихо крался мимо кровати интенданта, украдкой глядя на хмурое, встревоженное лицо спящего. В Ратленде в это раннее время уже бурлила жизнь. Мужчина поудобнее перехватывал лямку, останавливаясь на крыльце, чтобы покурить, закрывал глаза и вперемешку с едким дымом набирал полные легкие свежего воздуха. Потом щурился, прикрывая лицо большой ладонью, хозяйским взглядом пробегал по широкой улице и улыбался, замечая, как на утреннюю пробежку выбегают знакомые ему лица. Под ногами ранних пташек путались их хвостатые питомцы, звонко лая на кормящихся у скворечников птиц, а их хозяева, по традиции, громко окрикивали непутевых охотников, готовых устроить на тихих улицах настоящую Варфоломеевскую ночь. Зима здесь была непривычно холодной, особенно для теплолюбивого Чонина. Под грузом снега на ветках деревья то и дело кренились к земле, а люди больше напоминали надувшихся снегирей, так кутались они в теплые куртки и шарфы. Экс генерал часто утешал себя тем, что именно из-за акклиматизации юноша так долго не может прийти в себя и все время сидит в их новом, небольшом домике с камином, целыми днями греясь у жаркого огня. В глубине души он отдавал себе отчет, что дело далеко не в этом. Лис, привыкший к стае, и в одночасье ее лишившийся, тихо умирает от скуки и скорби. Чан видел, что будь возможность, Ян бы выл на луну каждую ночь, обивал бы пороги церкви и тихо скулил по ночам около единственных оставшихся рядом знакомых ног. Но вместо этого он только безмолвно плакал и грустил, тупо глядя в стену и перебирая пусть не счастливые, но дорогие ему воспоминания о друзьях и… Хване. За сравнительно короткий период, проведенный в Вермонте, мужчина здесь обжился. Он проводил много времени с детьми, рассказывая им некоторые военные хитрости и, сам того не осознавая, пропагандируя патриотизм. Рассказывал об ужасах, что творят с людьми вражеские военные, что происходит в их кипящей в адском котле стране. Тут же добавлял, как нужно вести себя с захватчиками, если вдруг те сунуться в их дома с грабежом и разбойничеством и почему никогда нельзя было показывать имуги свой страх и призрение, всегда признавать их силу и власть — просто чтобы дожить до следующего года. Мужчина много помогал фермерам, чье хозяйство медленно приходило в упадок из-за военного положения и особенно суровой зимы. Его силы хватало, чтобы нарубить поленьев, растаскать их по всем нуждающимся в этом домам, помогать в уборке за животными и следить за зубастыми волками, часто прибегающим в это голодное время к загонам со скотом. Его силы хватило бы и на гораздо большее, а вот времени в коротких сутках становилось, будто бы, все меньше. Работа до вечера, посещение приюта, короткая прогулка перед самым сном. Часто мужчину звали в гости новые друзья, которыми он обзавелся в городе, но он то и дело отказывал, лишь бы выгадать хоть немного времени на разговор с потухающим Яном. Занятый своими мыслями, Чан и не заметил, как добрался до двухэтажного деревянного дома, на крыше которого гордо развевался флаг штатов. На территории всегда пахло сеном, что заблаговременно был убран в сарай, куриным пометом и навозом, который хозяин использовал летом для удобрения высаживаемых