Дурное место

      Солнце шпарило до одури, но бесило его не это. Гвалт, столько голосов и людей вокруг. За прошлый базарный день уже наслушался, в этот ещё дурнее стало, душнее. До того, что взялся до боли зубами за руку, которая лежала поверх другой на поднятых коленях, уставился в прозрачное золото медовых банок и глаз ни на кого больше не поднимал, неинтересно было уже на людей глядеть. Зато интересно было людям. Мерещилось, что многие только затем и пришли, чтобы на него посмотреть, чтобы пошептаться. Не хотел, а вслушивался. Боялся, что начнут спрашивать. Не просто так боялся, в прошлый раз спрашивали. А что там сёстры? А как-то Алёнка на такой штраф попала, что чуть не до тюрьмы, наделала чего? Ничего не наделала, а кто ж поверит? Суд был, платить надо — виновата значит. Как бы он сам Алёну ни презирал, но знал откуда-то, когда она врёт, а когда правду говорит. Не делала она ничего такого. Да побоялась бы просто. И обида у неё осталась огромная, разочарование такое, что пила как проклятая, хуже отца. То пила, то рыдала, и ничего больше не делала. А в уплату штрафа горбатился отец, да вот ещё шкварился на базарном солнце Андрей, сгорая сильнее от стыда.       Он даже толком не мог понять, что ему тут не нравится. Не оскорбляют же в лоб, не бьют. Ну, ходят люди. Ну, смотрят. Он тоже ходил по полю и на цветы смотрел. И что ж? Ну, болтают, интересно им. Так и он с отцом в лисью нору совал нос и потом болтал. Зверям-то всё равно, наверно. У них горя от ума нет. А тут эти голоса, эти фразы, сетования всяких тёток, да и мужиков интерес с подстёбом, а того хуже — жалость ещё какая-то. Будто правда убогие. И что он не учился, не поехал работать, думали, что как Лёшка — тупой, отсталый, нелюдимый. Он — знающий природу так, как никто; как, может быть, не знала её даже Рита, потому что с людьми жила; умеющий договориться с погодой, обуздать силу, почти колдун… Но дома было по-своему гадко, тоже казалось невыносимо. Хорошо только — можно было вырваться, броситься, в поле, в реку, в природу, в силу её, в свою, в эту связь, в мир… А здесь глухо всё, не мёртво даже, а хуже — криво, больно, суетно, глупо, людьми попорчено. Трава затоптана, углы замусорены, заплёвано, метра не пройти, чтоб не валялось что чужеродное, даже воздух плохой — задыхано, запарено, накурено…       Подошли, остановились две длинные цветастые юбки, Андрей взгляда не поднимал. Очередные бабки со своим: «А чего же Ленка там, правду говорят — брюхатая? А срок какой? И что ж, здоровая?» Андрей отвечал бездумно и коротко. Молча слушал, как они сокрушались, мол, снова городской наивную девочку попортил, а вот вышла бы за сельского порядочного… И сами тут же опровергали, что в селе ни одного порядочного-то и нет, как не пьющий, так хворый, ленивый или ещё какой не такой… А всё лучше, чем одной остаться, без денег, без работы, в нищете, ещё и у чёрта на куличках, ни до больницы быстро, ни до людей хоть каких… А может того одна и осталась, что сама несносная, да и гулящая, видать, раз надавать успела, а замуж нет… Последнего Андрей и дома наслушался. Отец как узнал — Ленку сам чуть не зашиб, хоть тогда и трезвый был. Протрезвел, пока с Алёниными судами бегал. Он и теперь ещё не дома, в городе на заработках, штраф там оказался «больше, чем сама Алёна стоит».       В конце дня Андрей собрал, что осталось, в сестёров чемодан на колёсах и потащил назад через поле домой. А остались несколько банок разнотравного мёда. Тушёнка почему-то расходилась лучше. Мёд в селе не только он продавал, а вот «Тушёнка охотничья», на выбор — заяц, фазан, дикие утки, это людям было интересно, из местных мало кто всерьёз охотился, хватало работы по хозяйству. Только тушёнки больше не было, много без ружья не наохотишь, они с отцом управлялись какими-то первобытными методами вроде силков, ям и капканов. А в окрестных посадках и дичь уже насторожилась, и было её не так много…       Мать его встретила, конечно же, упрёками в том, что отец там, в городе где-то, последнее здоровье гробит, а он, видите ли, «наниматься никуда не пойду», лодырь убогий. Андрей уже всё это слышал много раз и не обращал внимания, да и ворчала она негромко, но так искренне тоскливо и разочарованно, что, даже не вникая в суть слов, он раздражался и надолго впадал в неприятную досаду.       — Господи, за что ж так жить? — бормотала она, стирая в миске полотенца. — Рожаешь вас, рожаешь… Ладно, эти, с девок какой спрос… Вся надежда на пацанов была. И дал же бог. Тебя дал, Лёшку. Зачем? И ведь мальчик ты был ничего, толковый, здоровенький, как все, и учился же хорошо… Какая гнида тебя попортила потом? Или сглазил кто, или что… Ведьма эта, что ли, проклятая… Знаю я, знаю, что ты с ней говорил тогда. Наболтала вам гадостей, себе всё отобрала, сама-то хорошо живёт. На тебя такая надежда была… Закончил бы университет уже, работал, зарабатывал, там устроился бы, нас забрал, зажили бы, как нормальные люди, выбрались бы из этой глуши, будь она неладна… А ты всё юродствуешь. Издеваешься всё. Будто мы враги тебе, будто не кормили, не одевали, не собирали, не нянчилась я с тобой днями и ночами, не учил тебя отец всему, что ты умеешь… И что теперь? Ты взрослый мужик, а отец, старый, больной, работает. Ну боишься города, идиот, хоть в село бы пошёл устроился. Вот что тебе здесь, а? За что ты так нервы мне все вытрепал? Откуда эта убогость у тебя, скудоумие какое-то? Нормальный был, нормальный же был, да за что?!       Она хлестнула Андрея, тихо скорчившегося за столом в углу над тарелкой, мокрым полотенцем. Лёшка засмеялся дурным скрипучим ослиным смехом, у него ломался голос. Андрей толкал в себя овсянку через силу, от злости вечно зажималось горло, и жрать было трудно. Надоело злиться, но срабатывало как рефлекс. Сам не знал — на себя ли злость, на это нытьё, или на то, что ничего не поделать… Просто злость и всё. Но жрать было надо, ещё работы куча. Он перевёл дыхание, стараясь вслушаться в птичью перекличку за окном, но её перебили звуки токсикоза Ленки из комнаты. Не то чтобы Андрей был впечатлительным или брезгливым, но есть стало ещё труднее. Особенно когда Лёшка начал, забавляясь, эти звуки повторять. Но теперь хотя бы он получал полотенцем, а не Андрей.       Хорошей передышкой был выпас коз. Кроме того, что теперь они нагоняли лишнюю тоску. Их было уже много, и отец по возвращении собрался колоть Зорьку на тушёнку. Андрей понимал, что это просто коза. Что нельзя любить скотину больше, чем родную мать. Что мать для него действительно много сделала, а коза… коза просто ласковая. И такая на него иногда ответная любовь к ней находила, что лучше бы и сам под нож дался, лишь бы только ещё Зорька пожила. Но от любви с лаской в жизни толку не столько, сколько от мяса, а больше с Зорьки взять было нечего. Её и брали дёшево уже немолодую, и после того, как дала Ивку и Встаньку, больше уже не котилась, и молоко скоро ушло. Графа закололи давно. Ивка с Встанькой были уже взрослые, и первый их окот взрослый, и пятеро козлят тех и этих резво росли, дурачились в поле. Откормившаяся под закол Зорька вяло жевала траву, не отходя далеко от Андрея уже и без верёвки. Самый хилый козлёнок тоже крутился у него в ногах, дрожа от ветра и слабости, тощий, худосочный, вызывающий попеременно умиление, раздражение, жалость, нежность и мрачную грусть. Он подобрал его и сунул под рубашку, согревая, пока нёс к насыщенно зелёной поляне клевера, чтоб хоть насильно накормить. Ясно — толку с него не будет. Ну так его и с Андрея нет. А пожить ещё хочется.       