Drown My Sorrows

Приглушенный свет теплых светильников падал на острые плечи натурщицы. Ее изящное обнаженное тело путалось под красными шелковыми простынями, черные волосы цвета угля были раскинуты по обитому бежевым жаккардом дивану. Девушка смотрела в потолок — зрачки ее были увеличены, а алые губы приоткрыты, с уголка подтекала кровь. Августин не любил, когда его модели ерзали. Он любил точность в деталях, был педантичен и ненавидел асимметрии, но никто из простых людей не мог понять его пристрастия к идеалу, никто не видел прекрасного в простоте точности картин, которой он хотел добиться. Легким мазком он оставил на полотне кровавый отпечаток — так пролегла на мраморном теле модели первая линия простыней. Августин прищурился, склонил голову, выглядывая из-за мольберта. Он цепко искал детали, которые мог пропустить — ему вдруг показалось, что в картине отсутствует что-то… очень важное. Тени не отступали от его лица и стройного тела, облаченного в темный бархатный халат. Они роились над головой, у его ног, за спиной — бдительные и внимательные, верные хозяину и его тайне. Августин поднял с невысокого стола бокал с вином, отпил глоток, смакуя, цыкнул себе под нос и недовольно дернул плечом. Все было идеально — бездыханная натурщица, ее копия на белом холсте, ее кудрявые лоснящиеся волосы, уютный свет от ламп, который он передал на картине с поразительным профессионализмом… Чего-то отчаянно не хватало. Августин оглянулся на панораму ночного Сеула — ответов не было и там. Витающий в комнате сладкий аромат от зажжённых слугами свеч только вводил в еще большее заблуждение. Легкий дым клубился под потолком, пугая Августина своей схожестью с демонами, что вились по ночам в его комнате. Он ступил вправо и осколок от разбитой бутылки вина вонзился ему в ступню, пошел налево — а там под ноги бросились рассыпавшиеся пули. В комнате царил беспорядок… Как он мог не замечать этого раньше? Огибая мебель и торшеры, Августин — точно грациозно плывущий лебедь — прошел к старинному граммофону, аккуратным жестом опустил резец на пластинку и прислонился к стене, на мгновение прикрыв глаза и растворяясь в безумной атмосфере сегодняшнего дня. Но чего-то остро не хватало. Под закрытыми веками вспышками отпечатывались огни и размазанные лица, участившее в груди сердце подсказывало, что ответы на все его вопросы скрываются в недрах создания. Он соскользнул вниз, опал на пол как последний лепесток нежной сакуры, легкий и хрупкий, последний в своем роде, особенный своей красотой и неповторимым «я». Напевали на ухо тени, тихая музыка помогла сосредоточиться. Ощущение важной утерянной детали не покидало его до последнего. Августин откинул голову назад, запустил в роящиеся тенями волосы длинные пальцы и сжал их до боли… Нужно вспомнить… Обрывки голосов и фраз путались в сознании, образы были мутными и незнакомыми. На секунду открывшиеся глаза его впились в осколки неподалеку и засохшее пятно на полу из благородного белого мрамора. Острая боль пронзила его голову, он судорожно набрал в легкие воздух и вспомнил. Его «пленники» тихо шушукались за дверью. В темном коридоре, кроме него, не было и души, разве что со стен грозно смотрели портреты. Августин подошел ближе и прислушался. — Я перекупил Джисона и еще нескольких рабов в августе того года, пока искал дешевую рабочую силу в Китае. Их привезли буквально как скот, оно и понятно, пересечь границы Северной Кореи та еще задачка. — То есть Джисон уроженец КНДР? — Ну типа. Он с самого детства рос в зажиточной семье какого-то генерала, учился в престижной школе, тот еще задрот. Я сразу выкупил, что он умный дохуя, когда через перекупов с этой «делегацией» столкнулся. Хенджин, до этого бездумно разглядывающий потолок, приподнялся и глянул на собеседника в противоположном углу огромной комнаты. Минхо играл с ножом, что успел