культур. Военный скинул в снег рюкзак, размял плечи и присвистнул, заприметив у дальнего загона светлолицего мужчину и его верного, старого и седого напарника — пса Бадди. — А, генерал, — мужчина, убирающий до этого у сарая какие-то ведра разогнулся, прихватываясь за спину, — ты как раз вовремя. Бадди сердито гавкнул, подбежал к Чану и уткнулся широким лбом в его ногу, требуя внимания. Тот потрепал его по холке, улыбаясь приближающемуся хозяину. — Привет, Джим. Я пропустил что-то интересное? Наметанный и внимательный взгляд военного заприметил сломанную калитку загона и беспорядок поблизости, от уборки которого он отвлек друга — разбросанные неподалеку ведра, упавшие мешки и лопаты. — Как сказать, — подошедший мужчина стянул с головы шапку, горячо выдохнул и опустился на невысокую скамейку, почти утонувшую в снегу. — Я на часа два Пегую выпустил по загону погулять, как встал только. Оставил старого при ней, пошел суп варить, — он цокнул языком, поднимая на Чана раздосадованный взгляд, — потом смотрю, этот хлыщ в конуре греется и спит как убитый, к загону то подхожу, а тут такая картина. Вот и черт его пойми, что случилось. То ли увел кто, то ли напугал — а она деру, то ли сама сбежала, скотина… Чан кивнул, доставая из кармана пачку сигарет и протягивая Джиму угоститься. Тот охотно принял предложенный ему презент, щелкнул зажигалкой и затянулся, носком сапога тихонько пиная прилегшего на очередной отдых Бадди. — Я осмотрюсь. Чан переступает через развалившегося пса, большими шагами преодолевает разделяющее его с загоном расстояние. Его темные глаза цепляются за каждую деталь, экс генерал пытается не упустить даже мелочи. Вот мужчина видит небольшой кусочек шерсти, вместе с царапиной на сломанной калитке. Вот проходит дальше, к противоположной стороне, вдоль забора ближе к лесу, и его внимание привлекает маленькая, еле заметная ямка в снегу. Вот наклоняется, хмыкает себе под нос и зарывается рукой в снег, цепляет холодный свинец пальцами и достает из-под плотного покрывала патрон. «Парабеллум…»* Он крутит его в руке, оглядывается на лес и щуриться, чтобы получше разглядеть ветки ближайших деревьев. «Примяты». Если бы это была напуганная лошадь, самые низкие ветки по направлению его взгляда были бы сломаны, да и следов от копыт нет. Чан совсем потемнел, в попытке воссоздать в голове произошедшее, а пока думал, бесцельно вертел в пальцах патрон. Вдруг, маленькая деталь вернула его в ясное сознание — на дне генерал заметил еле заметную, потершуюся корейскую букву. Картина сложилась впечатляющая — к фермерским домам подобрался какой-то контрактник из числа имуги, что странно, ведь насколько знал Чан, основная масса военных покинула не только Вермут, но и другие штаты, получив недавно приказ сверху. Может, дезертир? Мужчина поднял глаза к небу, солнце ослепило его, заставляя жмурить глаза. Он не спеша вернулся к Джиму, что до сих пор себе под нос бранил пса да жевал оставшийся окурок, сел рядом и облокотился на колени. — Сомневаюсь, что твоя кобыла жива, — Чан ободряюще хлопнул друга по плечу, когда глаза того вспыхнули разочарованием. — Но есть у меня одна идея… Не подскажешь, а в городе не укрывают контрактника?

