Дурное место

      Он целовал меня отчаянно и страстно, сжимая в крепких объятиях. Мне было так больно, потому что я всё равно должен уйти. Ну, ничего здесь не поделаешь. Я хотел прекратить это, но невольно поддавался и вместо того, чтобы отстраняться, сам обнимал его, целовал с таким упоением, как никого и никогда прежде.       — Ты не уйдёшь, — то ли сказал, то ли спросил Андрей.       — Я должен.       — Нет, — хрипло выдохнул он.       Сдёрнул с меня рюкзак и потащил в комнату, хоть я упирался и пытался всё в который раз объяснить. Но Андрей ничего не слушал, резко швырнул меня на кровать и прижал сверху собой, пока я не успел встать. Всё это время я любил его и хотел, поэтому просто не мог сопротивляться теперь его рукам под своей одеждой. Разумом понимал, что лучше просто уйти. Но не разумом одним жить. Он гладил мою спину то нежно и ласково, то грубо сжимал до боли, вынуждая меня прерывать поцелуи стонами.       — Ты что… Андрей… — бормотал я, всё ещё пытаясь периодически остановить его, чуя, что это было бы правильно, хоть и вразрез желаниям.       — Я не хочу тебя отпускать, — сказал он и внимательно посмотрел на меня.       Не знаю, о чём он думал, но в его взгляде была не столько страсть, сколько интерес и какая-то мрачная холодная решительность. Меня это напрягло, тем более что он крепко сжимал мои запястья, пресекая последнюю попытку вырваться, а сам я вроде как был настроен на поход домой, а не на это. Но перестроиться недолго, всё же портить момент не хотелось, и ничего страшного не случится от того, что я в последний раз отдамся этой любви. Хоть она и болезненная, обречённая, короткая, но зато искренняя и настоящая.       — Масло есть? — спросил я.       Андрей завис и задумался, то ли вспоминая, есть ли, то ли…       — Зачем? — спросил в конце концов.       Я нервно усмехнулся, чуть двинувшись под ним от прущего меня изнутри возбуждения.       — Ну… Надо. Я ж не девка.       Судя по его лицу — понятнее не стало. Я вспомнил, что девки у него, вроде как, тоже не было. Ситуация, конечно. Не читать же ему лекцию сейчас. Надо было раньше. Или не надо. А если он вообще не представляет, что и куда? Может, для него и то баловство в речке было полноценным сексом… Может, он и сейчас не собирался… А я уже начал этот разговор… Да и хотел же, чтобы всё-таки…       — Надо, чтоб скользило. Чтоб не больно, — попытался объяснить я, ощущая, что краснею, хотя с чего было мне краснеть, если это я тут по факту эксперт… — Неси, короче, покажу на деле.       — Смалец только, — сказал он, отпуская мои запястья и отстраняясь.       — Ну, неси смалец.       Андрей кивнул и вышел, а я продолжил раздеваться в смешанных чувствах. Умная голова ещё думала что-то о дороге: а вот надо идти, а вот опоздаю… Страстное и авантюрное сердце весело колотилось от волнения и предвкушения, а телу было и холодно, и жарко, и страшно, и очень желательно, в общем — пробирала возбуждённая дрожь. Он принёс банку, тоже стал раздеваться, я наблюдал за ним с какой-то странной незнакомой тоской. Как же мне не хотелось оставлять его здесь, забывать его красивое стройное тело; его спокойное лицо, умиротворённое этой естественной жизнью, но отмеченное вечной грустью одиночества; тёмные серые глаза и все их оттенки; ловкие руки, то нежные, то грубые, но всегда аккуратные и сильные; его поцелуи, совершенно искренние, серьёзные, чувственные, без пошлости и дурачества…       Я испытывал невыносимое удовольствие от каждого его прикосновения, даже неумелого, даже когда было больно, просто не думал о боли. Всё тонуло в огненном жаре, в томительной горячке, сквозь которую билась тяжёлая пульсация, удачно слаженная с ритмом его движений, накаляя жажду, растянувшуюся в бесконечное трепетное ожидание удовлетворения. Мне было крайне радостно, что мы буквально слились, соединились в этой близости, ближе которой уже некуда, что он во мне, и что он мой, и я — его. Мало с кем я действительно этого хотел — глубокого слияния, а не просто удовольствия. А он правда умел чувствовать и понимать не только природу. Я прижимал его к себе изо всех сил руками и ногами, целовал и гладил везде, где только мог, плавясь от переполняющей нежности. И успевал ещё воевать с собой, борясь со рвущимися словами о любви, потому что не стоило калечить ему этим душу. Но я не мог удержать все эти рьяные чувства внутри.       