Он хотел и не хотел, чтобы отец возвращался. Что-то станет лучше, иногда он собирается и делает много всего по хозяйству, что-то хуже — опять скандалы, запои… Зорьку колоть… Ну и началось со скандалов, конечно. Возвращался из города через село, успел напиться со знакомыми мужиками, пришёл злющий. Алёнку, тоже поддатую, увидал, Ленку-щепку, только брюхо круглое торчит. Озверел с отчаяния, забыл даже, как устал, как спину щемит, да ноги не носят. Андрей услышал его жуткие крики и бабий визг, спустился с чердака и облокотился снаружи на оконную раму, спокойно глядя на свистопляску в комнате. Мать пыталась сдержать отца, который неуклюже бросался на увёртливых сестёр, рвал им косы, кофты и лупил по всему, до чего рука долетала. Забавная со стороны кутерьма, когда не принимаешь в ней участия. Алёна заметила его и закричала, упрашивая помочь. Каким бы дрыщем и червяком они его ни обзывали, а то, что он теперь посильнее отца, знали хорошо. Видали уже. Отец и на мать руку поднимал, и тогда уже Андрей в стороне не стоял. Всегда перед ней вырастал заслоном, боли не боялся, удары на костяные предплечья без страха брал и ухватить, скрутить мог так, что из отца вся ярость быстро с болью и безысходностью выходила, не оставляя ни желания, ни сил продолжать.       За сестёр он не вступался никогда. И сейчас просто назад шагнул, когда Алёна к окну кинулась, крича ему то злобно, то жалко, чтобы спас, помог, остановил бешеного. Вцепилась руками в подоконник, и слова превратились в сплошной болезненный вой, когда отец её за волосы назад потащил. Не смог оторвать, и тогда треснул головой об оконную раму, разбив нос. Алёна заскулила, содрогаясь, подняла взгляд. Андрей сжал губы, сдерживая злорадную улыбку. На самом деле ему не было так уж хорошо от этого всего. Но Алёна с такой ненавистью сквозь истерические рыдания зашипела на него всеми оскорблениями, которые он тоже знал наизусть, что жалость в нём не дрогнула ни намёком. Он только покосился на Ленку, которая подошла к сестре с утешениями, потому как отец угомонился, а Ленке из-за беременности досталось поменьше, и пожалел опять, что та и теперь не выкинула.       Обновления новых дней Андрея иногда поражали. Вчера ещё эти люди готовы были поубивать друг друга, ненавидели, ядом плевались, проклятиями такими, что никакая ведьма подобного в жизни не скажет, во всяком случае из губ Риты Андрей таких слов представить не мог. А сегодня вдруг сёстры, как кошки, возились и вздыхали на кровати, жалея друг друга и грустно перешучиваясь. Алёна взялась помогать Лене, не дёргая Андрея, мать тихо увещевала отца на кухне, который что-то гудел в ответ, похлёбывая рассол. Лёшка как обычно скучал и слонялся то по дому среди всех, ни от кого не получая внимания, то дёргал Андрея, пытаясь развлечь его своими дурацкими выходками. Но Андрей с рассвета возился с козами, курами, огородом, садом, пасекой, хлевом, сараем, крышей и погребом, ему было просто не до того. Потом ещё отец пришёл поглядеть Зорьку, назначил завтра колоть. Андрей не любил ни с кем из них говорить, молчал обычно, но тут не выдержал.       — Зачем сейчас? Всё равно же в поле жрёт. Никаких затрат. Пожила б ещё.       — А нам жрать чего? Всё мясо продали. Полная хата ртов, и ещё один скоро будет. Мамку эту надо будет откормить, усохла вся, как карга, со своим иждивенцем, хоть бы не околела в родах. Да, может, и ничего. Твоя мать тоже сохла, как тебя, упыря, носила. Всё из неё высосал, еле отошла. И эта отойдёт, куда денется. Хоть бы пацан был, да чтоб толковый, а не то, что некоторые…       — Рыба есть. Дичь. Куры. Молоко, яйца. Кто летом-то забивает? Ещё пожрала бы с поля. Да и мясо не лежит — жара.       — Нажралась уже. И не будет лежать. Мать тушёнки наварит. Сам, вон, кощей хилявый, не жрёшь ни хера. Бледный ещё, как сволочь. Больной, что ли? — отец дёрнул его за подбородок к себе, но Андрей тут же отвернулся. Отцовского лица, постаревшего на запоях, и жестоких рук он тоже не любил.       — Здоровый, — ответил Андрей. — Завтра так завтра.       — Смотри, гад, заболеешь — и тебя на тушёнку заколем, — вроде как пошутил отец и как будто бы ласково потрепал его по волосам.       