Дурное место

      Был ещё ранний день, белый, солнечный, звенящий пчёлами и пахнущий пыльцой. Андрей в на редкость счастливом настроении возвращался из школы последний раз. Вся эта ненавистная позорная суета закончилась, и никто ни за что не заставит его теперь приходить туда снова. Поле не засевали уже второй год, оно поросло бурьяном и разнотравьем, цвело клевером, фиолетовым диким горошком, проблесками мелких ромашек и пятнами алых маков. Невольно в памяти крутился выпускной сестёр несколько лет назад. Не совсем их, потому что они уходили после девятого и в торжественном последнем звонке для одиннадцатых классов участия не принимали. Но для них и ещё нескольких поступающих в техникумы одноклассников школа на этом кончалась, поэтому к празднику они прибились, собрались на общую дискотеку. Поскольку отвезти на машине их было некому, они заранее напросились гостевать к одноклассникам. Не идти же в нарядных платьях всеми полями, тем более хотели наобщаться перед разъездом. Отец обзывал их малолетними шлюхами, заявлял, что знает, чем эти блядки кончаются, грозился не пустить потом в дом. Но мать разрешила. А отец как напьётся — утихомирится.       Андрей же тогда сделал всё, что было в его силах. Пока сёстры сидели в актовом зале на торжественной церемонии, он бегал с палкой за двором по футбольному полю, вызывал дождь. Несколько дней усердно с природой договаривался, собирал хороший летний ливень. Выпускники вышли из школы, уже пошли через село в кафе, яркие, нарядные, счастливые… И тут хлынул проливной. Платья обвисли тряпками, промокли костюмы и причёски, размылись макияжи. Кому-то было весело, кто-то расстроился. Алёна и Лена смеялись вместе с другими, но он видел их взгляды, когда они заметили его на обочине. Знали, что это он. Не верили, но знали и ненавидели.       Как на грех за этим дело не стало. Андрей тогда побежал домой ещё под остатками дождя, хотя ему разрешили сходить в кафе с сёстрами, но не то чтобы хотелось. Боялся, что поймают и устроят тёмную, а там ещё несколько его одноклассников, тоже братья и сёстры выпускников… И вдруг заметил на дороге отца, спешащего вперёд под навесом поднятой над головой на руках рубашки. Андрей даже не успел сразу остановиться, пробежал мимо, только потом замер и обернулся. Отец его тоже не признал, пёр себе дальше, поругиваясь под нос, кривовато спьяну, но уверенно. Андрей схватился за мокрые волосы, отчаянно соображая, что можно сделать. Ясно же, что батя идёт на разборки. Таки не утихомирился. Скандалить будет, а там все… Ясно, что за пару часов узнает всё село. Лезть под руку нетрезвого отца, злого достаточно, чтобы пройти десять километров, казалось Андрею чем-то вроде глупого самоубийства. Но умножения стыда в школе он бы не пережил.       — Бать! Батя! — позвал он, подбегая. — А вы куда?       — Ты, блять, щенок, откуда вышкребся? — прогудел отец.       — Хотел домой. А вы куда?       — Ну пошли. Домой этих шалав заберём. Хватит, наблядовали. Не дай бог узнаю, что позалетали. Не дай бог. Я клянусь тебе — своими руками повырываю…       — Бать, не надо, — как можно увереннее попросил Андрей. — Ну чего вам щас… Они ж всё равно придут. Домой придут, там и повырываете. Там же все теперь. Полшколы. Не надо.       