вытащить из кармана личной охраны Августина, когда их в наркотическом опьянении эвакуировали из поднявшегося на ноги города. Парень не совсем понимал сейчас, как именно ему удалось такое провернуть, учитывая тяжесть состояния, в котором он находился, но от этого менее доволен собой не был, скорее наоборот — горд до чертиков, что не потерял сноровки даже будучи обдолбаным. — Если он был сыном какой-то шишки, то как оказался в плену? Звучит нечисто. — Отец его продал. Он никогда не рассказывал, что именно у них произошло, я могу только догадываться. — Минхо пожал плечами, устремляя задумчивый взгляд в окно. — Я пытался навести справки из любопытства, но сам понимаешь, Северная — страна закрытая. Смог вынюхать только, что в какой-то момент его отца уволили, и, кажется, статью за предательство родины впаяли. Дальше глухо, походу, там его всю семью и перевязали. Мне кажется, Джисон сбежал, но долго скрываться у него не получилось, где-то за хвост поймали. Кожа Хвана покрылась мурашками, он снова откинулся на кровать. В его голове, наверняка, появилось много новых мыслей, а сердце посетили чувства, никогда до этого грудь не царапавшие. — А что дальше? — В плане, что? — Как Джисон попал к Отцу? Ты же сказал, что выкупал людей в качестве рабочих. — И че? Он связист сейчас. Не рабочий, что ли? — Не уходи от темы и не рисуй из меня придурка. Я в курсе что «рабочие ручки» для имуги это мясо на передовой, задницы таких бедняг на пуховые перины не сажают. Минхо тяжело вздохнул, упал на свою кровать. Было очевидно, что он не хотел продолжать этот разговор. Так же очевиден был и факт, что Хенджин прекрасно понимал, почему Ли избегает этой темы — в их общем с Джисоном прошлом он жестко проебался и теперь след его ошибки тянется за ними следом годами. В комнате на какое-то время повисла тишина. Минхо предавался ностальгии, а Хенджин ждал, когда произойдет уже хоть что-то. С момента, как Августин благородно выделил им роскошный обезьянник, прошли сутки. Один раз им приносили еду, но вестей от самого хозяина Юксам-билдинг не было, так же ни разу не вздрогнул его телефон от уведомления Феликса. Ли с грустью рассматривал бутон неизвестного ему цветка на окне. Ему вспомнились вечера, проводимые с Джисоном, время, когда парень учился работе за компьютером и быстро превзошел своих учителей. Улыбка связиста, вдруг всплывшая в голове, заставила дрогнуть и его губы. Минхо быстро отогнал от себя наплывший сентиментализм и перевернулся на другой бок. — Я изменил ему. Короткая фраза нарушила молчание, сердце Хенджина болезенно сжалось. — Вы встречались? — Не знаю. Лично я думал, что нам просто хорошо вместе, — он сглотнул вдруг вставший в горле ком, — и не хотел обременять это громкими словами. Спустя время оказалось, что он был слишком ранен прошлым и не мог веселиться так, как к этому привык я. Хенджин с пониманием кивнул. Ему было страшно находить в этих словах отголоски своих проблем. — В один момент мне это надоело. Я хотел видеть рядом с собой более активного и открытого человека, которым он не мог быть из-за своих травм. Я не понимал этого и тем самым ранил его. — Ублюдок, — Хван с доброй грустью усмехнулся. — Пошел ты. Мне напомнить, че ты сделал в благодарность человеку, порвавшему ради тебя не только свою, но и чужие жопы? — И я ублюдок. На этом их диалог закончился. Контраст между состоянием вчерашний эйфории и сегодняшнего упадка ощущался только что остро наточенным ножом под ребрами. Наблюдатель за дверью хмыкнул себе под нос. Его рука, потянувшаяся к ручке, нерешительно остановился в паре сантиметров от нее. Тяжело дыша, Августин постарался встать. Голова до сих пор гудела, звон в ушах заглушал старенький граммофон, ощущение от внезапного просветления напоминало Августину взрыв гранаты точно под ногами. Он был дезориентирован и, дойдя до ближайшего кресла, упал в