Приходить в себя начал, когда мы уже просто лежали, крепко обнявшись, и никак не могли отдышаться. У меня теперь не было сил, тяжёлая усталость с примесью боли затопила всё тело. Навалилась горькая и солёная гнетущая печаль. Как теперь идти так далеко? Как же хочется всё бросить, остаться здесь, забыть и не вспоминать о городе, мире, работе… Но это мимолётно. Это несерьёзно и временно. Рано или поздно мне захочется вернуться, только будет некуда. Да и станут ведь искать. Ничего, дойду как-нибудь потихоньку. Вся эта история ещё долго будет мне болеть. Скорее всего я даже вернусь сюда ещё не раз. Может быть, он в конце концов передумает и поедет со мной. Это было бы хорошо.       — Если любишь меня, почему не можешь остаться? — спросил Андрей.       — Квартира, работа, друзья… Там вся моя жизнь. Могу задать тебе тот же вопрос. Если любишь, почему не пойдёшь со мной?       — Я хочу, чтобы мы вдвоём остались здесь. Природа. Чисто, тихо. Никого лишнего.       — Понимаю… Но даже чтобы остаться здесь, мне нужно решить все дела в городе.       — Решишь и вернёшься?       — Думаю, да. Не сразу, но…       Он усмехнулся и посмотрел мне в глаза мрачно, даже зло.       — Нет, правда… — начал было изворачиваться я, но он прикрыл мне рот ладонью.       — Не надо. Ты никуда не уйдёшь. Так что возвращаться не придётся.       Я убрал его руку и сел, преодолевая усталость и лень.       — Прости. Так не получится.       Содравшись всё-таки с кровати, я с неохотой и вздохами побрёл в душ на улицу. Холодно, вода ледяная, но зато взбодрился и окончательно настроился серьёзно решить этот вопрос. Нет, забывать никто никого не будет. Я что-то придумаю. Я буду возвращаться так часто, как смогу, и до последнего уговаривать его пойти со мной. Или искать компромиссы. Может, мы привыкнем к таким встречам. А может, найдём дом на окраине какого-то села, куда хотя бы интернет добьёт, и я смогу работать оттуда. Придумаем что-то. Когда я вернулся в комнату, снова забрался к Андрею под одеяло, чтобы согреться, и начал делиться своими планами. Хотя он это уже слышал не раз. Даже не отвечал мне, только гладил горячей ладонью мою поясницу, а взгляд был такой… Ну, как у матери, когда я в детстве рассказывал ей, что буду пиратом или золотоискателем, или охотником за привидениями.       Потом он наблюдал за тем, как я одеваюсь, и только я обернулся к нему с очередными словами, Андрей встал, взял что-то из ящика у стены, подошёл ко мне и вдруг заломил мои руки, нагибая меня к кровати, быстро связал их верёвкой, затягивая крепкие узлы.       — Ты что делаешь?! Ты с ума сошёл?! Так нельзя!       — Да можно, — усмехнулся он. — Получилось же.       — Ну перестань. Пошутил и ладно. Мне тоже больно от тебя уходить, но я взрослый человек, и понимаю, что нужно работать, следить за квартирой, платить коммуналку, пока не пришла пеня и не начались штрафы. Не хочу до суда дойти.       — Здесь они тебя не найдут.       — Андрей! Прекрати это, развяжи меня!       — Нет.       — Ну что ты как… Я вернусь, как только смогу. Всё будет хорошо. Я тебя не брошу.       — Не верю. Город тебя не выпустит.       — Не выдумывай. Выпустит. Я же как-то оказался здесь.       — Это должно было случиться. Я знал, что ты придёшь. Ведьма тебя нагадала, когда ты ещё даже не родился.       — Что? Какая ещё ведьма? — я смог обернуться, потому что он отпустил хватку на моих связанных руках и теперь привязывал верёвку к кровати. — Блин, да что ты творишь?       — Я всю жизнь тебя ждал, — сказал Андрей, сдержанно отчаянно повысив голос. — И теперь не могу… потерять. Из-за твоего чёртова города.       Он долго смотрел мне в глаза тяжёлым серьёзным взглядом, и у меня тоже стало ужасно тяжело на душе.       — Насильно мил не будешь. — Тихо сказал я.       — Ты любишь меня.       — Как ты думаешь, долго я буду тебя любить на этой верёвке?       — Отпущу, когда угомонишься.       Я уже собирался ему пообещать, что останусь, лишь бы развязал эти болезненные узлы, но вдруг понял, что он и этому не поверит. Он всерьёз и надолго оставит меня здесь. И я вряд ли смогу повлиять на него, я не силён в убеждениях, даже врать нормально не умею. А он, видно, человек упрямый.       — Пойду разберу твои вещи, — сказал Андрей.       — Ты знаешь, что поступаешь неадекватно и плохо?       — Да, — отозвался он, продолжая ходить по дому и раскладывать всё по тем местам, где оно было до сборов.       