Дурное место

      Весь вечер я был на взводе от впечатлений и каких-то предвкушений, заснул далеко не сразу, тем более что поздно встал. В голове вертелась тысяча вопросов, которые надо будет обязательно задать завтра. Ночи уже холодные, в палатке не очень уютно, да ещё душновато. Половину ночи крутился в одеяле и представлял, как было бы хорошо сейчас в доме в постели оказаться. На самом деле я люблю походы, много в них бывал, но по большей части не один. А в компании трудности либо совсем не замечаются, либо легче переносятся. А когда ходил один, как сейчас, то пораньше, летом, было хотя бы тепло, и максимум на два дня, то есть ночёвка была одна, теперь же их впереди ещё много таких… И я так замечтался о тепле, что это отразилось на моих снах. Всё снились чьи-то тёплые руки, мягкие пледы. А под конец это всё каким-то образом превратилось в подземную берлогу, где я дрых под горячим боком огромного пушистого волка. Потом проснулся, кажется, испугался, потому что морда у волка была голая, просто череп, и я шарахнулся, а волк больно укусил меня. Из-за этого я проснулся в реальности.       В палатке было уже совсем душно и даже жарко, сквозь кружевные тени веток пригревало солнце. После сна меня ещё колотило каким-то внутренним испугом, но я тут же отвлёкся бытовыми рутинными мыслями, выпутываясь из одеяла и куртки, ища флягу с водой… Выбрался из палатки и чуть не сшиб её, отпрянув назад от неожиданности. В первую секунду мне показалось, что прямо передо мной сидит волк. Но это был Андрей в растянутом сером свитере и тёмных пыльных брюках. Он встал, посмотрел на меня грустно, как будто виновато, а мне уже было смешно, что я так напугался ни с чего. Представляю, как это выглядело со стороны. Бросил взгляд на солнце — высоко, уже около одиннадцати утра.       — Привет! Давно ждёшь?       — Извини, что напугал, — тихо сказал он, внимательно наблюдая меня.       — Да ничего. Разбудил бы, я же так могу полдня спать.       — Спи. Когда будят — неприятно.       — Смотря кто и смотря зачем, — улыбнулся я.       Он прищурился, но ничего не сказал.       — Ну что, рыбалка? — я спросил, потягиваясь.       — Если хочешь, пойдём за дичью. Много её не будет, но… Может, повезёт.       — О, дичь это здорово! Пойдём, конечно. Погоди, я оденусь нормально. Жарко сегодня, да? А это только утро…       — Ночью будет гроза.       — Да? — я удивлённо выглянул из палатки, натягивая футболку вместо свитера. — А вроде так ясно…       — С поля видно. На горизонте тучи.       — Ну и ладно. Я люблю дождь.       — Гроза. Тебе тут опасно будет.       — Значит, приглашаешь? — довольно улыбнулся я, мне же только того и надо было. Правда, гроза осенью показалась странным заявлением или явлением, но в принципе всякое бывает, ещё почти лето…       — Приглашаю.       В любом случае для начала не помешает прояснить ситуацию немного. Со сна я мало что соображал, меня всё не отпускало какое-то напряжение. Череп этот зловещий… Может быть, стоило подождать, как я вчера думал, довериться друг другу, и в ходе болтологии само собой прояснится. Или не прояснится. Но если жить с человеком под одной крышей, нужно знать важные детали его личности и судьбы. Я незаметно приглядывался к нему, и отметил, что у него не просто спокойное лицо, а какое-то застывше-тоскливое, не от временного настроения, а вот именно постоянно установившееся выражение. И так мне его стало жаль, что я уже наверняка решил пожить с ним, по мере возможности и времени составить компанию, развлечь. Тяжело же в постоянном одиночестве. Как он ещё с ума не сошёл? Не похож на психа. Но всё равно тревожно, вопросы так и лезут на язык.       — А почему ты один в такой глуши живёшь? — наконец спросил я, когда мы уже шли тропинкой вдоль реки к роще.       — Дом есть… Где ещё жить? А один… Ну… Не с кем.       — А семья?       — Сёстры в городе. Не ладим.       — Можно было бы продать дом, купить в селе… Хотя, наверно, там никто не берёт, да? А земля чья?       — Теперь не знаю. Раньше поля были кругом, засевали. Батя сторожевал. Жить было негде, разрешили сторожку достроить. Но поля давно бросили, ещё при нём.       — Сколько ж тебе лет?       — Не помню, — отозвался Андрей после задумчивой паузы. — А тебе?       — Мне двадцать пять… Но ты же бываешь в селе? Деньги какие-то должны быть? Кто ты по специальности?       — Никто, — глухо сказал он. — Только школу кончил. В селе бываю, мёд продаю, грибы, рыбу, сушки.       — Ух ты, прямо как в старину! Как у Пришвина в книгах. Я в детстве о таком мечтал.       — Правда? — он обернулся ко мне и посветлел.       — Да. Ладно, а я вот слышал тут в одном селе, что это твоё поле и округу дурным местом называют. Только не знаю, почему.       Тут Андрей резко помрачнел, как-то диковато пробежался глазами по степи, потом по мне, и отвернулся.       — Я тоже не знаю. Не слышал такого. Сколько живу, дурного ничего не видал. Тут природа кругом одна, в ней дурного не может быть.       Подумав какое-то время, за которое я ещё не успел выдумать новый вопрос, а размышлял о том, что в природе и правда ничего плохого нет, особенно если не водятся злые медведи или другие хищники, ну или нечисть, он добавил:       — Потому и живу здесь. Не один. С природой. Хорошо, тихо.       — А я тебе не помешаю?       — Нет. Ты меня понимаешь. Ты… можешь быть моим другом.       На этих словах у него дрогнул голос, у меня даже мурашки побежали. Я уже успел выстроить у себя в голове образ бедного несчастного одинокого отшельника, который просто не смог найти человека, способного понять и разделить с ним всё это богатство природы. Бабы, они ведь что, им деньги подавай, условия, шмотки и коллектив. Кому сейчас природа интересна? Есть такие, но вряд ли хоть одну найдёшь в окрестных сёлах. А я его понимаю и уважаю, не прогнулся под общество, выбрал свой путь. В порыве этих сентиментальных чувств я взял его за руку, как в детстве. Андрея передёрнуло, он удивлённо посмотрел на меня. А я уже открыл рот, чтобы поклясться ему в верной и вечной дружбе, но вдруг вспомнил, что мой отпуск кончается через три недели. А уехать отсюда я вообще планировал через одну-две. Но это не мешает мне его навещать и приглашать к себе в гости.       — Я буду твоим другом, — всё-таки сказал я. — У меня и фамилия Андреев. Считай, твой.       Он удивился ещё сильнее и улыбнулся, прям по-настоящему, прежде чем смущённо опустить взгляд.       — Спасибо…       У меня отчего-то быстро колотилось сердце и ощущение было неожиданно радостное. Мне даже показалось, что я каким-то образом чувствую его эмоции, как свои. А ему точно было радостно, как бы он ни был скован, но вот расправил плечи, глубоко вдохнул и окинул взглядом даль. И такое у него было в тот момент светлое и ясное лицо, что я восхитился силой счастья, способного придавать человеку невообразимую красоту. С того момента у нас как-то само собой установилось доверие и понимание, хотя он по-прежнему оставался немногословен и замкнут, но ощущалось теперь присутствие по-другому. Вчера ещё были я и он, а теперь уже как бы мы. Друзья. Мне больше всего нравилось, что я нашёл практически то, о чём мечтал и зачем сюда ехал — простую жизнь, природу, дружбу, как в детстве, общие занятия, интересы, и всё внимание друг другу.       Так интересно входить в новый дом, особенно если предстоит там пожить какое-то время. Деревянная дверь, снаружи обшитая металлическим листом, за ней немного сумрачные сени. Запах там колдовской — сушёные травы, ягоды, фрукты и грибы, всё это на нитках натянуто поперёк и свисает вдоль, и чтобы дойти до комнат, нужно выпутаться. Дальше узкий коридор, кухня по левую сторону с большой старой печью. По правую сторону небольшая серая комната, стены оклеены газетами и выцветшими картинками, там стол под окном и двуспальная кровать. И последняя комната — самая большая, светлая, там тоже двуспальная кровать, книжный шкаф, стол, окна со всех сторон, чистые, без штор и растений. Но растения будут, некоторая кулинарная зелень у него растёт в горшках, просто пока тепло стоит на улице. На полах везде плетёные соломенные коврики в несколько слоёв, забавно пружинят под ногами. Наверное, полы холодные. Дверей в комнаты не было, только в сени и наружу. Наверно, не стали тащить лишнее, и без того стройматериалы от села возить дорого и тяжело в такую глушь. Удивился я тому, что нет занавесок, обычно их очень любят в сельских домах. Андрей сказал, что не любит, ему нравится в окна смотреть. Теперь, правда, он не сводил пристального взгляда с меня. Наверно, ему было непривычно видеть кого-то ещё в своём доме. Смотрел так, будто пытался вписать в окружающую обстановку.       