Они редко обедали все вместе, хоть изначально повелось так, но чем дальше, тем больше это давало рисков для скандалов. Посуда вся давно была металлическая. Андрей поискал причины для отказа садиться со всеми за стол. Но веских не было, да если уже и отец, и мать по три раза повторили, лучше было не спорить. Он не любил ссор и не хотел их провоцировать, но эти моменты, когда всё было даже не нормально, а хорошо, бесили его и злили не меньше, ощущались лицемерными, а никто как будто не замечал. Почему всем хорошо, а ему плохо? Вон уже Алёна с Леной через шутки припоминают вчерашнюю драку, отец извиняется, мать его оправдывает, умиляются неуклюжести Лёшки. Андрей притворяется пустым местом, но цепляют и его. Снова какой-то мимолётный укор от матери. А Ленка вдруг начинает рассуждать:       — Ну, ма, по-моему даже хорошо, что он в город не едет. Мы вот поездили уже, так то мы с Алёной, не такие дикие.       — Да уж, — мрачно вздохнула Алёна, подпирая голову. — В городе уметь надо. Не жить даже — выжить.       — Он-то мужик. Разобрался бы. Нашёл бы себе местную, подсобила бы.       — Да ну, какой мужик. Ты глянь — насквозь просвечивается. Кому он сдался там? Тут уж, мам, если так думать, то бабе проще. Мужиков, которым лишь бы была, хватает. Всё при тебе, не кривая, готовишь, убираешь, и ладно. А вот с парня в городе спрос большой. Ладно, что девушку содержать надо. Ты найди ещё, кто на такое позарится. Несчастное, тощее, чёрное всё от солнца, дикое, на людей смотреть боится, ни сказать чего хорошего не умеет, ни сделать. Я бы увидела такого — испугалась бы. Тут и приодеть красиво не поможет. А там, мама, красивых любят, остроумных. Телевизор смотрят, интернет, — есть, с чем сравнивать. Убогоньких и без нашего хватит. Пусть сидит, короче. Тут с него проку больше, хоть нам помогает.       — Ну, пусть сидит, — неожиданно не стала спорить мать. — Видно, судьба такая.       Ленка довольно посмотрела на Андрея, как будто ждала одобрения своим трудам по его оправданию и отмазыванию от укоров, но он глянул на неё как ножом пырнул. Отец на бабий щебет внимания не обращал, опрокинул ещё одну рюмку и ушёл. Андрей дёрнулся и сам смотаться, но его попросили кипятку на чай сделать и оладий поесть, пока тёплые. Тёплые оладьи, да с мёдом, это стоило того, чтобы ещё немного посидеть. Он вскипятил воду на электрической печке, разлил по чашкам, снова сел за стол. Правда, Лёшка не давал спокойно поесть, надо было ему помогать и следить, хотя он мог сам справляться, но часто дурачился.       — В конце концов, и ребёнку какой-никакой папка будет, — продолжала мать разговор с сёстрами. — Родной, молодой, умеет…       — Не пьёт, — добавила Алёна.       — Да, это прям классно, что не пьёт, — поддержала Лена. — А, дядька Андрей, готов племяшку нянчить?       «А то мне других дел мало» — подумал Андрей, бросил в неё очередной колюще-режущий взгляд, и Ленка вдруг подхватилась, убежала блевать. И ведь правда же нянчить придётся. Свалят же и это на него. Дуры эти отойдут, как уже раз было, и увиляют хвостами обратно в свои лютые города заново счастья искать. Ну а где? Не здесь же. Здешнего они не понимают. Не понимают, что оно только здесь и есть. Этот слышанный не впервые «дядя Андрей» выводил его невероятно уже заранее. Он даже удивился, что, оказывается, можно так ненавидеть человека, который ещё не родился. Перемыл посуду, убрал и только навострился, пока срочной работы нет, в поле своё убежать, хотя б со Степаном душу выветрить, а страшная отцовская рука легла на плечо, и прогорклый голос пробил на дрожь:       — Нож давно точил? Бери всё, выводи Зорьку. Сегодня сделаем.       Андрей застыл на несколько секунд, ощутив неприятный укол внутри, холод в кишках. Испуг, отчаяние, гнев. Отец тряхнул за плечо, и он через силу выхрипел из зажатой глотки голос.       — Почему?       — Да гроза идёт, замоет всё как раз.       — Гроза? — Андрей напряжённо глянул на отца, потом бросился во двор, отбежал и оглядел горизонт.       Тучи копились на юго-западе. Андрей вглядывался и вслушивался в свои ощущения, но как назло из-за испуга был не в себе, сердце билось тяжело, тяжелее только отец смотрел. Не мог Андрей в таком состоянии тот покой поймать, который для связи с небом нужен.       — Не будет грозы! — крикнул он и махнул рукой, бросаясь бежать в поле. — Стороной пройдёт!       — Куда, бля! Дебил! Ветер в нашу сторону!       — Переменится!       — Я тебе щас переменю, сука! Вернись, дурак!       