Нудил и распинался я долго. Всё бесполезно. Он был непоколебим и смотрел на меня либо без эмоций, либо с едва заметной снисходительной насмешкой. Самому мне удалось только отвязаться от кровати, но распутать связанные за спиной руки никак не получалось. Андрей вернулся в дом и снова привязал меня, только теперь к стулу за обеденным столом. Пока он готовил завтрак, я барахтался на стуле, пытаясь отделаться и от него, но это было уже сложнее, руки в неудобном положении.       — Кормить с ложечки будешь? — поинтересовался я, когда он расставил тарелки.       — Если хочешь, — улыбнулся Андрей.       Мне снова начало казаться, что с ним что-то не то. Теперь это было не бешенство, не хаос, а какой-то тёмный холод, сквозящий из глаз даже через мягкую улыбку. Я надеялся, что скоро ему надоест издеваться, он успокоится и отпустит меня. Но он будто бы уже успокоился, чётко решив следовать своей цели. А целью его было не отпускать меня, и это не было мне приятно. Кто знает, что там в голове у человека, который столько лет живёт в одиночестве? Было не по себе, хоть я и не мог поверить, что это выльется во что-то серьёзное, и он меня не отпустит прям вообще никогда. Надоест же ему эта игра в конце концов, взрослый мужик. Крайне странное чувство, когда сидишь за столом связанный, и друг кормит тебя с ложки как вредного ребёнка. Вот только детей не связывают.       После завтрака Андрей убирал и мыл посуду, а я усердно продолжал дёргать и ковырять верёвки. Руки уже натёрлись и горели. Да и сил было маловато, встал очень рано, потом куча эмоций, хотелось уже просто успокоиться, лечь и забыться. А только как тут успокоишься? Не выходило. Конечно, мне в голову сразу же пришли типичные мысли всех, кто оказывается в подобном плену. Но ничего не возымело успеха. К туалету он меня отвёл, развязал и стоял на страже. Психануть и вырваться борьбой тоже не вышло. Андрей не бил меня, как и я не решился ударить его, но хватал до боли и держал крепко. Даже когда мне удалось как-то вывернуться и побежать — он легко догнал, завалил и скрутил в два счёта. И охота же была играться человеку… В любом случае эта игра уже перестала быть весёлой.       Он привязал меня за связанные руки на длинной верёвке к своей руке и занялся делами. Протёр окна тряпкой и заячьей шкуркой, занёс в дом запас дров, проверил и утеплил ульи, потом взял сапу и ушёл в огород. Что-то там полол, прорывал, перекладывал тыквы, чтобы зрели со всех сторон, собирал оставшуюся капусту, морковь и свёклу. На мои возмущения никак не реагировал, что бы я ни говорил. Тогда я решил просто надоесть ему и стал дёргать и тянуть верёвку, пытался переть хоть куда в поле. Мне уже было всё равно, лишь бы только отпустил. Я бы дошёл до села и со связанными руками, и без вещей. Он несколько раз попросил меня остановиться и успокоиться. Потом сам взялся за верёвку, натянул и пошёл ко мне, сматывая её в моток. Встал передо мной и посмотрел в глаза раздражённо, как в ледяную воду опустил.       — Не беси меня. Не будь как Лёха. Ты же не тупой.       — Какой Лёха? — спросил я, переводя дыхание от своего дёрганья.       — Брат мой.       — У тебя и брат есть?       — Был.       — А теперь где?       — Здесь. В саду. — Он указал куда-то в сторону деревьев, где орех как раз уронил свой плод в траву, и на него слетели с кроны две вороны.       — В смысле? — нахмурился я.       — В земле лежит.       — Умер?       — Конечно, умер.       Его лицо дёрнула какая-то странная нервная улыбка, но он тут же её убрал. Я пытался разглядеть и вспомнить, но вроде бы точно не видел в саду ни крестов, ни надгробий, ни земляных холмов. Придумывать этому объяснения было глупо, потому что я уже ошибся во всех своих домыслах касательно Андрея и его святой простоты. Мне стало страшно, и я сказал ему об этом.       — Слушай, — заговорил он, глядя на меня застывшим взглядом. — Я не хочу делать с тобой ничего такого. Но я не могу тебя отпустить. Просто останься со мной, и всё будет хорошо.       — Какого такого?! — всерьёз испугался я.       — Ну, связывать. Водить, следить. А ты о чём подумал?       — Да ни о чём… Ладно… — я вздохнул, пытаясь успокоиться и выдумать что-то ещё, раз уже мы снова разговариваем. — Я останусь с тобой. Только развяжи меня, руки уже болят, посмотри, скоро в мясо раздерут твои верёвки.       — Не верю.       — Ну что мне, поклясться?       — На крови.       — Что?!       — Дай клятву на крови. Настоящую. Единственное, чему я могу верить, это силы природы.       — Так, ладно. А клятва на крови здесь при чём?       — Они свяжут тебя этой клятвой. Исполнят обещанное, если ты её нарушишь.       — Не хочу я никакой крови. Это может быть опасно, в конце концов.       — Я тоже думаю, что верёвка лучше, — сказал Андрей. — Не знаю, как с тобой сработает эта клятва. Вдруг ты найдёшь способ сбежать, или они тебя просто отпустят?       — Кто?       — Силы.       Мой страх снова скакнул и быстро перерос в лёгкую панику. Всё-таки он ненормальный. А поначалу вроде бы таким адекватным казался. Что мне теперь делать? Так хочется вырваться и сбежать отсюда, в родной город, в свою квартиру. Лечь на кровать и всё переосмыслить. Так хочется, потому что я понимаю, что добраться до этого из сложившейся ситуации будет очень сложно. А ведь недавно не хотелось, просто было нужно. Но я всё ещё не намерен бросать его. Он же не псих безумный, просто дуреет от одиночества. Правда, где у этого пределы — неизвестно. Бог его знает, что он со мной может сделать… Какие-то силы, клятвы на крови… Я должен что-то придумать, как-нибудь обхитрить его и сбежать. А там, в спокойной обстановке, с интернетом, с парой верных друзей точно что-нибудь придумаю. Только что, если он ничего не хочет… Ладно, это потом. Я ещё не свободен. Сейчас можно попытаться сыграть на эмоциях. Тяжело, неприятно, но надо.       — Слушай, — говорю. — Ты же видишь, что я хочу уйти. Зачем тебе человек, который только и думает, как сбежать?       — Почему ты хочешь сбежать, если любишь меня?       — Почему ты не хочешь пойти со мной, если любишь меня?       — Потому что мне нужна природа. Я так долго учился. Я её… постигал. Находил эти силы и учился их понимать, и чтобы они понимали меня…       — Подожди. Я ничего не понимаю.       — Это магия.       — А, магия… — скептически протянул я. — Это бывает.       — Теперь ты не веришь мне. Но я могу доказать.       — Не надо мне ничего доказывать. Просто отпусти меня.       — Нет.       — А что, если я скажу, что не люблю тебя?       — Ты соврёшь. — Уверенно сказал он, продолжая пристально смотреть мне в глаза. Опять ощущение, что на меня давит холодная вода всё сильнее и сильнее, будто я тону. Вот же он… артист по-своему.       — Я врал о любви. Потому что так было интереснее.       — Я знаю, когда ты врал, а когда нет.       — Ты не можешь это знать.       — И ты не можешь знать, что я знаю. Это неважно. Ты нужен мне, значит, останешься. Пойми. Я слишком долго ждал тебя, чтобы теперь просто отпустить. Если б ты знал, как я ждал…       Он отвёл меня в дом, снова привязал к стулу и куда-то ушёл. Часов, чтобы определить время, не было. Оно тянулось долго и нудно, тревожно, тяжело. Если бы я мог хотя бы позвонить кому-то, но телефон разряжен в ноль, да и связи здесь нет от слова «совсем». За окнами разливался закат, затеплились розовые облака над тёмными листьями деревьев, а я начал замерзать. Андрей вернулся, когда небо угасало в ночь, принёс мелких диких уток и стал готовить ужин. Я как обычно разболтался, спрашивал, где достал да как готовит, докладывал, как моя бабуля утку, правда, домашнюю, готовила. Так мне было спокойнее. Насколько вообще может быть спокойно, когда сидишь связанный в глухой глуши в доме непонятного человека. С трудом уговорил его развязать меня, чтобы нормально поесть. Он следил за каждым моим движением, и только я встал, тут же встал прямо передо мной, хватая меня взглядом за глаза. Странно, что-то в нём точно изменилось, раньше мне не было так плохо и страшно от его взглядов, разве что под конец. Попал серьёзно. Можно даже сказать — пропал, учитывая то, что искать меня здесь будут долго. Я без слов послушно сел назад, не дожидаясь просьбы. Слишком болели растёртые верёвкой руки. И всё равно он меня связал на время, пока мыл посуду, убирал и ещё где-то ходил снаружи.       Освободил только перед сном, мы легли на одну кровать. Видимо, Андрей был уверен, что незаметно я ночью никуда не денусь. И в общем-то это верно, входная дверь скрипит так, что только мёртвый не проснётся. Сигнализация, блин. Если бы как-то по-тихому, пока он ходит, петли смальцем смазать… Ну, как вариант. Окно тоже тихо не откроешь, там само дерево плотно шумно трётся, и стекло дребезжит. Но вот догонит ли он меня ночью в тёмном поле? Тут может сыграть скорость, неожиданность, его сонное состояние. Попробовать стоит. Главное не заснуть сейчас, устал, но пока не спится, мысли мешают. Андрей лежал на боку спиной ко мне, тяжело вздохнул, и тогда я снова решил поговорить. Это тоже был такой план — если много говорить чего-то неприятного, я его достану, и он меня отпустит.       — Расскажи о своей семье, — попросил я.       — Померли.       — Вы всегда здесь жили?       Андрей как-то напрягся, но не шевельнулся.       — Не всегда. Я малой был, когда сюда приехали. Батя дом в селе пропил. Тут сторожка была. Достроили.       — А сколько у тебя братьев и сестёр?       — Трое.       — Брат и две сестры?       — Да.       — Вы здесь вместе с братом жили после смерти родителей?       — Он давно умер. Скоро после них.       — Болел?       — Да.       — Так а сёстры? Ты сказал — они в городе.       — Сказал.       У меня иссякли настрой и желание продолжать этот допрос, и без того слишком много тяжёлых вопросов задал. Понятнее ничего не стало. Можно было бы ещё спросить, что там за обиды такие с сёстрами, но неохота. Скорее всего там обычные семейные мелодрамы. Вряд ли это чем-то поможет. Братья и сёстры вообще не всегда ладят, знаю таких, которые тоже совсем не общаются. С Андреем ясно только то, что он помешан на своей природе и не хочет отсюда уходить. Только это не повод привязывать меня и оставлять здесь насильно.       — Ты ведёшь себя как вредный капризный ребёнок, — заявил я.       Он промолчал. Потом повернулся ко мне, обнял, уткнулся носом в плечо и тихо сказал:       — Я тебя люблю.       — Тогда прошу тебя, съезди со мной в город. Разберёмся с делами и вместе вернёмся сюда. Настолько быстро, насколько возможно.       — Нет.       Я вздохнул. Похоже, и выбора нет. Придётся соглашаться на эту кровавую клятву, делать вид, что она меня действительно привязала, а потом ловить удачный момент для побега. Задержусь, опоздаю на работу, рано или поздно хватятся и начнут искать. В тревоге спалось плохо, я ещё думал о том, что надо попытаться уйти ночью, просыпался несколько раз, но Андрей так и спал, обнимая меня, и незаметно выбраться было невозможно. И что это будет за клятва? Как в кино — ладонями? Больно, наверно… А вдруг действительно сработают какие-то силы? Тревога перерастала в страх и какие-то сумбурные неприятные сны. Утром, когда я совсем проснулся, Андрей уже не спал, видно, лежал тихо, чтобы не разбудить меня. Заметив, что я моргаю и вздыхаю, убрал руку и встал, начал одеваться.       — Что, верёвок сегодня не будет? — я посмотрел на свои красные разодранные запястья. — Могу собираться?       — Нет.       Я не совсем понял, что именно «нет», хоть и догадывался. За утренними делами ходили вместе, самую спелую тыкву выбирали, кашу варили с ней, с яблоками и грушами, мёдом поливали. Он за мной, конечно, внимательно следил. Вроде и не смотрел всё время прямо, но за спиной оказаться не позволял, всегда в поле зрения держал. Мне пару раз хотелось попробовать сбежать, но вчера я уяснил, что меня догнать ему — не проблема. Нет, если так бежать — то хотя бы ночью. Или нужен разумный план. Задержать его как-то, но не вязать же… Хотя… Могу связать его, сбежать, а там сразу вернусь вместе с кем-то, развяжем. Принесём ещё всякого, что тут пригодится, еды, вещей… С двоими не управится, разберёмся. Но лучше бы, конечно, чтобы он меня добровольно отпустил, и всё бы хорошо вышло.       За сладким завтраком у нас очередной спор был. Андрей наивно уверял, что если меня тут придержать, я пойму, как тут всё лучше, чем в городе, и точно останусь. Я пытался его убедить, что в таких обстоятельствах я скорее пойму только, насколько всё хуже, потому что буду тосковать и находить плохое. И что моя жизнь в городе, и хорошего там не меньше, к чему я так же привязан, как он вот здесь к своему. И что я, так и быть, не против и тут жить, но это должно быть взвешенное добровольное решение, грамотное окончание всех дел там, комфортный продуманный переезд… И дальше по кругу. Потом я ещё начал угрожать ему, что меня искать начнут, а скорее всего уже начали, дед знает мои сроки, ждал меня и точно хватился, и знает, в какую сторону я пошёл, и что место здесь дурное, а значит, точно быстро соберётся искать. В ответ на что прозвучало уверенное и зловещее «не найдёт», и я просто замолчал, всем видом выражая недовольство, обиду и злость.       