его мягкие объятия. Начало страшно тошнить, чувство общего недомогания пугало, никогда еще у живой тени не наблюдалось таких симптомов, но Августин знал точно — это еще не все. Он зажмурился, так, что виски заболели только сильнее, пытаясь не упустить нить, которую только нащупал. Следующей подсказкой стали пустые гильзы, разбросанные по полу. Он привел Хенджина прямо сюда, в эту комнату. Тогда здесь еще было прибрано, Хван немного дергался в его присутствии, видимо, еще боялся. — Садись, — Августин кивнул головой в сторону дивана, на котором в будущем будет покоиться мертвое тело натурщицы, — вина? Темноволосый солдат помедлил, но все же послушно сел. Он чувствовал себя неуютно в одежде, которую ему предложили служанки, был потерянным в новом месте и неуклюжим по отношению к роскошному интерьеру, совсем непривыкший к подобному убранству. — Не откажусь. Августин разлил алкоголь, предложил гостю бокал на тонкой ножке и сам сел напротив, в то кресло, в котором после будет вспоминать произошедшие с ним странности. Кокетливым движением закинул одну ногу на другую, сделал глоток и с наслаждением принялся его смаковать, не торопясь начать беседу. Хенджин старательно на него не смотрел. Бродил взглядом по красным шторам, расшитым ламбрекенам, заглядывал в стеклянные шкафы, набитые книгами, точно ульи сотами, рассматривал масляные пейзажи на стенах, стеклянный столик и мольберт в стороне, у кровати. Тут было даже уютно, если бы не ситуация и компания, в которой он оказался. Смотреть на Августина было как-то неприлично, как на людей с физическими изъянами. Он никогда не видел его при ярком свете, а висевшая люстра освещала каждый уголок великолепной комнаты. При первом рандеву солдат не заметил ничего чрезвычайно необычного в прятавшемся за полумраком создании, а сутки назад при их встрече буквально не мог ничего запомнить. Но сейчас… Хван не мог назвать Августина человеком. Вокруг его головы роились тени. Они создавали внушительную темную ауру, иногда выбиваясь из роя и подмигивали ему хищными глазищами. Лица у него не было или было надежно укрыто этими мельтешащими в постоянном движении призраками, оттого становилось жутко — вдруг под плотной вуалью из теней прячется что-то еще более… пугающее? Хван решил для себя, что Августин — фантом, но не знал, как на это реагировать и жить с мыслью, что подобное существует в природе. Если контрактники и их силы когда-то были обыденной частью всего мира, то подобные создания… вряд ли. — Я тебя пугаю, — Августин поднял руку с бокалом и поднес ее к голове, вскоре его пальцы и стеклянный сосуд растворились в темноте скалящихся лиц. — Хочешь увидеть мое лицо? Хенджин поморщился и откинулся на спинку стула, размял плечи круговым движением и отрицательно качнул головой. — Пугать таким видом ты можешь только собак на заправках, — храбрился солдат, — я на войне повидал вещи похуже осиного гнезда на голове. Августин хмыкнул, отворачиваясь к панораме Сеула ненадолго. Он достал откуда-то папиросу, поджег ее и закурил. — Обычно, люди проявляют ко мне чуть больше уважения. Думаешь, ты особенный из-за своего покровителя? — Я обычно мало думаю, — Хван недовольно нахмурился, силой заставляя себя посмотреть на фантома вновь, — зато когда случается, это производит фурор. Это вызвало у Августина улыбку. Хенджин не потерял наглости и дерзости с их последней встречи, и фантому очень хотелось верить, что такое его поведение — не результат попечительства Феликса. Ему нравилось находиться в компании этого солдата, так резко контрастирующим своей свирепой дикостью и бескультурьем на фоне его статусного убежища. Давным-давно, еще когда Крестный был мистером Ли, Августина заинтересовала его слепая преданность этому человеку, ведь он не мог ее понять или как-то объяснить. Но чем больше он общался с Хваном, тем больше прелести находил в его