***

В глубокой и беспросветной темноте Ян ощущал только ломоту собственных мыслей, режущую боль в голове, колкий удар по сознанию и едкую агонию травмирующих воспоминаний. Он блуждал по тесным коридорам из криков и стенаний, двигался по стенкам на ощупь и спотыкался о собственные ноги, пока впереди вдруг не мелькнул просвет. — Он мертв, он предал тебя, Феликс, оказался не больше, чем пешкой, воткнувшей тебе под ребра нож. Чонин продолжал движение на голос и свет, и остановился только когда понял, что светлый огонек, на который он тянулся, точно заблудший мотылек, ни что иное, как макушка привязанного к стулу Крестного Отца. — Этого не может быть. — Упрямо твердил пленный юноша, качая головой из стороны в сторону и сгибаясь, насколько это ему позволяли веревки. — Хван Хенджин сын своего отца, лживый и гадкий. Он был в сговоре с ним, это он указал киллерам, где ты будешь в тот день, это он назначил встречу. — Прекрати. От истошного крика Ли зазвенели перепонки и Чонин схватился за уши, выглядывая на происходящее из темной глубины своего коридора. Лисьи глаза наблюдали, как скрытая тенями фигура бродит вокруг пленника и каждой фразой, точно хлыстом, снимает с его губ отчаянные крики. Интендант понимал, нет, чувствовал, желание Крестного закрыться и забыться и его беспомощность перед крепкими веревками. От контрактника несло запахом нисгелена, веществом были пропитаны веревки и каждая клетка бьющегося в истерике тела. Чонин сам дышал неровно — он путался в происходящем, не понимал, где оказался и почему в своем очередном, размытом и туманном сне видит эту странную, извращенную пытку. Что-то трепетало под его ребрами, подсказывая, что сам того не подозревая, интендант стал свидетелем картины прошлого. Но что из ночи в ночь транслировало ему эти картины? Картины мест, в которых он не бывал, образы людей, которых не видел прежде, очерки событий, о которых даже не догадывался? Когда нечеткий силуэт палача укрытого странным, дрожащим и почти осязаемым смогом наклонился над своей обездвиженной жертвой, то Ян заметил, как двигаются его губы в сантиметре от побледневшего лица Феликса. Слов юноша не различил, ведь вкрадчивый шепот предназначался одному только Ли, но после незамедлительно последовавшей реакции, интендант понял, насколько сильно пленнику было омерзительно слушать своего мучителя. Черная пропасть, в которой все они были погребены, наполнилась пронзительным, истошным криком, и со всех ее концов к центру потянулись толстые, лоснящиеся щупальца. Они сбили Чонина с ног, стремительно приближаясь к своему хозяину и разрывая крепкие узлы на его теле. Интендант зажмурился со всех сил, начал трясти головой, пытаясь вырваться из кошмара, но, когда открыл глаза, предстал перед еще более ужасным зрелищем — стоя на краю небольшой опушки он держал над упавшей в снег пегой лошадью пистолет. Та еще дергалась в конвульсиях, но зияющая дыра в ее виске приказала долго жить. Юноша вздрогнул, когда с ветки над его головой упал снег, осыпав его, полураздетого, с ног до головы. Он в беспамятстве оглянулся, с ужасом рассматривая свою руку, лошадь, тонкую футболку и штаны. Как он здесь оказался? Что тут произошло? Чонин мелко задрожал в попытке припомнить хотя бы что-то, но мысли были смазанными и никак не хотели собираться воедино. Он отбросил в сторону лошади пистолет, залепетал что-то, в ужасе осознавая содеянное и бросился бежать в сторону, в которой, как ему казалось, остался город.