Дальше вспоминать не хотелось. Остановить отца он не смог, только сильнее разозлил. Порадоваться тому, что сёстрам досталось, тоже толком не мог. Лезть в скандал и заварушку не стал, заныкался в кроне вишни, растущей на улице поодаль от всего, и наблюдал. Поругались, покричали, отец полез в драку, но орава молодых здоровых пацанов быстро его скрутила. Отвели в милицию. Потом выпускники всё-таки ушли в кафе, а Андрей поплёлся домой мокрым пасмурным полем, в раздрае и тревоге от ситуации вместо радости от того, что всё-таки отомстил сёстрам, пока не уехали. А батя взял и так вот всё испоганил. Оставаться-то здесь и дальше учиться теперь только Андрею. И что самое неприятное — у сестёр на отца никакой обиды как будто не было, хотя наорал он на них такого… Да и по лицу дать подвернувшейся под руку Ленке успел. Зато Андрея девки чехвостили постоянно за тот ливень, когда приезжали на каникулы. Даже были уверены, что это та самая беда, которую нагадали, потому как отцу дали пару суток отсидеться в изоляторе, забирать приходила мать, репутация в селе испортилась окончательно, трудно стало договариваться о помощи, находить подработки… А виноват, конечно же, Андрей.       На свой выпускной он не стал идти, ему это было неинтересно. Одноклассники выросли и прекратили издеваться, просто игнорировали его, но за все эти взгляды он бы выколол им глаза. Вспомнилась Ведьма. Он помнил даже необыкновенное мрачное фиолетовое платье на её выпускном. Все были в светлом, блестящем, а она… Говорят, вернулась в село после учёбы, вышла замуж за местного буржуя и родила дочь. Андрей не видел её, но радовался, что она снова здесь, рядом. Он прикрыл глаза и попытался вспомнить тот день, когда она его научила. Когда он впервые заговорил с природой и вызвал дождь, ещё ничего не понимая, не чувствуя, это была почти игра. Но он не бросил эту игру, хоть ему и мешали дома без конца, он смог многое понять и освоить. Ведьма бы им гордилась, наверно. Хотелось так думать. Правда, тот друг, которого она предсказала, так до сих пор и не появился. Это огорчало, временами было так невыносимо и одиноко, что он ни с того ни с сего бросался в холодную реку, желая и не желая утонуть, просто от отчаяния. Но утонуть он не мог, плавал хорошо, знал и дно, и течение, и чувствовал реку, а она его. Она бы не дала ему утонуть. Да и не настолько хотелось смерти. Вокруг была природа — жизнь, сила, радость.       Цветение вокруг захватывало красотой, дурманило и притягивало, и Андрей поддался. Свернул с тропинки, спутанные травы цепляли ноги, разлетались в стороны кузнечики и пчёлы. Он лёг в цветы и прикрыл глаза от яркого жаркого солнца. Поле гудело от насекомых, пахло летом, сухой землёй и буйной июньской травой, полевыми цветами. Он путался пальцами в тонких вьющихся стеблях горошка и перебирал в памяти картинки из школы, лица одноклассников, учителей, их взгляды, улыбки, голоса, разговоры во весь голос и шёпотом на ухо, актовый зал с торжественными тяжёлыми пыльными шторами, десятки хлопающих ладоней. Больше он не увидит этого, никого из этих людей, не окажется в толпе, не пойдёт сдавать домашку. Хотя без книжек и учебников будет очень скучно. Всё, что ему давали в школе, он перечитал столько раз, что почти выучил наизусть.       Андрей достал из рюкзака аттестат и табель с оценками. Одни пятёрки, но это из жалости. Принести домой, и начнётся — неуместная радость оценкам, глупая суета, беготня, поездки, поступление. Он сел, провёл рукой по лицу, сводя солнечный жар, от которого темнело в глазах. Огляделся. Поле и поле, кругом одинаковое. Поднялся, прошёлся подальше и положил аттестат в траву, под самые густые переплетения стеблей. А потом вернулся на дорогу и пошёл домой. Было не то чтобы страшно, просто заранее неприятно от предстоящего скандала. Но оттягивать его смысла нет, лучше поскорее пережить. И так ругались весь последний год. Да что там год, с восьмого класса грызли его этим проклятым городом и поступлением. Отбивался до последнего. Ну, сейчас получат поступление. Пусть бегают, пытаются, если хотят, ищут аттестат, восстанавливают, насильно всё равно не заставят никуда ехать. Надо будет — он и паспорт сожжёт, и школу, и город, и всю их мерзкую цивилизацию, лишь бы оставили его в покое с природой наедине.       