компании. Вряд ли она его успокаивала или умиротворяла, но казалось, в ней он находил вдохновение. Все естество черноволосого упрямца противилось ему, скалилось, но не нападало, кидало вызов, но не начинало войну. — Ты привел меня сюда, чтобы читать нотации? — после затянувшегося молчания, прорезался грубый голос справа. — Не думаю, что я сделал что-то из ряда вон выходящее, знаешь… — Так значит, убийство людей для тебя теперь норма? Грудь Хвана сковало леденящее чувство, заморозившее несколько ударов сердца и опустившееся тошнотой в живот. Он прикусил губу, отвернулся к стене, долго сверлил ее взглядом. Он был виновен, и был виновен по-крупному, теперь он стал полноценной частью безумной банды имуги под предводительством еще более безумного фантома. Но признавать свою ошибку перед Августином? Отнюдь — до этого он не опуститься никогда. И пусть кожа покрылась мурашками от страшного известия, в голове роились сотни пугающих мыслей, а тело будто онемело, чтобы никогда больше не допустить подобной ошибки, он процедил: — Не тебе меня в этом винить. Августин судорожно вобрал в легкие воздух, схватился побледневшими руками за горло и сполз с кресла на пол. Его давила к земле невидимая рука бога, перекрывала доступ к кислороду и переворотила в голове все — от мыслей, до воспоминаний. Белый шум в ушах давил на виски, превращая первые секунды его оторванного от яркой вспышки воспоминаний существования в ад. Теперь сомнений в том, что в его провалах памяти замешан Крестный, не было. Вот разбитая бутылка на ковре — след от неосторожного движения Хенджина перед тем, как согласиться на должность его личной модели. Вот пустые гильзы — только откуда взялись они? Августин собирал осколки произошедшего по частям, а Феликс, кажется, всех их до этого старательно ломал и разбрасывал. Как именного его сознание могло противиться настолько сильному воздействию контрактника, Августину было вполне ясно. Он был частью теней Чистилища, человеком лишь однажды, но никогда впредь. У Крестного были свои знания о людях, но ничего о настоящей природе этого мира и существах, проживающих вне его явных законов. Вот Феликс и проиграл, обманув по-крупному фантома, выбравшегося из-за кулис мирозданья. Хенджин был не против еще одной дозы. Августин видел, как сверкнули хвановы глаза, когда он заприметил еще один шприц. Первый был так, «чтобы расслабиться», второй уже для «догнаться», третий, видимо, тоже собирался быть чем-то оправданным. Августину нравилось рисовать с солдата, тем более, когда он так умиротворенно сидел, запрокинув голову к потолку и обнажив крупную, красивую шею. Фантом писал быстро, чтобы не упустить ни одной детали, если вдруг что-то их отвлечет. Он бегал глазами по обнаженным рукам, что блестели от пота и зияли от дыр из-под иголок. Хвана охватил приятный, жгучий жар, что затмил сознание и разливался по всему телу, заставляя кожу блестеть от наслаждения. Он потерял счет времени, а Августину только и было нужно, чтобы успеть закончить картину. Он с аккуратностью и нежностью выводил на холсте едва различимые с такого ракурса черты лица солдата, обмакивал кисть в краску и брал небольшую паузу, чтобы сравнить картину с действительностью. Наверное, прошло несколько часов с момента их встречи, но Августин не заметил за делом, а Хван — за предложенными ему препаратами. Потому, стоило фантому наложить последний штрих, он с удивлением заметил, как поднимается из-за крыш небоскребов солнце и подкрадываются лучи к его ногам, огибая высотки, прямиком в панорамное окно. Дернулся на столе телефон. Августин поднял его с осторожностью и перевел взгляд на залипшего в потолок Хвана, что моргал изредка, тяжело дыша. Звонил Крестный. Потянув пальцем вверх значок зеленой трубки, Августин приложил смартфон к уху и плотоядно улыбнулся. — Слушаю. Перебирая в руках гильзы, Августин