К вечеру поднялся буревестный ветер. Мы закрылись в доме и пили на кухне чай, слушая, как дребезжат оконные стёкла, воет в крыше, шумит сад. Издалека приближались раскаты грома, тёмный дом заливался вспышками молний. Всё-таки гроза. Чай был травяной, такой потрясающе вкусный, что я готов был заплатить Андрею, лишь бы он мне этот сбор с собой дал. Такое раз попробуешь — век не забудешь. Он пообещал, что даст, спросил, когда я ухожу. Тут мне снова показалось, что я чувствую не свои эмоции. Какое-то напряжение, даже страх. Но, может быть, мне просто жаль было его огорчать. Ну да ладно, успею ещё надоесть ему за эти две недели. Стемнело очень быстро из-за непогоды и осени, а света у него в доме никакого не было, ни электричества, ни свечей. Он так привык уже, по-сельски, рассвет-закат, и неплохо видел в темноте. Предложил поискать зажечь мне лучину, но я отмахнулся, хорошо сидели за столом, говорили, зачем свет? И тут я наконец вспомнил о столбах.       — Кстати, — говорю, — а почему столбы лежат?       — Попадали! — как-то неожиданно весело ответил Андрей после своей обычной паузы.       — Как так? Сами?       — В грозу.       — А-а… И что же, не поставили? Там же где-то оборвалось тоже…       — Что им здесь ставить? Замкнули у края, и всё. Но мне ничего. Мне так даже лучше.       В общем, накормили, напоили, спать уложили в большой комнате, даже как-то неловко было. Но от моих попыток возразить из вежливости он отмахнулся тем, что кровати одинаковые, а в комнатах сидеть днём мы всё равно не будем, потому что завтра должна быть хорошая погода. Я попросил его разбудить меня, когда сам встанет, но у него почему-то было какое-то крайне негативное отношение к этому. И всё-таки Андрей выполнил мою просьбу. Выспался я очень здорово, быстро уснул под шум дождя, постель после палатки была такая уютная, мягкая, тёплая, с тяжёлым одеялом. Когда он с утра едва ощутимо дотронулся до моей руки, я легко проснулся, и настроение сразу стало хорошее, хотя снилось, кажется, опять что-то странное.       Погода была и правда что надо, ясная, свежо после грозы, дышать — не надышаться. Солнце подняло лёгкий перламутровый туман, но он стаял довольно быстро, потеплело. На завтрак у нас ещё оставалась приготовленная вчера дичь, пряная и дымная, такой я больше нигде не попробую. Её с собой не заберёшь, как тот же чай. У меня было много хороших походов и поездок, но этот казался самым лучшим, самым интересным, всё как-то выходило по душе. И наблюдать за Андреем и его жизнью было здорово. Мы прошлись по огороду и саду, переложили тыквы, чтобы не загнили на мокрой земле, собрали сбитые ветром недозрелые яблоки, проверили пчёл. И побрели гулять по степи, я как обычно заболтался, но Андрею, вроде, было интересно меня слушать, он даже задавал вопросы.       К полудню стало очень жарко, ещё аукалось горячее лето, и мы свернули к реке. Я умудрился едва не убиться у крутого берега, засмотрелся на ласточек и шагнул в обвал, Андрей каким-то чудом успел отреагировать и поймать меня. Хватка у него была буквально стальная, он мне чуть руку не выдернул, когда на землю вернул, да и я в его плечо вцепился со всей дури от неожиданности. Так и застыли. Я снова пытался разобрать его чувства по глазам, потому что смотрел он на меня как-то эмоционально, но как именно — непонятно. Небо сегодня было резкое, синее, и радужки его тоже вбирали эту синеву, казались светлее и пронзительнее. Я сказал ему своё спасибо, и он отмер, успокоил взгляд, хотя его всего как-то передёрнуло, и отпустил меня, отступив назад. В общем, всё это я по своей логике тоже списал на непривычку.       Поначалу купаться не собирались, после дождя вода очень холодная, но пока дошли, распалённые жарой, хотелось уже просто сбросить всю душащую одежду и окунуться в прохладу. Правда, зайдя по колено, я резко притормозил. Вода студила чуть не до костей. Андрею это было привычно, он сложил одежду на берегу и не спеша пошёл в воду, задумчиво глядя в глубину. Я невольно зацепился взглядом за его тело, загорелое, сильное. Он был всё же очень худой, но по костям верёвками вились мышцы и хорошо читались под кожей, ни капли жира, наверное, одни мускулы. Тонкий и жёсткий, как гончий пёс. Моё любопытство порой делало меня бесстыжим, вот и сейчас я так его разглядывал, что Андрей заметил и напряжённо посмотрел мне в глаза.       — Что? — тихо спросил он.       — Ты хорош, — честно ответил я.       У него на лице обозначилось удивление.       — Нет, ты ничего не подумай… — я смутился и перевёл взгляд на бегущую реку. Но краем глаза успел заметить, что он теперь тоже меня рассматривает. Стыдиться мне особо нечего, хоть и не могу похвастать исключительной красотой, но ситуация в целом вышла дурацкая, и у меня почему-то не хватало ума перевести её в шутку. Я просто не знал, о чём он думает, и что вообще у него в голове, чтобы понятно пошутить.       — Ты тоже, — вдруг сказал Андрей.       — А? — я оторвался от мыслей и посмотрел на него, но он уже уходил в реку.       — Ты красивый, — отозвался он и тихо плавно нырнул под воду.       Моё смущение просто зашкалило, что меня же самого поражало. Обычно мне это не особо свойственно. Но сейчас я не в привычной обстановке, и человек мне не совсем понятен. Он какой-то не такой, как все. Простой и чистый, в чём-то странный, но это с непривычки. А если привыкнуть и понять — он же лучше их всех. Естественный, природный, как полевой дух, свободный. Вот в чём дело. Просто он мне очень нравится. Даже слишком, я не ожидал такого от себя, вот и не понял сразу. Кто-то бы сказал что-то такое из вежливости или просто польстить, а он сказал честно, как подумал, иначе бы просто промолчал. И мне чертовски приятно было слышать это от него.       Стоять на месте было холодно, и я нырнул следом. От ледяной воды мышцы сжались и окаменели на пару мгновений, но быстро ожили, водоросли колко прощекотали живот. Вынырнул почти на середине реки, она здесь была не слишком широкая. Зато течение достаточно скорое. Поплыли мы против него, и я всё никак не мог догнать Андрея, хотя он, вроде бы, плыл совершенно расслабленно и не спеша. Но плаванье это уже для меня непривычка, как бы хорошо я ни умел, а выдохся скоро. Он заметил и сбавил темп. Решили на удобном месте выбраться отдохнуть и погреться, а потом плыть назад. Другой берег был на этом отрезке не такой крутой и отвесный, и мы вышли на травянистый склон там, где расступались заросли камыша.       Земля была влажная и прохладная, но густая трава уже просохла на солнце, и его лучи быстро нас разогрели. Так хорошо было лежать и просто смотреть ввысь, половина неба абсолютно чистая, на другой колыхались от незаметного ветерка ветви высокой ивы. Искрились радужные и ослепительно белые блики, пахло речкой и сочными береговыми травами. Снова нагревшись до жары, мы сползли вниз и легли в воду, дно тут песчаное и почти чистое от водорослей, плыть назад пока было лень. Я лежал на спине и щурился на солнце. Андрей на животе, опираясь на локти и поглядывая на меня. Теперь от воды и травы глаза у него были зелёные.       — Что ты обо мне подумал, когда впервые увидел? — спросил я со скуки.       — Да ничего. Удивился. А ты?       — Я… Кажется, немного испугался.       — Почему? — тут он уже внимательно вцепился в меня взглядом.       — Ну, мало ли, кем ты мог оказаться… А я один, в глуши, стрёмно было. Ещё и неожиданно.       — Кем я мог оказаться… — пробормотал он и отвёл взгляд, прищурившись. — И кем я оказался?       — Хорошим интересным человеком и новым другом, — улыбнулся я.       — А старых у тебя много?       — Да, наверно… Можно сказать, много. Но это больше в детстве, теперь у каждого своя жизнь, свои дела, отношения. Ещё год-другой, и забудем друг друга, потеряемся. Не со всеми, но со многими.       Он тяжело вздохнул, ещё какое-то время был отрешённым и мрачным, толком не реагировал на мою болтовню. В конце концов я понял, что слушать о моих друзьях и городской жизни ему неприятно, и постарался избегать этих тем. А жара стояла ещё несколько дней, и мы часто купались в речке, после рыбалки, охоты, прогулок и садово-огородной возни. Как-то в один из дней валялись на том же месте, на потеплевшем мелководье, на песке. Речка ласково плескалась по телу, Андрей мне рассказывал что-то о своём детстве и какие-то свои выдумки о русалках. Он редко так много говорил, было приятно его послушать. Но я умею своей болтовнёй всё испортить, и вот сейчас по-дурацки что-то пошутил о бабах, а потом прицепился к нему с соответствующими расспросами. Просто действительно было интересно, не верилось мне, что без особых причин можно вот так всю жизнь монахом прожить. Но оказалось, что можно, если он, конечно, нигде не врал.       — Но ты хотел бы? — спросил я.       — Чего? — рыкнул он, уже раздражённый моим допросом.       — Любви, — улыбнулся я и подвинулся ближе к нему, заглядывая снизу в тёмные болотные глаза.       — Не знаю. Может быть. Как можно хотеть неизвестно чего?       — Ну, тут не попробуешь — не узнаешь.       — Я никому не нужен.       — Мне нужен.       — Ты мой друг.       — Вот и поцелуй меня, — тихо сказал я, сам не зная, в шутку или всерьёз.       