Около дома только куры похаживали, а так — пусто и тихо, будто никого и нет. Хорошо было бы, если б так. Чтоб их всех леший забрал в мир духов, так ведь и оттуда достанут, Андрей духов слышит. Тут надо куда-то подальше, чтобы никогда больше не портили тихую благодать степи своими криками. В доме мать как обычно гремела посудой на кухне, отец храпел в комнате за столом с железками. Лёшка сидел за кухонным столом, играл зверушками и человечками, которые Андрей мастерил из всяких щепок и палок, и первым заметил брата.       — Адей! — резко крикнул он, взмахнув руками.       Мать от неожиданности выронила на стол половник, громыхнувший о миски, и заругалась. Пьяно и злобно заревел проснувшийся отец. На шум из комнаты выглянули сёстры. Андрей застыл в дверном проёме. Все смотрели на него.       — Ты почему так рано? Как же выпускной?       — Я говорил, что не пойду.       — Да почему, — завела мать старую песню. — Погулял бы с ребятами в последний раз. Вы, конечно, не так много вместе были, но в детстве дружили, да и вообще…       — Не хочу. — Отрезал он и прошёл мимо.       Сёстры, глумливо смеясь, расступились, пропуская его в комнату.       — Что, дождь собирается, вот и сбежал? — спросила Лена.       — Да ему лучше дождь, чем с нормальными людьми тусоваться. Он же дикий. Ты посмотри на этого урода. От него, небось, вся школа шарахается. У него выпускной, а он в траве валяется.       Алёна указала на Андреев костюм, весь перепачканный жёлтой пыльцой.       — И правда, — сказала Лена. — Урод уродом. Пацанов на селе раз и обчёлся, девки, вон, и за Ваську Порсова воевали, а на этого ни одна в здравом уме не глянет.       — Заглохни, дурь! — рыкнул отец, приближаясь к Андрею. — Ну чего, показывай оценки. Смотри, я тебя предупреждал, сколько двоек — столько раз у меня ремня отхватишь.       Андрей напрягся, отступая назад.       — Да вы ж его так убьёте, батя, — усмехнулась Алёна.       — Ага, кто тогда над огородом колдовать будет? — подхватила Лена. — Без него ж ни один укроп не вырастет.       — Заткнулись, я сказал. Андрей?       — Нет его, — тихо ответил он, внимательно наблюдая за движениями отца.       — Чего?       — Нет аттестата. И оценок нет.       — Как это — нет?       — Потерял.       За плечом у отца показалась мать. И разразилось — причитания, стенания, ругань, угрозы. Отец плохо слушающимися спьяну руками расстегнул и достал ремень, бросился, размахивая и хлестая куда попадёт. Только ему казалось, что он никуда не попадает. Андрей такой боли не боялся и стоял спокойно, будто эти звонкие сильные удары пролетают сквозь него. C трудом сдерживал раздражение и злость. Хотелось вырвать из рук отца этот ремень, превратить его в змею, и чтоб она всех их искусала, и они умерли от яда. Крики били по ушам и по голове хуже ремня, он прикрыл глаза и мысленно включил заглушающий шум. Поэтому не сразу заметил, когда удары прекратились, мать оттащила отца, сёстры вцепились в него и трясли, добавляя ударов по отбитым щекам.       — Андрей! Андрей! Блять, глаза открой!       — Ма, он не реагирует!       — Андрей!       