вспоминал — их появление здесь следствие внезапно раздавшегося звонка. Что же произошло тем днем? Чего ожидать от Феликса, жив ли он вообще, не пытается ли свергнуть его власть окончательно? Нужно было в срочном порядке собирать все детали воедино. От головной боли страдал весь организм. Августин, придерживаясь за любые подвернувшиеся поверхности, вышел в коридор, где его под руку подхватила оказавшаяся неподалеку служанка. К сожалению, по-корейски она знала только пару слов, а телефона, чтоб вызвонить Оливию, под рукой не оказалось. Пропал, что самое страшное, еще и контракт. Фантом метался по своему кабинету, до которого дошел только с помощью крепких рук девушки. Он разбросал по полу все бумаги, перерыл шкафы и открыл сейв — нужного листа не оказалось нигде. Картина складывалась целиком, спавшая с глаз пелена прикотрыла вид не только на полуразрушенный этаж его высотки, но и на горы трупов. Феликс, казалось, пронесся мимо ураганом. Он склонился над бездвижным Хенджином, схватился за его лицо и уткнулся в его лоб своим. — Он в порядке. — Заткнись. Августин хмыкнул, пожал плечами, перебирая в пальцах сигарету. Глядя на это воссоединение, в его груди просыпалось что-то… нечитаемое, непонятное ему самому. Он затянулся, прежде чем ответить на резкие вопросы Крестного. — Успокойся уже, Хван в порядке. — Он тебе не кукла, чтобы дергать по любому поводу и играться с ним. — Я никогда его так не воспринимал, — Августин усмехнулся, немного выждал, чтобы уточнить, — в отличие от тебя. Ли изменился в лице, оборачиваясь к фантому. Его сжатые кулаки выдавали агрессию, но юноша сумел сдержаться, собравшись с мыслями. — А где Минхо? Ты его отпустил? — Как только забрал к себе Хвана. Отправил со своими ребятами в бронированном джипе. Никто твоих ночных хулиганов и пальцем не тронул. Под «никто», Августин, конечно, имел ввиду себя. Он хоть и позволял имуги гораздо больше, чем должен был, но обычным рядовым такие выходки никогда бы не простил, тем более в свете нынешних обстоятельств — когда власти республики выжимают из себя последние силы и соки, чтобы отстоять территорию и поддерживать мир на улицах Сеула. Имуги, ему, Августину, и тому же Хенеджину еще придется жить среди народа, который они убивают, и Хван сильно подорвал и без того натянутые отношения, а что самое худшее — лишил жизни невинных. Пусть сейчас он не осознает до конца, но как только действие наркотиков сойдет на нет, придется еще внимательнее следить за его поступками. Кто знает, вдруг, взбешенный собственным поступком он наложит на себя руки? Фантом, погруженный в свои мысли, не моргая наблюдал, как медленно, шаг за шагом, Ли возвращает Хенджина в сознание. Ему с каждой секундой становилось все тяжелее наблюдать, как руки Феликса бегают по затылку, плечам и шее Хенджина, все больше он находил между солдатом сходства с тряпичной игрушкой, которую каждый использует в своих интересах. Хенджин потеряет себя и свою крепкую, звериную и дикую личность, если продолжит поддаваться Крестному. Несколько лет тому назад, изучая, мучая Феликса на допросах, Августину казалось, что вся их взаимосвязь заключается в привязанности, но теперь он явно видел в этих отношениях созависимость. Они пожирают друг друга изнутри, и сейчас — с куда большей страстью, ведь их животы урчат от голода, а мясо перед ними другое, изменившееся, подгнившее. Они отощали, как гнавшие несколько ночей добычу волки, устали их ноги и голова затуманенная — прошли не дни, прошли года. Только теперь, остановившись у трупа загнанной рыси, они чувствуют отвращение к ее мясу, не это им было нужно — не встреча, — процесс. Они сами, уставшие и убитые временем чувствуют голод, но жесткое мясо хищницы им не по зубам. Их животы переваривают только друг друга. — О, — Хенджин тупо моргнул, приоткрыв губы, — и ты тут. Только сейчас к нему пришло осознание, что