Андрей посмотрел на меня, а я уже сотый раз проклял свой дурной язык, мелющий быстрее мозга. Сердце так и поскакало как ненормальное, буквально страшно стало. Как он сейчас отреагирует? Разозлится? Разочаруется во мне? Или… Он наклонился и поцеловал. Осторожно, совсем поверхностно, едва дотронулся губами. Я был готов к этому и ситуацию оценил быстро, если его не отвернуло сразу, значит, можно продолжать. И я обнял его, подтянулся ближе, бросил взгляд в глаза и начал целовать. Но моей смелой лихой инициативы надолго не хватило. Буквально терял дыхание, не мог справиться с эмоциями. Мне ещё никогда не было так волнительно от поцелуев. И дело не в том, что он мужчина, такое со мной не впервые, в армии и в походах компаниями чего только ни творили. Но всё это было дурачество и бессмысленный задор. А сейчас всё было всерьёз. Я знаю, он такой человек, для него всё серьёзно.       Его жёсткое сильное тело сверху, и эта вода, плещущая по нам холодом, и сдержанные, ещё скованные, но страстные поцелуи. Быстро пришло сильное, глубокое и тяжёлое возбуждение, его не остудила и не сбавила даже осенняя река. И откуда только в теле ни с того ни с сего столько жара берётся… Мы инстинктивно вжимались друг в друга, крепко сдавливая руками или пуская их бродить по телам, путаясь ногами в воде и захлёбываясь ощущениями. И не только ими, потому что от движений песок под моей спиной разползался в стороны, увеличивалась глубина, вода плескалась вокруг, захлёстывала с головой, хотя Андрей старался удержать меня над поверхностью.       Это было настолько сильно, что мутилось сознание, тело буквально выкручивало. Рефлексы звали войти, но всё, что можно было сделать в тех условиях, — помочь руками. Где-то краем сознания я улавливал его реакции, они вставляли не хуже остального. Я чувствовал его скованность, его попытки по привычке сдержать себя и обуздать то, что уже было невозможно и не нужно останавливать. Его рваные вдохи, перебитые бьющей нас пульсацией, тяжёлые выдохи сквозь зубы, почти до рыка. Мокрые тёплые поцелуи и холодная вода, внезапно хлестнувшая в лицо, вспышки солнца за его головой. Мы дошли до края и умудрились задержаться на нём как будто на целую вечность. Никогда в жизни ни с кем я такого не чувствовал, а ведь это даже не полноценный секс был по сути. Но это была полноценная и самая истинная, откровенная любовь, на какую я был способен. Я даже сам не знал, что я способен. Так крепко вжимаясь в этого человека, слившись вместе до критического накала, будто вода вокруг сейчас закипит, а следом мы в ней растворимся… Мне хотелось одного — никогда его не отпускать. Остаться навсегда.       А потом постепенно схлынуло. Как-то резко стало холодно до дрожи, растворилось ощущение слияния. Его тело было прекрасно, но оно было чужое, и мне стало не по себе, потому что всё случилось слишком внезапно для того уровня серьёзности, какой я этому придал. Я растерянно лежал и не знал, что думать. Не мог призвать своё легкомыслие, а серьёзность меня пугала. Я не могу остаться с ним. Не стоило этого делать. Андрей приподнялся на руках и долго смотрел мне в глаза тёмным тяжёлым взглядом. Что сказать? Без понятия, ещё не пришёл в себя, да и шутки неуместны. Мне хотелось как-то разрешить ситуацию, это же моя вина. Но пока додумался извиниться, он резко встал, зашёл глубже в реку и нырнул, надолго скрывшись из виду. Я отлепился от дна и сел. Ни капли сил не осталось. Удовлетворённое опустошение. Даже успел попереживать — доплыву ли обратно, не потеряюсь ли. Места вокруг очень одинаковые, я примерно запомнил их и освоился, но могу что-нибудь спутать. Андрей пропал. Наверное, поплыл домой. Но это ничего. Нам обоим надо подумать сейчас. Всё-таки мы ещё чужие друг другу.       В воде было холодно, выбрался на берег погреться. Мысли меня переколотили разные, какие угодно. Но в конце концов удалось успокоиться и всё разложить по местам. Здесь ничего больше нельзя было сделать — только извиниться и поговорить. Согревшись и собрав немного сил, я решительно поднялся с травы и вздрогнул, увидев прямо перед собой сидящего в воде Андрея. Как он только умудряется быть таким бесшумным? Видимо, с природой слился тут за столько лет. Или я просто слишком невнимательный, мысли громче реальности. Он смотрел вниз и водил рукой по воде. Потом провёл по лицу, вздохнул.       — Извини, — сказал он тихо и сдавленно. — Я, наверно, совсем придурок для тебя.       — Нет! Что ты… — я сел напротив и положил руку на его плечо. — Это ты прости меня. Прости, что выбил из равновесия. Слишком много позволил себе. Я не хотел причинять тебе боль, я же не смогу остаться… Я только хотел показать, потому что… Ну как это… Как можно всю жизнь не знать никакой любви?       