Думал, Андрей забыл про свои выдумки с кровавыми клятвами, или в нём проснулось здравомыслие… Но нет. В нём проснулась фантазия. Хотя он это чутьём называл. Мы отправились в подсобку с инструментами — маленький сарай, отгороженная часть дровника. Андрей за мной всё приглядывал, бдительности не терял. Взял он лопату и большой охотничий нож. Мне этот набор не понравился, в голове так и вертелось — прирезать и закопать. Но смысл-то? Если он хочет, чтоб я с ним остался… Правда, мёртвый или живой… разницы нет — я твой… Это я попытался припомнить читанный когда-то стих. Меня передёрнул озноб, но быстро исчез, мы вышли под снова неожиданно горячее яркое солнце, приятно согревающее теперь на контрасте с сильным прохладным ветром, который прямо срывал одежду и трепал волосы. Андрей притормозил, щурясь на солнце и улыбаясь, поднял руку навстречу ветру.       — Ну, Степан… нравится? Примешь?       Ветер притих немного, потом с новой силой налетел и вдруг врезал мне крупным листком по морде лица. Андрей усмехнулся и снова повернулся к ветру.       — Ревнуешь, что ли? Ну не дури. Пойми. Знаешь же всё.       — Ты с кем говоришь? Какой Степан?       — Степной дух.       — Ревнует, значит, — иронично сказал я. — А ты бы вот с ним и жил. Он же с тобой добровольно.       — Я человек. Он не со мной. С природой.       — Ладно, так нож-то тебе зачем?       — Лозу срежу.       — Зачем? А лопата?       — Щас увидишь.       Андрей добрёл до каркаса опоры с виноградом, сваренного из тонких прутов арматуры и стоящего забором высотой с человеческий рост, а длиной метров около пяти. Он был густо увит молодыми и старыми плетями гибких веток разной толщины, листья были ещё уверенно зелёные по большей части, но уже шли жёлтыми пятнами, края подсыхали, скукоживались и делались крохкие и коричневые. Среди них ещё висели небольшие облезлые синие гроздья перезревшего мелкого простого винограда. Я дёргал бубки, вытирал о свитер белый защитный налёт и ел, кривясь от кислоты и хрустя косточками. Андрей разматывал длинные плети, отрезал, обрывал с них листья. Потом смотал верёвки лозы в кольцо, и мы пошли искать подходящее дерево. Им оказалась довольно стройная высокая яблоня, это было самое старое и сильное дерево в саду, и под ним Андрей начал копать яму.       — Ну и что это будет? — опять вырвалось любопытство.       — Корни пустишь.       — Чего? — я нервно рассмеялся. — Я ж не дерево тебе. И даже, вроде, не овощ.       — Не в прямом смысле.       — А в каком?       — Я это не смогу объяснить. Просто знаю, что работает. Законы природы.       — По каким таким законам природы люди пускают корни, если их закопать? Так у тебя что ж, и покойники потом из земли вырастают, как дерево из косточки? Думаешь, люди тоже костями размножаются?       — Вырастают, — отозвался он, копнул лихо ещё пару раз влажную землю, вставил в неё лопату, сложил руки на черенке и отзеркалил мой насмешливый взгляд. — Вырастают покойники, но не так, как ты говоришь. Они в траве, в цветке, в кусте, в дереве. По растениям видно, если там покойник внизу. Цвет другой. Раздевайся.       Я попятился, ощущая, как от страха поджимаются кишки и заходится сердце. Но тут же попытался себя успокоить. Да, жутко, что он это знает, но ничего особенного. У него был брат, болел и умер, он его тут где-то и похоронил в саду, вот и видел. Для меня, городского, это дико всё, но в том ведь и был интерес, что он другой, жизнь другая. Я перевёл дыхание, подавляя желание снова пуститься бежать. Что-то мне эти приколы уже конкретно на нервы действуют. Вчера связал до ран, сегодня прикопать решил. А дальше что?       — Ты чего? — спросил Андрей и вышел из ямы, она неглубокая была, меньше полуметра.       — Мне это не нравится. Это страшно.       — Почему страшно? — он как будто правда удивился. — С тобой же ничего не случится. Просто перестанешь хотеть в город. Привяжешься тут, и всем хорошо.       — Да не хочу я вязаться и переставать хотеть, — я снова начал злиться. — Так не делается! Когда человек любит, он доверяет, даёт свободу, и потом ему эта любовь так и возвращается — что его по свободе выбирают и приходят к нему.       — Я чувствую по-другому.       — По какому?       — Что ты уйдёшь, и город не отпустит тебя. Потому что ты нездешний. Затянет тебя в себя, заставит забыть обо мне.       