несколько часов к ряду он буквально был обездвижен, изучая пересохшими глазами потолок. Теперь Хван понял, что картины, иногда перед ним сменяющиеся, это не чудаковатая придурь мозга, а упорно пытающийся вернуть его к жизни Ли. Он знавал это чувство — слабое покалывание ушей и приятная дрожь по телу, которые прогоняют из головы ненужные, лишние тягости и выкладывают дорожку к новому беззаботному дню. Крестный работал с ним, как Феликс когда-то — так же бережно и кропотливо, точно ювелир, получивший главный заказ. Мягкие подушечки пальцев были ледяными, когда пробегали от затылка к шее и обратно, когда с удивительной бережностью изучали истерзанные вены на руках и зарывались в волосы, наливая тело холодным наслаждением долгожданного облегчения. — Ты как? — Да супер, вообще-то… Гулял с друзьями, зашел на пару рюмочек к старому знакомому… Хван с трудом сумел оторваться от спинки дивна, вслушиваясь в сигналы тела, которое долго не меняло своего положения. Живот скулил от голода, чесались вздувшиеся на руках вены, дико хотелось пить и… трахаться. Он тяжело вздохнул, уронил лицо в большие, горячие ладони, отчего руки Ли спали с его головы и повисли поблизости плетью. Все происходящее давило, пытаясь разбить барьеры, выстроенные Феликсом только что. Смерть людей вчерашней (вчерашней ли?) ночью, пугающий вид Августина под ярим светом ламп, сладкая игла, на которую он подсел… С каждой секундой все становилось настолько далеким и неважным — сознание будто погружалось в вакуум. Перед глазами забрызгало кровью лицо удивленного охранника машинного салона, из которого они угнали тачку. Хван дернулся, сглотнул, сощурился — карий глаз умирающего был большим, испуганным. Он держался за грудную клетку руками, стоя на коленях и не понимал, как такое могло произойти. Как он мог умереть? На его губы сползли капли крови из зияющей дыры, справа от переносицы. Перед тем как упасть на пол, он прохрипел: — Имуги… — Я не… Я не имуги. Совсем рядом успокаивающе зашипел Феликс, приобнимая погрузившегося в тяжелое воспоминание солдата за плечи и притягивая ближе. Его самого трясло от мук совести — юноша не мог позволить себе стереть из памяти Хвана эти убийства, что он совершил, но и не мог видеть, как тот мучается, вспоминая свой проступок. Крестный обхватил темную голову руками, вжался в черные волосы и поцеловал макушку, наклоняясь ближе к солдату. — Мы еще об этом поговорим, — он был настроен серьезно, но проявлял нежность, — а теперь уходим. Августин опустил взгляд на свои исполосованные мелкими царапинами руки. Его губы дрогнули в кривой усмешке, и одна из досок сломанной лестницы к правде наконец вошла в пазы. Фантом вышел в коридор, огибая уродливые трупы своих личных гвардейцев. Полчаса назад, пробираясь к своему кабинету он не заметил ни одного искореженного болью серого лица, не обратил внимания и на кровавые следы на их телах, бронежилетах, рваные раны на теле и изорванные в клочья одежды. Его трусило, фантом тихо смеялся, удивляясь искусству Крестного отца. Подумать только, он сделал… что? Августин прижался плечом к косяку дверей в гостиную и разразился сумасшедшим смехом. Что он высматривал там, за горизонтом высоток Сеула часом назад? Искал ответы, вдохновенно толкая пальцами кисть в руке, одурманенный внушением Феликса, обманутый ближайшим соратником. Он потерял даже красную тряпку из рук, которой так филигранно дразнил Крестного — контракт. Лишился замыленного взгляда темноволосого солдата и его манящей красоты и чувства окрыленности от одного его присутствия. Августин опустился на диван рядом с мертвой натурщицей и запрокинул голову к потолку. Пазл сложился окончательно. Феликс ловко нырнул под крепкое плечо Хвана, буквально превратившись в его костыль. Белые волосы контрактника прилипли к лицу, закрыли собой заплывшие черным глаза и тщательно скрывали