Андрей поднял на меня глаза, выражение было незнакомое. В них стояла боль. Он будто даже не видел меня и не слышал.       — У меня были сёстры… — глухо еле слышно заговорил он. — Отец называл их шлюхами. Но теперь, кажется, я их понял. Они просто хотели любви. Просто чтобы кто-то…       Тут его взгляд обратился ко мне, он дотронулся до моей руки, лежащей на его плече. Мне стало так горько и совестно, что сердце потяжелело, исцарапалась вся душа. Как его теперь бросить одного? Почему он о сёстрах так говорит, будто…       — Были? — тихо спросил я. — Ты же говорил, они в городе. Встретился бы с ними, сколько лет прошло. Обиды себя изжили.       Но он при этих моих словах внезапно отнял руку и напрягся, что мышцы окаменели. Я на всякий случай отпустил его, извинился. Он долго смотрел в одну точку мимо меня. Вздохнул через силу, нахмурился и отвернулся.       — Есть такие обиды, которые не изживаются. Особенно если кроме этих обид ничего больше нет. Не знаю, где они теперь. Они мне не семья. Так что никого у меня нет.       — Это грустно… Как же так… — пробормотал я.       — Пойдём домой, — отозвался он.       — Скорей уж поплывём.       — Да.       После этого всего плавать у нас желания больше не было, да и погода похолодала, ходили к реке только на рыбалку. Жилось нам вместе хорошо, особенно здорово было вечерами. Звенели последние сверчки, чернильная синева заливала небо, а мы сидели у весёлого горячего костра во дворе и пили самый вкусный на свете чай. Потом смотрели на звёзды, пока не тяжелели веки, сдаваясь подступающему сну. Полный приятной усталости я расслаблялся в прохладной постели и сразу отключался, только успевал подумать — сейчас бы его рядом…       Как-то раз я проснулся поздновато. За окном моросил дождь, видимо, навеял сон. Одевшись, прошёлся по дому, схрумкал по ходу кисло-сладкое сочное яблоко, но не нашёл и не дождался Андрея. Обувь его стояла у порога, он зачастую ходил босиком. Входная дверь была приоткрыта. Я выглянул и поёжился от холода.       — Андрей?       — Я здесь, — донёсся откуда-то из сада его голос.       Выходить под холодный дождь мне не очень хотелось, и я спросил:       — А что ты делаешь?       Он долго молчал.       — Разденься. Выходи. — Сказал наконец.       — Что, полностью? — усмехнулся я.       — Да.       Поёжившись, я всё-таки начал стаскивать одежду. Тут и в куртке-то не хотелось в холод выходить, а то полностью. Но любопытство победило. Вздохнув очередной раз, я вышел, спустился с крыльца, весь сжался от ледяных капель, набросившихся на тело, ещё и трава была такая мокрая, скользкая, неприятная. Андрей стоял среди яблонь, тоже абсолютно обнажённый, и будто прислушивался к чему-то. Даже не глянул на меня, когда я приблизился, стуча зубами от холода.       — Идём, — сказал он и двинулся вперёд, к полю.       — Куда? Зачем?       — С дождём поговорим.       — Ого! А о чём с ним говорить?       — О небе. О погоде.       Выйдя на открытое пространство, он ещё немного отошёл от сада и остановился. Дождь как раз припустил живее. Андрей поднял голову вверх и закрыл глаза. Я попытался сделать то же самое, что-то там почувствовать, но всех моих мыслей было — как же холодно и неприятно, когда капли бьют по глазам.       — Что говорят? — спустя несколько минут поинтересовался я сквозь дребезжащие зубы.       — Ты не чувствуешь?       — Что именно?       — Небо. Как там, в небе. Дождь это приносит.       — Нет, я так не умею, — я улыбнулся, когда он посмотрел на меня. — Это же не всем дано. А как там?       — Холодно, — сказал Андрей. — Воздуху мало. Воды много, и всё тяжёлое. Остывает и не прогревается. Скоро похолодает. Сильно.       Он задумался, снова прикрыл глаза и наклонил голову, будто прислушиваясь к небу или подставляя дождю шею. Я размышлял над его словами и сам не заметил, как снова начал рассматривать его тело. Но прошлого раза хватило, и повтора той моральной ситуации я не хотел. Хотя от секса не отказался бы, потому что Андрея очень даже хотел. Как это бывает — с тех пор смотрел на него по-другому. Просто каждую минуту замечал в нём красоту. В движениях, в голосе, в словах, в действиях, в каких-то мимолётных эмоциях, в линиях тела и чертах лица. В профиль под контрастным солнечным светом чётко видна полётная линия скулы. У него ловкие пальцы, сильные руки, в них прочитываются резкие очертания костей, вен, движения мышц и связок. Хотелось снова почувствовать его прикосновение, эту жёсткую натянутую силу, всем телом, до боли и дрожи, как тогда… Я оторвал от него взгляд и прикусил губу. Лучше бы думал, что пора домой. Нужно собираться. Через четыре дня надо быть в городе, а ещё нужно заглянуть в село, попрощаться с дедом, вернуть ружьё, забрать оставленные вещи…       — На следующей неделе будет мороз, — сказал Андрей и открыл глаза. — Что с тобой?       — Э-э… Ничего. Просто очень холодно. Тебе разве нет?       — Нормально, — пробормотал он, прожигая меня глазами.       — Пойдём?       Я поскорее отвернулся и побрёл обратно к дому. Ещё пара минут этого зрелища, этой высокой сухой травы, доходящей ему до пояса, голубовато-серой туманной дали на фоне, и капель, стекающих по смуглой коже… И я бы не сумел удержать себя в руках. Но он вдруг обнял меня сзади, останавливая, дотронулся губами до шеи. Я содрогнулся, побежали мурашки.       — Не ври мне, — тихо сказал он мне на ухо. — Друг не должен врать. Я не только дождь умею понимать.       — Я просто не хотел доводить…       — Я правда нравлюсь тебе? — спросил он.       — Да, — выдохнул я, дрожа в его руках, медленно скользящих по моему телу.       Он прижал меня сильнее к своим рёбрам и напряжённому прессу. Я не смог справиться с возбуждением, оно меня буквально схватило, даже голова закружилась.       — Тогда останься со мной, — сказал Андрей.       — Но… Я не… Не могу…       — Значит и правда не надо. Доводить. — Едко сказал он, отпустил меня и пошёл к дому.       Я поражённо застыл, глядя ему вслед. А потом засмеялся. Вот же гад, научился тут шутить, не постеснялся. Только вот ничего особенно весёлого в этом не было. Его действительно волнует то, что я уйду. Выход из этого только один может быть — забрать его с собой. Но это резкий и дикий шаг. Я не был готов к такому. Даже представить себе не мог. Что делать с этими отношениями, как перед всеми объясняться? Некоторым ничего, а некоторые это наверняка плохо воспримут, особенно на работе. И соседи. И родственники. Боюсь представить лицо деда, если я из похода притяну такой трофей. Под этими мрачными мыслями и ледяным дождём моё возбуждение постепенно схлынуло. Я уныло поплёлся следом за ним через сад. Мне слишком больно оставлять его одного. Пожалуй, это будет давить меня потом намного хуже всех родственников и знакомых. В конце концов, это не их дело. Перебесятся. Я хочу не просто помочь Андрею или спасти его. Нет, я ещё очень хочу, чтобы он был рядом.       — Ты можешь пойти со мной, — сказал я, когда мы наконец вошли в дом.       Он вытер с себя дождь рубашкой, оделся, задумчиво глядя куда-то в угол. Я тоже поспешил одеться, замёрз ужасно, хоть бы не заболеть.       — Не могу, — ответил он.       — Почему? Я один живу. Никто нам не будет мешать. А сюда будем в отпуск ездить.       — Отпуск? — он усмехнулся.       Улыбался он крайне редко, и обычно от иронии, а не от чего-нибудь хорошего. Эта улыбка тоже была какая-то мрачная, и взгляд злой.       — Это моя жизнь, — он махнул рукой, закачались связки сухоцветов. — Это у тебя отпуск.       — Жизнь иногда требует перемен.       — Нет! — рявкнул он. — Я здесь остался! Мне это дорого стоило. Не нужны мне эти перемены. Я не хочу никуда. Здесь моё место!       — Ладно, ладно, извини, успокойся, — я поднял руки, поражённый его внезапной яростью. Раньше он голос не повышал, мне прям стало не по себе. Хотя повод, конечно, был веский. Это нормально — кричать от боли.       — Когда ты уходишь?       — В пятницу, наверное, — ответил я, с удивлением замечая, что у меня от страха колотится сердце. Вообще что-то я в последнее время слишком эмоциональным стал. Или это на фоне его замкнутости кажется? Но теперь-то, вон, и его прорвало. И мне очень не нравится то, что я его боюсь.       — Я не знаю, когда пятница. — Говорил он уже спокойно, но от него всё равно ощущалась какая-то угроза, как от рычащего волка.       — Послезавтра.       Он сжал кулаки и резко отвернулся, окинул взглядом всё пространство вокруг. Потом посмотрел на меня. Я вздрогнул. Лицо у него было расслаблено и без эмоций, взгляд обычный, тоскливый. Но каким-то образом мне удалось прочесть за ним дикий вихрь хаоса. Давно заметил, что могу ощущать его эмоции, но большинство из них не получается понять. Не понял и теперь. А стоило прислушаться к ощущениям и бежать. Но я не привык потакать страху, тем более не имеющему объективных причин. Отбоялся уже своё в детстве. Теперь я сильный и взрослый человек. Да, здорово он меня напугал, раз я уже пытаюсь себя утешить.       — Хорошо, — сказал Андрей и зашёл в меньшую комнату, явно желая выйти из разговора и ситуации.       — Прекрасно, — вздохнул я, забрёл в большую и упал на кровать, сразу затем заворачиваясь в одеяло.       Прошло, наверное, с полчаса. От замкнутого круга тяжёлых мыслей уже начинала болеть голова. Я просто не мог придумать, что делать. И понимал, что ничего не придумаю, а мы просто расстанемся и будем страдать по одиночке, пока не отпустит. А ещё никак не выходило согреться даже в тёплой одежде и под одеялом, уже с головой под него забрался. Но высунулся, когда услышал, как хлопнула входная дверь. Андрей прошёл мимо дома. Скрипнула дверь дровника. Снова шаги, тень мимо окон. Входная дверь. Он сложил дрова у печи, открыл дверцу. Наконец-то будет тепло! Я так обрадовался, что выбрался из-под одеяла и подобрался к нему, колдующему над топкой. Вроде бы, теперь он был спокоен, но ещё как-то шатко. Я боялся начать разговор, даже извиниться боялся, чтобы не расстроить его снова.       Огонь разгорелся, но печь прогреется не сразу, и я сел поближе к приоткрытой дверце, хоть оттуда такое желанное тепло идёт. Сидели, молчали, трещали поленья. Было плохо и хорошо одновременно.       — Витя, — тихо позвал Андрей.       Я обернулся к нему. Он сидел позади меня на низкой скамеечке, в чёрных брюках, серой рубашке в шрамах швов и наброшенной на плечи потрёпанной куртке. В глазах металось отражённое пламя. Я смотрел внимательно и ждал. Видел, что он долго не может заставить себя сказать. Тут взгляд его потемнел и будто замёрз. Я уж думал, не скажет, но он сказал.       — Я люблю тебя.       Мне стало больно и тяжело. Несколько минут я ломал голову, как правильно на это ответить, сдерживал за зубами своё «Я тоже». Боль сдавила виски, и я только тяжело вздохнул, положил руки и голову на его колени. Он погладил меня по волосам, будто почувствовал моё страдание, придавил висок кончиком пальца, отпустил, и боль исчезла. Я поднял голову и посмотрел в его глаза. Удивительный человек. Я никогда и ни кем так не восхищался. Никогда до такой степени не страдал от предстоящей разлуки и желания остаться рядом до конца. Странно, что я подумал не «навсегда», а «до конца». Мне хотелось бы остаться. Но я не могу. Это несерьёзно. Я строил свою жизнь, столько учился, служил, работал. Зачем? Я люблю природу, но не могу бросить город. У меня там всё. Как у него всё здесь. И каждый считает, что другой должен уступить. И так никто из нас ничего не выберет и останется при своём ничего.       Больше мы не ссорились. Два дня прошли хорошо. В свежей прохладе уже отчётливо осенней хмурой погоды, рыбалок и прогулок. В тёплом уюте прогретого печью дома. Перед пятницей я совсем не мог уснуть. Андрей тоже, и мы всё сидели на кухне за чаем и периодически говорили о каких-то незначительных глупостях. Но не болтали, а именно говорили, потому что было тяжело, через ком в горле, через сдавленное сердце. Эта тяжёлая ночь будто длилась вечно, но утро пришло слишком быстро. Вещи у меня были собраны с вечера. Я только переоделся. Наболтал ему каких-то утешительных глупостей на прощание, пообещал приехать зимой на праздники, если он не против. Но против он или нет выяснить не удалось, потому что у него в глазах стояла непроницаемая чёрная пелена. Он меня не слушал. Ответил только на само прощание, чисто автоматически, и даже не встал проводить. Но я и не требовал. Мне и без того было до слёз стыдно, что причиняю ему такое мучение.       Я уже открыл входную дверь, как он вдруг вихрем подхватился, тихо и стремительно пролетел сени, разбросав сушки летать по воздуху на нитях, и остановил меня. Так крепко вцепился в руку ниже плеча, что больно было даже через кучу одежды.       — Стой! Подожди.       — Андрей…       — Подожди! — оборвал он не своим голосом, слишком для него эмоциональным. — Ты же мой друг. Ты моё всё. Не уходи. Пожалуйста. Не надо. Не бросай.       — Пойдём со мной, — я шагнул навстречу и ладонями обнял его лицо.       Взгляд у него был не очень адекватный, и в целом состояние хаотическое, бешеное, я это ощущал. Мне опять стало страшно, но это всего лишь эмоции…       — Нет. Я не могу отсюда уйти.       — Можешь, конечно, можешь! Давай, я помогу тебе собрать вещи. Да что там собирать… Вернёмся ещё. Просто пойдём, и…       — Я никуда не пойду. — Твёрдо сказал он, сжимая мои руки. — И ты останешься.