***

Каждый день Феликс открывал глаза с мыслью, что Хенджин ему изменяет. Он тянулся к его телефону, внимательно следил за каждым изменением на умиротворенном лице друга, чтобы уловить момент, когда тот может проснуться. Его терзали сомнения, пугала перспектива узнать, что может скрываться внутри диалогов. Общается ли он с теми, с кем развлекался в Эдене или, может, ищет новую цель, с которой может провести день, когда он, Феликс, покинет базу? Ли строго настрого запретил себе пользоваться своими силами в отношении Хвана с последнего раза, в тот день, когда забрал его от Августина. Увиденное им разбило Феликса вдребезги, подорвав доверие в этих и без того хрупких отношениях. Уезжая по делам, он тупо пялился в стены во время диалогов с людьми, которые предоставляли имгуи военную поддержку и делились разведданными. Вместо того, чтобы планировать на заседании штаба операции по захвату Сеула, что фактически обеспечило бы группировке полный контроль над республикой, он нервно стучал пальцами по столу и мыслями был далеко с Хенджином, «выбившемся из-под контроля». Около месяца Хван наблюдал, как копится в Феликсе обида, как взрастает между ними стена недопонимания. Каждый раз, когда Хенджин шел на контакт, в попытках завести с Ли разговор, снова извиниться и попытаться в сотый раз объяснить свои чувства, он натыкался на холодное молчание, пустой, отстраненный взгляд и читал в раз и навсегда залившихся чернильной тьмой глазах скорбь. И скорбь эта была по нему, старому, давно умершему вместе с Феликсом в том переулке Хенджину. Они оба изменились до неузнаваемости, и не могли найти в отражении друг друга людей, которых любили. Юноши, прошедшие за эти два года страшные испытания, стали другими. Возникшая между ними пропасть не позволяла сесть и проговорить все проблемы. До абсурдного глупая беда — за месяц, проведенный вместе, они так и не смогли обсудить какие трудности выпали на их долю во время разлуки. Все вело к тому, что бомба замедленного действия фейерверком из крови и осколков чувств взорвется и размажет юношей по железным стенам базы. Нужно было лишь немного подождать… Таймер отсчитал время, догорел фитиль, взрыв произошел в дождливый вторник. Хенджин разбил костяшки ударом о стену. В его груди огнем горела ярость, гнев гнал по венам кровь, наливая глаза красным. — Просто прочти мою ебаную башку, — орал он, пытаясь достучаться до непоколебимого Крестного, переливающего в странном ритуале кофе из одной чашки в другую. — Меня заебали твои пустые предъявы, заебали эти истерики на пустом месте и ебучее молчание, которым ты меня кормишь после каждого такого «разговора». Солдат снова ударил по стене на кухне, от чего вздрогнула в шкафах вся посуда и измучено скрипнули его собственные кости. — Да, блять, давай! — Хван махнул рукой, со рвением приблизился к Феликсу, с трудом удерживаясь, чтобы не врезаться в него лбом. — Молчи, — он поднял руку, — молчи, — указательным пальцем ткнул в светлые волосы, — МОЛЧИ! В полумраке комнаты ледяное спокойствие Ли и огненное отчаяние Хенджина схлестнулись в неравной битве. Солдат не вынес ссоры, начавшейся с непринужденного диалога, ссоры на пустом месте, которой бы никогда и не случилось, будь у его друга в голове хоть одна извилина и желание избежать конфликта, а не создавать его. В последнее время Хенджину казалось, что Ли нарочно делает себе больно, скрывая свои страдания за маской безразличия. Изо всех сих он пытался ему помочь, выяснить причину и наладить контакт с близким ему человеком. Но чем больше безрезультатных попыток он предпринимал, чем больше наталкивался на колкости и безучастие в вопросах, которые касались их обоих, тем больше терял желание делать хоть что-то, тем сильнее хотел опустить руки. Парня двигало только чувство вины, только осознание, что Феликс так резко изменился не без причины, а после его, Хенджина, ошибки, благодаря которой он посеял между ними семена недопонимания. Воспоминания о Эдене всегда вызывали в нем горькое сожаление и приятное покалывание в теле одновременно. Времяпровождение в клубе, кайф на дне стакана и кончике иглы, то, что отбрасывало его на несколько лет назад, в прошлое, которое имело для него какое-то свое, особенное значение. Чувство ностальгии сложно передать на