Но Андрей сдаваться не собирался. Он пролетел через сад, подобрав свою «дождевую» палку, и помчался разноцветной летней степью, гудящей от жары и тысяч насекомых. Остановился, впиваясь взглядом в тучи, вдохнул полные лёгкие, сунул пальцы в рот и оглушительно протяжно свистнул во всю длину выдоха. Потом направил палку в сторону непогоды вместе со всей своей волей, предполагая, что на свист туча должна была обратить внимание, и теперь всё это внимание надо было захватить, удержать и перенаправить в сторону. Андрей увлёкся этим делом, вроде бы привычным, но каждый раз особенным из-за разных состояний природы. Тяжело, с усилием двигался в сторону, как будто действительно тащил за собой всю тучу, всем вниманием ушёл в неё, отрешившись от далёких криков отца. Но отец в конце концов подошёл.       — Не мешай! Не трогай! — натужно выкрикнул Андрей.       — Тьфу ты, блять! И правда ёбнулся.       Он подошёл, выхватил палку с проволокой на конце, сломал её через колено и отбросил в стороны. Андрей, резко и неприятно вырвавшись из своего особого состояния, ошалело уставился на него. Потом на тучу, которая, лишившись его контроля, едва заметно ярким днём своевольно сверкнула молнией. Отец ухватил его за потрёпанный грязный ворот старой рубашки, дёрнул на себя.       — Колдуешь, урод? Или что ты делаешь? Ты, бля, кто, придурок? Баба юродивая, цыганка-шаманка? Тебе кто эту чушь собачью в башку твою отсталую вколотил?       — Сам придумал, — зло ответил Андрей, чтоб не дошло опять до Риты.       — Выдумщик херов. Чтоб ты так работу себе придумывал. Ладно в десять лет. Но в двадцать-то, блять. Наказание чёртово. Какого хуя тебя понесло сюда? Плохо, что ли, если дождь кровь смоет? Ты башкой своей соображаешь хоть что-то ещё, или всё уже, с Лёхи пример берёшь? Дуракам закон не писан, а?       Андрей молчал, продолжая смотреть на небесное марево. Уже ощущался ветер, гонимый перед грозой. Отец гневно тяжело дышал, ковыряя его злыми глазами какое-то время, потом отпустил рубашку, хватанул за шею горячей ладонью и толкнул в сторону дома.       — Всё, иди давай. — Сказал он уже другим голосом, твёрдым, но тихим, усталым и старым. — Сделать и забыть.       И Андрей шёл, как на убой. Действительно на убой, конечно, но как будто бить там его будут, и гроза придёт его кровь смывать, и было бы это даже неплохо, если бы всё просто кончилось. Он вдруг задумался о смерти. Думал и раньше, но не так, просто принимал как должное, как закономерный конец, исчезновение. А как, почему, куда? Смысл в этом какой? Убирать ненужное больше? А кто это решать должен? Законы природы… Их ещё можно стерпеть, принять. Другое дело — закон человека. И ведь не докажешь отцу никак, что можно завтра. Что можно сделать дождь, когда хочешь. В конце концов, Андрей сам бы всё смыл, если бы и законы природы ему отказали. Из упрямости своей людской лишний день жизни у животного забирать. Животное — от слова жизнь. Человек — непонятно что.       Пока дошли, пришлось смириться. Одна только глухая невыразимая мука внутри давила. Андрей зашёл в сарай, взялся точить нож. Без того острый, наточенный заранее. Но чтоб наверняка, чтоб она поменьше мучилась. Взял ведро, верёвку на всякий случай. Подошёл к хлеву. Отец вывел Зорьку, сонную и покладистую, и Андрей не смог смотреть ей в жёлтые солнечные глаза. Вышли за сад.       — Как я Графа резал помнишь? — спросил отец.       Он помнил, но отрицательно мотнул головой.       — Ничё, разберёшься. Не попробуешь — не научишься. Давай, придави её, я за голову подержу.       Андрей отчаянно уставился в пока ещё яркое над ними голубое белооблачное небо. Отец снял с козы ошейник, придерживал за рога, хотя Зорька и так стояла смирно, глядя куда-то просто вперёд, спокойная, оттого, что не соображала совсем, что её ждёт. А может, её это не пугало. Андрей опустил взгляд, перебрал взмокшими пальцами рукоять ножа. Дурная голова подбросила выбор — вот и решай теперь, пока нож у тебя, — отца прирезать или козу любимую? Кто нужнее? Кому? Природе, ему, семье? А может, себя? Он сжал зубы и нож.       — Резвей давай. Не играй тут сцен, не актриска. Сделать и забыть.       Пришлось делать. Придавить, чтоб на пузо села, оседлать сверху, сдерживая ногами, шею нагнуть над ведром. Отец за голову взял крепко, за рог и за узкую мордочку. Меньше всего Андрей хотел, чтобы Зорька страдала, даже чтоб напугаться успела. А потому, неизвестно как ломая свою ледяную окаменелость в мышцах, прощупал пульс, быстро воткнул туда остриё и коротко рванул чуть в сторону и вниз, тут же придерживая края раны, чтоб не смыкались, и кровь лилась, горячая, живая, по рукам, в ведро, с таким же звуком, как её молоко когда-то в это ведро доилось. Он сам не заметил, как наклонился через рога и в лоб ей лицом упёрся. Она ни звука не издала, сначала и не дёргалась даже, только как смерть уже стала её одолевать, так Андрей всем телом судороги ощутил. Поднял голову и с лёгкой оторопью на её глаза посмотрел, но там ничего не изменилось. Так же спокойно вперёд смотрела, будто всё это было как должно. А оно так и было.       — Во, бля, бабское воспитание… — заворчал отец, продолжая ещё держать её и глядя на мокрое от слёз лицо Андрея.       — А?.. — он оторвался от своих впечатлений и вспомнил о его присутствии.       — Морду вытри, говорю, не позорься. Не должен мужик реветь. Не мать хоронишь, скотину режешь. Да не рукой, блять, руки в крови… Идиот.       Что-то всё же было такое, что называлось жизнью, что кончалось со смертью. Во всяком случае когда они её свежевали, это была никакая уже не Зорька, а просто мясная туша. И всё внимание было — аккуратно под руководством отца снять неплохую шкуру, сгодится продать. А потом — разделать, тоже наука. Помочь матери готовить. Всё это, понятно, в доме и вокруг дома — тушили в казане на буржуйке во дворе, потом перенесли в сени, когда ливень упал. Где-то в доме истерила больная своей беременностью Ленка. И дальше каждый раз истерила, когда Андрей к ней подходил. Слышала, что отец матери рассказал, как Андрей ловко, хорошо козу зарезал, ровно с первого раза артерию открыл, а горла не задел, не захрипла даже. Никто на это внимания не обращал, истерила и блевала Ленка теперь по любому поводу и без них. Но Андрей через пару дней уже её готов был в артерию пырнуть, да и в горло, чтоб таки захрипла. Сделать и забыть. Невозможно было уже слушать:       — Убийца… Гад… Своими руками резал! Фу, зачем?! Как ты мог, блять?! Уйди, скотобойник! Мразь, уйди-и-и… Только ведро подай… Нет! Не трогай своими руками! Алёна! Алёнка!       А убирать приходилось ему. Своими руками. Иногда Ленка сама настолько уставала от затяжных истерик и своих трагедий, что тоже бралась за бутылку. Водка эти приступы как-то гасила, отключала её в полную апатию. Андрею с Алёной приходилось отмывать её, за ней, всё вокруг прибирать. Тогда Андрей выслушивал ругань Алёны по поводу того, что эта мелкая дрянь добавит новых проблем, что, если бухать, ребёнок родится хворый, может, похуже Лёшки.       — А когда он родится? — спросил как-то Андрей.       — Месяца три ещё, — ответил Алёна, допивая оставшуюся в бутылке водку. — Если доносит. Может, два. Осенний будет.       Андрей задумался и ушёл в поле. Он бы не сказал, что дни у него летели быстро, скорее медленно в скуке бездумной рутинной работы, постоянных мечтах расслабиться, остаться в одиночестве, отбросить ответственность, нырнуть в свою магию. Два-три месяца не казались чем-то очень долгим или очень скорым. Но то, что должно было произойти, ощущалось буквально катастрофой. Последней каплей в ту чашу терпения, которую он держал изо всех сил. Андрей вспомнил, что Рита говорила о какой-то чаше с кровью. Но Рита говорила и о друге. И где этот друг? Десять лет прошло, уже всё допустимое «нескоро» себя исчерпало. Он уже взрослый. Где был этот друг, когда истекало детство? И взрослому нужен друг, ясное дело, но… теперь уже не так. Не та жажда. Как будто из детства сразу в какую-то старость, и хочется только свободы и покоя. И выход, видно, только один. И он уже близко, тянуть смысла нет. Сделать и забыть.       