гримасу гнева, что превращало хорошее личико Ли в застывшую маску зверя. Хенджин попытался сделать шаг вперед, толкнул за собой Крестного, но поднятая рука Августина нацелила на них двоих дюжину внимательных дул автоматов. Гвардия Юксам-билдинг выстроилась за своим хозяином твердо намеренная защищать своего хозяина до последней капли крови. — Не красиво уходить с деловой встречи, даже не попрощавшись, — фантом раздраженно щелкнул языком, — мистер Ли, пожалуйста, оставьте своего напарника, мы с ним не договорили. — Успеется еще, — Феликс помог Хвану сделать следующий шаг, — во избежание конфликтных ситуаций и недопонимания я прошу тебя пропустить нас сейчас же. — Просьбы оставь при себе. Мне напомнить условия нашего исключительного контракта? В воздухе повисла тишина, запах железа автоматов, напряжение от лампочек над головами и тяжелый привкус угрозы на языке. Элегантное движение руки фантома вырвало из кармана его бархатного халата посеревший от времени листок с мелким шрифтом, на котором явно выделялось только одно — насыщенно красная и пухлая капля крови в уголке в качестве подписи. Августин знал, что играть с огнем — идея плохая. Необузданная стихия губит гектарами лес, превращает в пепел тела и обертывает последний возглас любого живого существа в оранжево-красный бант смерти. Но ведь Феликс всегда оставался у его ноги верным другом — смертельно опасным ротвейлером со смертельной хваткой акульих клыков, давлением превосходящей глубины океана. Бог смертных на поводке лучшего друга человека, что никогда не сделает больно хозяину, ведь подаренный ему ошейник — с шипами. И лишь сейчас, глядя на поднимающиеся розовые лучи рассвета Августин понимал, как ошибся, называя дикого волка — домашним ротвейлером. Осколки панорамных окон были разбросаны по всей комнате, они испещрили пол, изуродовали его ступни и тело при взрыве, что выбил их с ослепляюще-ярким звуком разбитых надежд, истошных криков детей и грузом опадающих на пол разочарований. Феликс вынул из фантома всю живую силу Чистилища, что питала его тело с момента побега. Крестный, что доказал свое умение искусно управлять тенями еще в битве при Полярной звезде обратил движение черной крови в организме Августина, схватил за горло его и каждое живое лицо, что делало из него тысячаликого фантома. Он вырвал из его рук страницу контракта, смахивая прилипшие к мокрому лбу волосы и надрывая неживое тело Августина острым краем бумаги. Августин снова погрузился в безумный смех, схватил с пола осколок зеркала, сжал в руках и поднял к лицу, с благоверным страхом рассматривая человеческое лицо, потерявшее дымку загадочности его вечных спутников теней. Фантом закрыл глаза, погружаясь в воспоминания снова. Когда Феликс выбил окна, солдаты спустили курки, но предназначавшиеся Крестному пули ловили собственные тени Августина. Они метались по всей комнате, визжа и изнывая от боли, оставив своего хозяина обнаженным перед миром и двумя немного измученными жизнью влюбленными — теми самыми волками, что не так давно гнали в его мыслях жертву рысь, а теперь наблюдали за ней, вспотевшие и уставшие, злые и голодные, скалящиеся и готовые к последнему прыжку. Прежде, чем подконтрольная теперь Крестному стая теней Августина ворвалась в его тело вновь, фантом успел отметить главную шутку этой жизни — догнав желанную цель хищники остановились и обрели человеческий образ охотников, убивающих только ради забавы. Феликс тепло улыбнулся Хенджину, повернув к нему аккуратную светлую голову и коснулся острым носом его щеки, прошептал на ухо что-то безгранично нежное, а затем подвел к краю, остановившись у окна лишь на долю секунды. — Ты мне веришь? — Больше, чем кому-либо. И пока потерявший контроль Августин собственными руками рвал солдат на куски, они пустились в свободный полет с шестидесятого этажа трехсотметровой высотки.