словах, но сердцем и душой Хенджин чувствовал его прекрасно — полное наслаждение, плохие воспоминания и негативные моменты стерлись благодаря долгой работе контрактника. Это и породило беду, бушующее сопротивление неконтролируемого желания и влечения к кайфу «без последствий» к рассудку, прекрасно осознающему один простой факт — все отрицательные периоды его прошлой жизни были закопаны кропотливым трудом мистера Ли еще два года назад. Так, Хенджин отдавал себе отчет, что должен быть благодарным Феликсу не только за эмоции, которые он ему подарил, но еще и за «чистое» и «незапятнанное» прошлое, оставшееся таким только в его собственной голове. А благодарность эта должна проявляться во всем — в ответном желании помочь Крестному с его тараканами, в смиренном принятии его эмоций и контроле своих животных, стремных желаний, которые вредят не только ему самому, но и любимому. Но как? Хенджин тяжело дышал, глядя на непоколебимое лицо Феликса. С каждой секундой собачье бешенство стирало в нем все человеческое, выставляя на показ только обнажённую сущность. Равнодушный и хладнокровный ко всему Хенджин, которого знал каждый солдат Полярной звезды растворился в гневного и вспыльчивого мальчишку, зажечь которого не стоило и толики усилий. А Феликс все молчал, задумчиво глядя на темный кофе. Его черные глаза тупо сверлили дрожащую гладь на дне чашки и не могли найти там ни бликов, ни отражения, ни объяснения поступкам Хенджина и его бурной реакции на вопросы, остро волнующие Ли. Крестный не знал Хенджина, но вот мистер Ли помнил его наизусть. Он читал его биографию, лично вызволял из клубов и компаний конченых наркоманов, боролся с его зависимостями и воспитывал в нем все человеческие чувства, что были заложены изначально, заново. Перешивал его мозг, работал аккуратно и безболезненно, сначала как доктор, потом — как любящий партнер. Но ни благодарности, ни уважения в поступках Хвана он не видел. Тот плевал на его старания, снова прыгал в пучину похоти и легкого удовольствия, плевал на свои чувства, и тем более на его. Он возвращался к прошлому, хотя Крестный построил для него целую взлетную полосу в будущее. Грусть, страх, Ли хотел вонзиться лежащими у его ног щупальцами в голову этого темноволосого бунтаря. Хотел выбить из нее всю дурь, все низменные инстинкты зверя, ловящего наслаждение только от немедленного удовольствия. Хотел вырвать из него тягу к другим, желание изменять и не меняться, убить всех приближающихся к нему людей, что провоцировали его каждый раз терять достигнутый стольким трудом прогресс. Феликс думал, что армия штатов сделала из Хенджина другого человека, оказалось, что она изменила его до неузнаваемости, а возвращение к Ли вернуло его на несколько ходов назад и зажгло искру прежнего неконтролируемого, безумного, дикого и наглого нарика. Теперь Хенджин представлял из себя ядерную смесь, отталкивающую и пугающую. Тихо «вздохнул» стул, когда Феликс сел за стол, тонкой рукой поддевая с большой тарелки перед ним яблоко. Он повернул его в руках, пробежал взглядом по идеально гладкой, будто глянцевой каменной столешнице, поднял глаза к потолку, обвел скучающе кончиком пальца силуэт кронштейна, нечитаемым желанием зажег на нем лампу, вспыхнувшую таким тусклым, теплым светом. — Прекрати кричать, голова болит. — Он усмехнулся себе под нос, надкусил зеленый фрукт и медленно повернул расслабленное лицо к стоящему неподалеку Хвану. — Иди, пожалуйся Минхо. Хенджин громко выдохнул воздух через рот, кривя губы в бессильной улыбке непонимания. Его темные брови тучами опустились на глаза, кончик длинного языка на секунду дернулся, будто в пресеченном разумом порыве еще что-то ответить. Солдат кивнул несколько раз, не поднимая глаз на одинокую фигуру в просторной кухне, что с выдержанной осанкой наслаждалась яблоком, махнул рукой и вышел в коридор, двигаясь к лифту.