Я закатил глаза. Он мне вдруг таким чужим показался, что впервые мелькнула мысль реально не возвращаться сюда. Где гарантии, что даже если я останусь, не вылезут ещё какие-то конфликты, которые он будет решать так же дико и бредово? Не могу сказать, что я к этому готов.       — Ладно. Значит, это гарантия того, что я тут привяжусь? — я указал на яму. — Привяжусь, и тогда ты меня отпустишь решить мои дела? Поверишь, что я вернусь?       — Ты сначала привяжись.       — Ей-богу, проще было бы просто со мной съездить…       — Раздевайся давай.       А раздеваться очень не хотелось. Солнце грело, но не до жары, не до того, чтобы всё снимать, к тому же под раскидистой яблоней лежала холодная тень, студёная мощными налётами свежего ветра. Да и грело уже переменно, ветер нагонял тяжёлые, пышные, шустрые облака.       — Ну, чего? — спросил я, раздевшись.       И тут он достал нож.       — Ноги давай.       — Резать будешь? — меня поймал новый испуг, я сделал шаг назад.       — Да хватит. Ничего я тебе не сделаю. Так надо просто. Открыть тебя. В землю кровь впустить. Кольну и всё, заживёт за день. Чтоб вы друг друга поняли, ничего страшного.       — Не полезу я в землю с порезанными ногами. А если там зараза?       — Какая зараза?       — Столбняк! Не знаю, бешенство!       — Откуда? — он уже тоже начал раздражаться. — Это где живности полно. Здесь никого, ничего. Хватит уже. Чистая земля.       Когда он злился, мой страх менял направление, вернее, источник. Почему-то Андрей с большим ножом в тонкой, но крепкой костистой и жилистой руке внушал бо́льшую жуть, чем какой-то условно-потенциальный невидимый столбняк. Как-то я особо Андрея ощущал, только это было не про ту эмпатию, которая хорошая, и не про чуткую настройку души на волну любимого человека… Хотя чёрт знает. Стоять было холодно, бежать бессмысленно, истерить и паниковать — недостойно. Поэтому я просто сдался. Дал ему проткнуть мои ступни остриём, шипя и ругаясь. Истыкал он меня как будто чтоб наверняка хоть в какую дырку я заразу подцепил — каждый палец проколол, да ещё и пятки. Дальше я встал в яму, а он закопал мои ноги. Странное ощущение, конечно, когда стоишь голый посреди сада, а перед тобой сидит мужик и увлечённо засыпает горстями холодной влажной земли покалывающие болью ноги.       За этим дело не стало, он ещё прикопал кончики лозы в землю, приложил мои руки к веткам яблони и привязал этой лозой. Это уже что-то религиозное. Хотя ощущения распятия не было. Ветки росли вольно, снизу вверх, одна выше, другая ниже, и руки у меня были по их росту чуть вперёд и вверх. Наверно, так язычники в древности развлекались. Что им ещё было делать, если они так и жили, как Андрей? Всё это было бы даже интересно, если бы не ситуация в целом. Во мне просыпалась тёплая трепетная дрожь, когда он стоял близко, осторожно и вдумчиво заплетая гибкие стебли вокруг моих рук, взглядывал в глаза, уже не как раньше — настороженно, как на чужого, теперь — смотрел как на своего. Интересно, есть ли заметная разница во взглядах на любимого человека, любимое животное и любимую вещь…       — И долго мне так стоять? — спросил я, когда он закончил и наклонился к моей одежде.       — Да погоди уж. Только начали.       — А что ещё?       — Чтоб корни пустились — полить надо.       И пошёл к дому под мои недовольные вздохи и ворчание на эти языческие игры. Где-то он там пропадал, как мне показалось, долго. Я за это время сильно замёрз и всерьёз уже переживал заболеть. Нехорошее дело — так ноги студить. Осталось только добить ледяной водой. Как назло солнце совсем погасло за облаками, хмурилось, будто на дождь. Андрей пару раз мелькнул между деревьями сада, я собрался окликнуть его, что он там кругами лазит, ещё и тоже разделся, но решил уже молчать и просто дождаться конца. Судя по шелесту веток и неразличимым словам приглушённого голоса, он действительно ходил по кругу. Ходил-ходил, у меня от вслушивания в эту круговую канитель начала кружиться голова. Справа и прямо передо мной были серебристые облепихи и какие-то кусты с зонтиками мелких чёрных ягод, бузина, что ли. Левее росла ещё одна яблоня, низкая и разлапистая. И совсем слева пустая теперь желтолистая груша. Между грушей и яблоней был просвет, в нём я периодически видел Андрея, он проходил кадрами в шаманском танце — странные и плавные движения, в одной руке даже посох, направленный в небо небольшим светлым навершием. Да у меня тут настоящий колдун…       Казалось, что темнеет в глазах, но, вроде