Но мать ещё сражалась с отцом где-то там, на фоне протяжно выл Лёшка. Боль слилась в один сплошной огонь, не давала совсем отрешиться от поганой реальности, и наконец до него дошло, что уже всё. Раскрыл глаза, увидел перед собой Алёну, тощую, бледную, лохматую, с перепуганным лицом. Тут же рядом крутилась Лена. Как он ненавидел их лица. И голоса. И руки. Отодвинув от себя сестёр, он сбросил пиджак и рубашку, которые были будто прибиты к нему. Состояние заторможенное, нужно было что-то делать, куда-то деться. Злость настолько затмевала разум, что он всё ещё почти не ощущал отдельных участков боли и крови, бегущей из носа, капающей с подбородка на грудь и скользящей по торчащим рёбрам, на которых уже проступали красные пятна.       Алёна спохватилась, принялась стирать с него кровь, изображая озабоченность и жалость.       — Что ж ты дрыщ-то такой… — вздохнула она.       Он схватил её за руку и сжал до того, что Алёна вскрикнула, дёрнулась, попыталась высвободиться.       — Сдохни, сука… — прохрипел он и сплюнул кровь ей под ноги.       Никогда ещё никто не смотрел на него с таким страхом. Это было не то чтобы приятно, но много лучше, чем презрение или безразличие. Не обращая внимания больше ни на что, он вышел из дома и по привычке пошёл к реке. Пока дошёл, накал эмоций погас, проступила пульсирующая боль, жар во всех ушибах, вдобавок распалённый солнцем. Сбросив оставшуюся одежду, он упал в реку, сначала стало легче, прохлада воды смыла жар, но зашла под кожа, где она полопалась, и больно резала. С этим ничего нельзя было поделать. Он расслабился на спине, течение неспешно несло куда-то вдоль берегов. Сейчас бы русалку, у которой слёзы — живая вода, она бы исцелила его раны и пожалела по-настоящему. Только что жалеть? Сам же виноват. Да и какой русалке он такой нужен — дрыщ и урод? Русалки, и те только на принцев ведутся. А остальных топят. А лучше бы и утопила. Что ему тут делать?       Солнце слепило глаза и радужно искрилось на мокрых ресницах. В проплывающих по сторонам кронах звонко перекликались птицы. Он прислушался к ним, пытаясь различить по голосам, увлёкся, это успокоило. Хотелось так вечно спокойно лежать на прохладной воде под небом, пригревающим солнцем, тихо плыть по жизни, в которой только птицы и рыбы. Ну и всё остальное, что он так любит, — природа. Главное — без людей. В тот момент ему и друга никакого не надо было, лишь бы только оставили в покое. Одни беды от них. И тут Андрей вспомнил о своих хороших товарищах. Год назад завели коз, и смотреть за ними, конечно, приходилось ему. Это пришлось по душе, козы были милыми и спокойными, никаких проблем не доставляли. Так захотелось сейчас подобраться к Зорьке, обнять её, пушистую, мягкую, тихую. Поиграть с маленькими Ивкой и Встанькой. Подразнить веткой и потаскать за рога Графа. Он наконец собрался и поплыл обратно.       Течение только казалось медленным, на самом деле успело унести довольно далеко. Пока доплыл против него, сил осталось только лежать на берегу. Зато, высохнув, ссадины перестали так жечь, только ушибы ещё неприятно ныли. Усталость быстро прошла, река не исцелила волшебным образом, но успокоила боль и злобу. Он шёл густыми дикими травами, высокими, сильными, густо цветущими жёлтым, белым и фиолетовым. Специально ходил каждый раз чуть иными путями, чтобы не вытаптывать траву. Дышалось глубоко и широко, светлая синева неба и просторы зелёных полей распирали глаза. Портили всё уродливые бетонные столбы. Андрей старался стирать их силой мысли хотя бы из зрения, концентрировался на звучании насекомых, которые стрекотали и летали кругом в большом количестве и разнообразии. Лёгким хаотическим полётом чёркали воздух мелкие голубые и рыжие бабочки. Впереди показались ещё не слишком высокие деревья сада и заросли ягодных кустов, крыша дома будто лежала на стенах из растений. Андрей как можно тише и аккуратнее пробрался к хлеву, вперёд него туда впорхнула белая капустянка и закружилась в прохладном после ходьбы под солнцем полумраке.       