***

Минхо был оторван от ужина несколькими требовательными звонками на телефон. Он с удовольствием наслаждался мясом, варварски запихиваемым в рот руками, и когда заметил на экране сотика вызов от некого абонента, записанного как «Брать только в экстренных случаях» чуть не подавился. Активно махая руками, он смог добиться внимания поваренка столовой. Тот, набирая целые руки салфеток, рванул к «утопающему». Солдат безмолвно вытер руки, не теряя время на благодарности, и какое-то короткое время гадал, насколько данный вызов мог быть «экстренным». После секундных раздумий звонок сбросили, но несколько красноречивых смсок, незамедлительно последовавших следом, матом уверяли Ли в том, что дело не требует отлагательств. В них было обозначено место, время встречи, пара угроз на случай неповиновения и пожелания о градусе алкоголя, который тоже требовалось прихватить с собой. Минхо не мог похвастаться «дружбой» с Хваном, после их первой встречи отношения у них оставались натянутыми. Единственное, что иногда странно волновало Ли, так это новые впечатления и ощущения, которые он получил однажды в компании Хенджина в Эдене. Солдат угрюмо хмыкнул, оглядывая занятые имуги столики. Армия питалась, шутила и буянила, обсуждая недавний успех операции в Синем доме. Юноша тоже присутствовал там, более того, лично скручивал одного из министерства. Со дня операции до сих пор остался осадок — премьер-министр и президент успели покинуть Чховандэ по подземным туннелям, но резиденция, так или иначе, под командованием Крестного Отца была захвачена. В такт качнувшейся голове Минхо, несколько раз уныло мигнули лампы на высоком потолке, привлекая не только его внимание. Имуги с подозрением обратили внимание на данный феномен, на секунду погрузив столовую в тишину. Оно было понятным, база на Пукхансан была совершенно новой, построенной около трех лет назад под строгим контролем Августина и грифом «секретно». Короткого укола удивления солдат хватило меньше, чем на минуту, следом, помещение снова погрузилось в гомон и брань. Никого больше не интересовали странные перебои с электричеством, встал из-за стола и Минхо, огорченный и серый от того, что придется вскрывать свои запасы водки, ведь обычным соджу зверский аппетит молодого бойца было не утолить. Этажом выше же лопались лампочки и искрились проводки — у Крестного папы было скверное настроение. Пока Минхо ждал лифт, нетерпеливо перебирая в руках ключи от комнаты, пока спускался на минус второй, этаж, на котором разместились казармы и несколько личных комнат для приближенного состава Крестного, пока доставал из-под кровати целый ящик настоящей, русской водки, прошло около получаса. Каждую из проведенных минут Ли сетовал на свое положение — ему совершенно не нравилось, что кто-то может командовать им и срывать с места, не являясь при этом Крестным Отцом. Сложно сказать, что он был против компании Хвана, однако Ли ненавидел, когда им помыкали, еще и из личных нужд. Если отданные приказы Папы напоминали ему просьбы старшего, умудренного жизнью брата, которого он любил, уважал и боялся, то в отношении Хенджина все было иначе. Минхо недовольно хмурился, переодеваясь в гражданку. Он сидел на кровати и усердно размышлял. Какие-то изменения в его восприятии Хвана все же прослеживались. Если раньше он воспринимал его не иначе, как надоедливую, тявкающую болонку признанного им брата, то теперь рассматривал его как дальнего родственника, что приехал из другой страны и вдруг начинал качать права на фоне их кровной связи — вроде и терпеть можно, вроде, даже чем-то на него похож, а вроде все такой же далекий и надоедливый. Видимо, размышления о роли Хвана в его жизни привели Минхо к потере в пространстве и времени. В двери его