бы, это темнело небо. Андрей взялся тихонько посвистывать, по-птичьи. Скоро начало моросить. Если бы я до того не наблюдал ветер, облака и их сгущение, я бы, может, и поверил, что это его рук, или чего там, дело. Но самым забавным в этом было то, что опровергнуть его причастность или что-то доказать я по сути не мог. Дождь мог пойти, если бы он этого не делал, а мог и не пойти. Если бы он не пошёл сейчас, когда Андрей чудил, было бы ясно, что нет никакой магии. Но он пошёл. И чем громче и протяжнее он свистел, тем резвее и гуще пускалось лить. А я думал, мне до этого было холодно… Теперь затрясло до судорог, даже дышать стало тяжело, как будто тряслись и лёгкие. Редкие ледяные капли ползли, задерживаясь, или резво сбегали по телу, неприятно щекотали по пути, забирали моё тепло и отдавали холод. В целом температура вокруг сразу заметно упала, ещё и ветер добавлял озноба. Андрей возник передо мной в обнимку со своим посохом. Лицо спокойное, но я приметил, что он очень собой доволен и ждёт мою реакцию. Во мне раздражённая злость боролась с какой-то снисходительной нежностью подыграть юродивому.       — Здорово, — сказал я. — Т-только холод-дно…       — Ничего. Это чуть-чуть. Только чтобы принялись корни.       — Ты это сам п-придумал? Или семейное?       — Почти сам. Мне сначала подсказали. Про дождь. А дальше разбирался сам. Смотрел, пробовал, чуял.       — А это что? — я кивнул на верхушку деревянного посоха из обычной прямой ветки, где был песочного цвета, кое-где полупрозрачный, тонкий камень длиной поменьше ладони с небольшими ответвлениями.       — Камень грозы. Молния подарила. В песок у реки ударила.       — Фульгурит, — вспомнил я. — Врод-де бы называется. Редкая штука, прод-дать можно.       — Зачем? — спросил Андрей, с укоризненной насмешкой глядя на меня.       — Ну… — я хотел сказать, что, может быть, дали бы хорошую сумму, но раздумал. Ясно же, что он начнёт говорить, что деньги ему не нужны, а вот природа это святое и всякое такое… — П-просто…       — Не в деньгах счастье, — ожидаемо ответил он.       — А в чём?       — В природе. В тебе.       — Ты п-плохо об-бращаешься со своим счаст-тьем. Разд-деваться-то зачем б-было?       — Мне тебя надо привязать, а не тряпки твои мёртвые.       — М-мёртвые?..       — Ну а что, живые? Думаешь, и их надо было? А то убегут? — он оглянулся к дому, будто собирался увидеть этот побег.       — Что ты несёшь?       — Шучу, — он снова обернулся ко мне. — Не нравится?       — Знаешь, как у нас г-говорят… Шутка смешная, сит-туац-ция ст-т-трашная.       — У вас — это в городе?       Я только судорожно вздохнул и застонал. Андрей отложил посох, подошёл ко мне и обнял, прижавшись всем своим тёплым телом. Теперь я стучал челюстью в его плечо. По нам продолжали скакать холодные капли, но я их от холода уже не чувствовал. Правда, особые колкие мурашки где-то внутри ощущал, как будто не на коже, а в глубине тела. Это ощущение, когда внешнее тепло вникает в замёрзшее нутро. Не знаю, сколько мы так стояли, у меня уже отболели и онемели до бесчувствия поднятые по веткам руки. Холод переносился теперь легче, но в целом я всё равно чувствовал себя крайне некомфортно, не глядя на то, что в его объятиях мне было хорошо. Лучше бы мы так на кровати лежали под одеялом в натопленном доме. Очень мне хотелось быть сильным и терпеливым. Андрей, вон, даже не дрожал. Но вынести всё это было просто нереально.       Никакие мои просьбы и уговоры не действовали. Этот шаман мне заявил, что постоять нужно хотя бы сутки. А то корни не успеют вырасти и закрепиться. Дальше со мной произошла не очень достойная истерика. Нет, я не рыдал, но разозлился люто, даже укусил его до синяка между шеей и плечом. А что ещё можно было сделать со связанными руками и закопанными ногами? Просто сумасшедший дом! Вернее, сад. Дурное место, однозначно. Надо отдать Андрею должное, он меня даже не ударил, но благоразумно отступил и сел на траву передо мной, молча слушая ругательства, упрёки, рассуждения, убеждения, пока я не сник в бессильном отчаянии, полноценно осознавая, что на него не подействуют никакие слова. Если ему нечего было возразить — он просто молчал. Но его мировоззрение, как и его решения, мне не удалось не то что сдвинуть хоть немного, даже пошатнуть. Человек будто каменная стена, только вот я не чувствовал себя за ним в безопасности. А чувствовал себя в темнице.