Уютно пахло молоком, сеном и козьим мехом. На его появление отреагировала только Зорька, полулежащая на сене у дальней стены, отделённой двумя деревянными загородками. Повернула узкую белую голову с изящными тонкими рогами и наблюдала спокойными жёлтыми глазами. Белый Граф неподвижно стоял над ней и смотрел вперёд, будто думал о чём-то глубоком и важном, и внешний мир его совсем не трогал. Козлята спали под боком матери. Андрей не стал трогать Графа и прерывать его думу, сел поближе к Зорьке, она ткнулась в него мягким розовым носом, ласково смотрела, будто с доброй улыбкой в глазах. Он обхватил руками её пушистую шею, погладил. Навалилась дремота, и он постепенно совсем опустился вниз и уснул рядом с козлятами, продолжая обнимать её, прижавшись щекой к меху. Она его и разбудила уже под вечер, когда пришло время выпаса. Андрей еле-еле раскрыл глаза, так не хотелось выныривать из тёплого тёмного сна. Зорька тыкалась в лицо хоть и нежно, но настойчиво. Он улыбнулся и поцеловал её в нежный прохладный нос.       — Ты моя хорошая, — заговорил он, выглаживая её мордочку. — Милая, добрая, самая лучшая. Я тебя больше всех в этом дурацком мире люблю. Ты бы у меня аттестат не спрашивала, да? Ты бы его, может быть, съела, чтоб он пропал совсем. Ты у меня умница. И никуда я отсюда не поеду…       Тут на него полезли отоспавшиеся и резвые теперь козлята. Тыкались, бодались безрогими, но тяжёлыми головами. Андрей им это запрещал, вырастут — не отучишь. Но баловаться с ними очень любил. Граф стоял теперь чуть дальше и смотрел на приоткрытую дверь. Это было понятно — время идти. Но не мог же он столько времени просто пребывать в бездумии, в отсутствии мыслительных процессов. Хотя почему не мог? Потому что козы слишком умные, чтобы ни о чём не думать? Подумал же он о том, что пора на выпас, что надо встать против двери. Андрей подобрался к Графу и уставился в его зеленовато-жёлтые глаза с прямоугольными горизонтальными зрачками. Граф тоже посмотрел на него, не в пустоту.       — О чём ты думаешь?       Козёл неподвижно молчал. Андрей спросил у него ещё несколько раз так и эдак, просто дурачась, дёрнул за белую бороду, но Граф был временами с характером и внезапно подался вперёд, щёлкнув зубами у него перед носом.       — Нельзя! — строго сказал Андрей и постучал пальцем по его морде, сохраняющей абсолютное безразличие, только глаза как будто стали хитрее.       — Если б вы только могли разговаривать, мне бы точно никакие люди не были нужны. Я бы с вами жить ушёл. Да мне и так люди не нужны. Но куда от них денешься, от этих? Не было бы их, мы бы с вами в доме жили все вместе. Хотя что вам там делать? Ну, разве что зимой. Но это как хотите, если бы понравилось, я бы вас не гнал.       Заболтавшись, Андрей не заметил явившихся сестёр. Обернулся, только когда скрипнула дверь.       — Глянь-ка, живой. Мы-то думали хватило совести утопиться пойти. А он лежит тут в сарае как скотина, со своим вонючим зверьём базарит. И как, отвечают тебе рогатые сородичи?       — Если бы утопился, пришлось бы нам их пасти, — сказала Лена.       — Ну да, блин. Но два слабоумных на один дом это уже слишком.       — Я не слабоумный. — Тихо отозвался Андрей.       — А какой ты? Нормальные люди вырваться пытаются, в город стремятся, а ты аттестат посеял. Ясно же, что нарочно, весь год бухтел — не поеду, не поеду…       — Так что ж вы ещё здесь, в городах учёные?       — А то ты не знаешь. Не так всё просто там. А ты мужик, тебе всегда работа найдётся, если бы ещё нормальную специальность получил.       — Мне это не надо, — ответил Андрей, открывая загородку и выпуская коз.       — Что ж тебе надо?       — Чтоб оставили в покое.       — Выродок, — подытожила Алёна, и на том они разошлись.       Сёстры вернулись в дом, Андрей пошёл с козами через поле к реке. Солнце порыжело и клонилось к земле, слепило глаза и горячо припекало. Козы неторопливо шли, высоко поднимая ноги в густых зарослях разнотравья, иногда останавливались что-то пожевать. Козлята высоко подпрыгивали и весело скакали вокруг. Андрей задумчиво срывал колоски и кусал сочные стебли. Возвращаться в дом не хотелось. От такой проделки явно не выйдет легко отделаться, доставать будут ещё долго. А что делать? Не ночевать же с козами. Хотя это было бы неплохо, но отец ведь доберётся и туда. И тогда Андрей снова замечтался о том, как было бы хорошо, если бы все исчезли. Он уже не раз думал, как это можно сделать. Если бы сёстры уехали в город, забрали мать с отцом и Лёхой… Но сестры не ехали, да и никого бы не стали забирать. Поехать самому и всё это устроить? На это уйдёт много лет, а он ни секунды не хотел видеть людей, учиться с ними опять, работать. Не выдержал бы и месяца, сбежал бы или повесился. Были мысли уйти и найти какой-то заброшенный дом, жить там, но это слишком сложно и неудобно, да и вдруг найдутся хозяева? Оставался самый удобный, но самый плохой вариант — всех убить.       Андрей пошёл к реке, не дожидаясь коз, нервно обрывая по пути семена колосков, напряжённо размышляя о деталях, которые уже столько раз продумывал. Почему-то всегда думал, что лучше сначала прикончить Лёху, он раздражал больше всех и вечно мешался под ногами. Ему было уже девять лет. Он ничего не соображал и всем надоел, и на него обычно не обращали внимания, хотя он старался привлечь его изо всех сил. Если с ним что-то происходило, то виноват был Андрей, в обязанности которого входила опека над братом. Но теперь пришло в голову, что лучше начать с отца. Он самый сильный, его нужно сразу обезвредить, чтобы не услышал крика и не прибежал на помощь. Криков Андрей не планировал, но сложиться могло по-всякому. После отца быстро убить мать и Лёху, а вот сёстры так легко не отделаются. Как минимум они должны увидеть убитых родителей, чтобы действительно стало страшно. А потом он припомнит им все их издёвки. Сделает из них настоящих уродов.       Река тихо струилась между высоких берегов, отражая их разнозелёные заросли с вкраплениями мелких жёлтых лютиков. Солнце опускалось всё ниже, пронизывая тёплыми оранжевыми лучами полупрозрачную листву. Кустарники и деревья светились насквозь кружевными витражами, пропуская между листьев яркие полоски лучей. Жара спадала, от реки веяло мокрой прохладой. Козы мирно паслись и поглядывали на Андрея добрыми глазами. Он выдохнул тяжёлый гнев и приложил ко лбу ладонь, будто пытаясь понять, что же за чертовщина происходит у него в голове. Он всё ещё был уверен, что никогда ничего подобного не сделает. Матери и отцу придётся смириться с его решением, без учёбы он сможет больше времени уделять хозяйству, может быть, даже получится выращивать что-нибудь для продажи. Сёстры рано или поздно выйдут замуж и уедут. Ну а Лёшку можно потерпеть, иногда за ним даже забавно наблюдать. Отец-алкоголик вряд ли проживёт очень долго, а мать хоть и грузит работой, но гнобит его меньше всех. Когда-нибудь умрёт и она, и тогда останется только Лёха. Но он, может быть, научится к тому времени хотя бы чем-то помогать. Или просто не мешать. Всегда можно закрыть в доме и остаться один на один со своей любимой природой.