небольшой комнаты сначала настойчиво постучали, потом догадались повернуть ручку и открыть. Ли коротко вздрогнул от неожиданности, обернулся и встретился взглядом с растрепанным, хмурым Хенджином, что завалился к нему в одних шортах и майке — так, как сбежал от Феликса. — Тебя не дождешься, я понял. Он бесцеремонно пробрался мимо кровати к ящику водки, который Минхо отодвинул к одной из стенок, схватил с тумбы пульт и все так же угрюмо поинтересовался: — Включай что-нибудь, не понимаю ваших закорючек. — Как тогда говоришь на корейском? Минхо встал, выхватывая из рук незваного гостя пульт и с вызовом поднял брови, глядя в серое лицо. — Мать учила в детстве разговорному, пока кони не двинула. Еще вопросы? — Теперь ясно, почему смс как долбаеб пишешь. — Переводчик, брат. А теперь завались и включи уже что-нибудь. Следующие несколько минут они молча сидели на кровати, откинувшись на твердую деревянную спинку. Потом Минхо не выдержал, разлил по стопкам водку, протянул Хвану — а тот залпом ее опустошил и требовательно дернул рукой, предлагая наполнять новую. Так ушло стопок двенадцать на двоих, все в таком же гробовом молчании под истошные крики актрисы фильма ужасов с экрана, что хоть как-то разбавляло напряженную атмосферу. С выпитой каждым седьмой стопкой разговор завязался. Хван даже, немного качнувшись, поднял с пола скинутые раньше по неосторожности подушки, одну подложил себе под спину, другую из самого рыцарского благородства протянул компаньону. — У него крыша едет, — Хван открыл пачку снеков резким движением, — он из принципа не хочет меня «читать» больше, поэтому придумал себе кучу небылиц, верит в них и отвергает меня раз за разом. Черт пойми, что у него самого на уме. Минхо затянул сигарету, кивнул, то ли в знак согласия, то ли в такт своим мыслям. — Ревнует меня к тебе, понял? — Хван рассмеялся и Минхо с удивлением вернулся в реальность, поворачиваясь к бледному лицу, что в полутьме комнаты напоминало ткань от тонкой белой простыни. — Вот пойди разберись откуда это в его голове. Ли отвернулся снова, но перед глазами отпечатались черты красивого лица, которому так шла эта странная, кривая улыбка. Он поджал губы, потряс головой и снова потянулся к бутылке, чтобы наполнить стопки. Болтали ни о чем и в тот же момент обо всем в мире. О важных вещах, которые тревожили сердца, такими тихими, глубокими голосами признавались друг другу в ошибках и слабостях. Улыбались уголками губ, так, чтобы другой не видел, скрывали блеск в глазах, когда соглашались с растворяющимися в воздухе высказываниями. Минхо сначала пугался тому, как легко и комфортно ему стало в компании обычно раздражающего его парня, потом перестал обращать на это внимания и отдался моменту с головой. Ему нравилось, что затрагивая абсолютно случайные темы они так или иначе приходили к общему выводу и сходились во взглядах на такие странные вещи, о которых так просто с малознакомыми людьми было бы и не поговорить. — Меня это тоже раздражает, — Хенджин даже приподнялся на кровати, когда разговор зашел о безответственности, — начинаешь работу, так, сука, доделай до конца. — А еще знаешь, — Ли кивнул и в знак согласия поднял руку, — есть отдельные личности, которые нарочно делают говно, просто чтобы лишний раз привлечь к себе внимание. Вот, блять, в чем смысл? Тебе в детстве не додали? Так я щас пропишу дружеский апперкот, вместо таблеток от долбаебизма. Они рассмеялись, не замечая, как закончилось очередное второсортное кино на телевизоре. Хван сполз немного вниз по кровати, чтобы поместиться на нее целиком и упал спиной на мягкий матрас, глядя в темный потолок. — Хочу объебаться, — выдохнул он, закатив глаза. — И ограбить магазин, — вторил ему тихий голос сверху. — И ограбить магазин.

***

Быть влиятельным человеком — одно. Нужно сохранять лицо, придерживаться строгого графика, вечно ходить серьезным и кислым, думать о делах и том, как сохранить свое влияние. Быть любимчиком влиятельного человека — другое. Они подняли на уши Эден, завалившись туда в состоянии нестояния. Разнесли бар и пытались начать перестрелку, вкололи в вены несколько ампул неопознанного вещества и пытались заставить расслабляющихся имуги поехать с ними в Сеул ради компании. Что самое страшное — это у них получилось. Никто не хотел неприятностей от папаши, а Хенджин, по убеждениям простых вояк, мог устроить им тот еще ад, просто надув губки и показав на них пальчиком. Ко всему, с парнишкой вертелся личный телохранитель Крестного — такой дуэт разочаровывать было был грешно, учитывая, что перед тем, как получить оплеуху от Отца, был риск отхватить ее и от этих двоих. Так, они, разворотив половину клуба и влив в себя еще пару литров бесцветного, едкого на запах спиртового раствора первым делом вломились в магазин ламборгини на окраине города. Хенджин, вроде, даже убил кого-то, точно даже и не помнил — с винтовками на перевес они положили всю охрану и выбрали для себя лучший лимузин. По пути — бутик. Хенджин хохотал, пока Ли тщетно пытался прочитать его название. Хвана мазало, накатившая эйфория была неописуема и расслабляла каждую клеточку тела. Он смотрел под потолок, где огромная люстра, казалось, повисла в воздухе и кружилась, а на деле — кружился на месте он. Разодетый в дорогую темную шубу на голое, перепачканное татуировками тело, словивший трип, он был готов свернуть горы. Минхо маячил рядом — он разрядил обойму марксманской винтовки в витрины, разнес манекены и все стойки под одежду. Ему казалось, что все происходит в замедленной съемке, а имуги поблизости превратились в больших муравьев с длинными, мерзкими лапами. Из этой ловушки безвременья его вызволил Хван, который давно выработал иммунитет ко многим из ярких симптомов большинства наркотиков. Дальше длинные улицы, огромный салон их новой тачки и громкие песни, слов которых Хван даже не разбирал. Он лег на волну, упал на нее всем телом и плыл по течению спонтанных желаний. Вылез на крышу лимузина, разинул рот, смотрел, как мимо мчаться неоновые высотки, дома и магазины, разительно отличающиеся от архитектуры штатов. Свежий ночной воздух бил в лицо, наполнял легкие прохладой и подбивал встать во весь рост. Эмоции, в сто крат усиленные действием неизвестного наркотика, заставляли его извиваться от удовольствия, закрывать глаза и ловить под веками голыми руками узоры из разноцветных лент, бегать в калейдоскопе вспышек. Хван и не заметил, когда к нему присоединился Минхо, гордо демонстрируя толстую золотую цепь, «позаимствованную» в ювелирке. — Теперь хорошо, — крикнул Хенджин, пытаясь перекричать ветер. — Мне тоже. Они зацепились глазами, в миг вернувшись с небес на землю. Отрезвев и задумавшись, они игнорировали рекламные вывески и проносящиеся мимо впечатляющие виды ночного Сеула. Минхо сглотнул, моргнул несколько раз, но жгучее желание в груди не пропадало. Оно толкало его вперед, соблазнившееся фарфоровым лицом Хвана, его рельефным, обнаженным животом и кусочком плеча, робко выглядывающим из-под меха шубы. Соблазнившееся его смехом и родинкой под глазом, тембром голоса и манерой речи, любовью к острым впечатлениям. Соблазнившееся странной авантюрой, позволившей отвлечься от мыслей о грустном — о Джисоне, о провалившемся сквозь землю президенте и о том, как сильно он отдалился от Крестного с появлением этого противного, отталкивающего, распаляющего, заманчивого… Их губы могли соприкоснуться в любое мгновение. Уткнувшись в лбы друг друга, солдаты боролись с опьяняющим действием наркотиков и алкоголя, с обидой на любимых им людей, замену которым искали в друг друге. В ушах звенела пошедшая по третьему кругу песня, напоминающая традиционный корейский марш. Кажется, позади кто-то сигналил, а сверху уже нависал вертолет… Хван открыл глаза, рассмотрел в деталях темные ресницы Минхо, его аккуратнее тонкие губы и яркие серьги в ушах. Улыбнулся, сглотнул и отодвинулся. Ли почувствовал только сковывающий холод, связавший по рукам и ногам сразу, как только ушел Хван. Не удивительно — на улице зима. Зима была и в сердце Минхо. Он, не открывая глаз, горбился на крыше лимузина, держался за нее, сам не осознавая как. Совсем неподалеку сидел и Хенджин, поднимая глаза к затмившему ночное небо перед ним вертолету Августина.