Степь как обычно трещала живым гулом, жара пекла. Он отходил далеко, так, что и дома было не видно за рваной грядой ветрозащитной полосы из тополей и сосен, только сором в глазах мешали столбы. Электричество хорошо, конечно… Только можно и без него. Столбы его почему-то давно раздражали. Вели к людям, а значит, могли привести и людей. А больше потому, что не торчи они тут длинным рядом, и природа была бы кругом чистой, безлюдной, бесследной. За ноги цеплялся дикий горошек, густо наросший и перепутанный тонкими, довольно прочными длинными стеблями, цветущий кругом фиолетовой дымкой в переливах зелёных трав. Перед ним распрыгивались в разные стороны кузнечики. Андрей шёл и думал о смерти.       Перебирал в памяти, сколько смертей он видел. Людских немного. Бабку по отцу хоронили, когда он ещё малой был, почти ничего не запомнил, только какие-то общие факты: бабка лежала и не двигалась, потом заколотили её в гроб, опустили в яму. Вроде, бабы рыдали. Но в его семье было больше хлопот, чем горя. Отец пил — так это как обычно. Мать носилась с похоронами и поминками, которые почему-то проходили, как в селе проходили праздники — много людей за столом едят и пьют. Каких-то эмоций не было. Потом при нём умирали только животные. А это было природно. Животные друг друга едят, и человек животное, хоть и самое неоднозначное и паршивое, а всё же звено пищевой цепи. Охота, скотина, всё это воспринималось нормально. Даже от Зорьки уже отошёл. Всё должно быть вовремя. Было её время — любил. Вышло время — ничего не сделаешь. Раньше надо было думать, когда между ней и отцом с ножом стоял. Но как будто бы это уже слишком. Как будто между козой и человеком выбор очевиден… А почему?       Цепкие стебли так густо обвили ногу, да и стало лень идти дальше, и Андрей повалился в траву, жестковатую, колкую, но ещё летне-мягкую от сочности. Земля была тёплая, и сверху припекало томящее солнце. Он примял травинки, щекочущие лицо, подложил руки под голову и начал рассматривать хаос трав перед собой. Кругом сновали муравьи отрывистыми отрезками, на одном из стеблей осота какая-то выгоревшая в рыжину или просто тусклая божья коровка обедала колонией чёрной тли. Вот, и у насекомых так. Все зачем-нибудь нужны. Одни жизни распоряжаются другими жизнями. Инстинктивно. А человеку дан разум. Так почему не распорядиться, осознавая, как лучше? Какой толк от сестёр? Они даже тлю не едят. Даже за домашним огородом не ухаживают. Максимально оторваны от природы, да и от людской жизни. Только изводят друг друга, смысл такого существования?       Свой смысл Андрей знал. А смысл его семьи в его понимании кончился тем, что они создали его. Больше ничего хорошего они не делали. Беда природы в том, что она благодушная, слишком масштабная и случайная. У неё нет целей наводить справедливость, у неё только законы и жизнь, вечная гонка продолжения жизни. Андрей в себе не ощущал назначения умножать жизнь, но на том отрезке пространства-времени, который дан ему, он мог с природой хорошо жить, чтобы всему и всем вокруг него было хорошо. В этом был смысл. Он думал, что может ещё многое узнать, понять, освоить, но для этого нужно было освободиться. От этих дурных, не умеющих жить людей, мешающих полномерно жить и ему.       Андрей уже почти принял решение. Хотя принял его он как будто давно, только постоянно откладывал, не развивал эти мысли. Но теперь подумал, что из всей этой теории о природе и жизни выбивается беременная Ленка. Она как будто была к природе ближе всех, выполняла основной закон, главную цель природы. Нарушать это казалось неправильным. Но с другой стороны Ленка сама себе всё испортила. И природе. Как всегда поступали они все. Когда Ленка только приехала, уже с явным животом, она была в такой трагедии от расставания с парнем, что набросилась на водку в лучших традициях семьи. Андрей сам же ей бутылку и дал, когда она впервые попросила, потом вдвоём получили выговор от матери. Много раз ещё у Ленки бутылку забирали, и Андрей от постоянных угроз матери и Алёны, что так урод и дебил хуже Лёшки родиться может, уже настолько поверил в это, что не видел других перспектив. А ещё один Лёшка, тем более кто-то хуже, не нужен ни ему, ни природе. В природе такие не выживают. Лучше и не рождаться. В природе нет добра и зла. Только законы и своя логика.       «Сделать и забыть» — навязчиво крутился в голове голос отца. Стало страшно. Он оторвался от земли и сел, нервно теребя руками траву. Теперь не было эмоций, злости, жажды мести, отчаяния, печали. Было просто аргументированное решение. И от его серьёзности бросило в холод даже под палящим солнцем. Андрей сидел в лёгком спокойном ступоре, понимая, что надо делать. Надо делать, пока не поздно. И без того слишком много людей. Не нужен ещё один лишний. Начнутся больницы, хлопоты, внимание села опять, а там зима, мёрзлую землю рыть… Человека убить должно быть сложнее, чем зверя. А их ещё и много. Ясно, что развести, и всех отдельно. Да хватило бы духу. Да хватит. Откуда вдруг страх? А может, проще одного себя? Он мотнул головой и переключился на своё любимое воображение того, как будет здорово в тишине и покое, когда никто ничего не требует, не раздражает, не мешает… Свобода…       Кое-как поднялся и побрёл обратно. Солнце пекло в голову до темноты в глазах, но он бы дошёл домой и вслепую. Потом просто сомкнул веки, так и шёл, чтобы проверить. О столбах забыл. Или не рассчитал, влетел в бетон, жахнулся болью и уставился на него с ненавистью. Столб убить ещё сложнее, чем человека. Но как-нибудь потом и с этим разберётся. Только бы освободиться. Всю бы силу природы освоить. И весь этот мусор людской ляжет, в землю канет, и не будет никого и ничего. И один только пройдёт сюда — его друг.       Мечты мечтами, но Андрей всерьёз задумался уже на подходе к дому, что как бы там ни было, а в селе их знают. На слуху, на языках. Друзей и родственников уже не осталось, но знакомых полно, и отец, и мать там периодически мелькали. Странно будет, если исчезнут. Но решить можно и это. Знают только слухи, разбираться никто не будет. Засветится ещё раз-другой на базаре с мёдом, буркнет, что поехали в город. Отец на работе остался, забрал мать с Лёшкой в общагу, Ленка к своему дураку вернулась, Алёна тоже работу нашла, а он пока остался дом смотреть. Что-нибудь такое. А если заподозрят? Никто никого не забирал машиной, не видел на остановке… А если участковый встрянет? Если Андрею хочется свободы, покоя, чтобы всё это просто кончилось — надо себя, а не других…       — Ма, — окликнул он, возникнув позади неё, протирающей окно снаружи. — Что такое смерть?       — Господи. Не знаю. Не думай об этом, делом займись. Где ты шлялся полдня?       — Если я умру, что будет?       С раннего детства, наверное, он не задавал ей вопросов. Даже разговоров сам не начинал без самой крайней необходимости. Этот момент казался ему особенным и важным. Очень нужно было услышать ответ. Она посмотрела на него устало, с укором.       — Ты добить меня хочешь? А если я умру? А если мы все умрём?       Андрей бы ей рассказал, но смысла в этом не видел. Как и в ней. В грязном окне было больше смысла. Он не любил смотреть на своих родственников, но на неё тогда посмотрел. Счастливые люди так не выглядят. Подплывшее вниз лицо, как будто смытое тяжёлым холодным дождём, неровный цвет, блеклый загар, неясные шрамы и вмятины от побоев, от возраста, от горя. Под глазами тени, мешки, вокруг морщины от частого подслеповатого прищура. Сами глаза тёмные, пустые, глубокие, как мёртвое озеро. Глаза Андрея были от неё, цветом, формой, густыми чёрными ресницами, утяжеляющими взгляд. Но видеть их такими у себя он не хотел. Он сдерживал желание спросить, хочет ли она умереть. Но это было слишком, да и ответ был очевиден. Не дословно, а в общих чертах привычной бессмысленности, она даже не задумается. Остатки её жизни плавали на поверхности рутины, и ничего не изменится, если эта рябь утихнет.       — Хватит дурью маяться. Пойди замой ковёр, там Лене плохо опять, Алёна ей помогает. Вообще, наверно, вытащи его оттуда, выбей и выстирай. Пока уберём, ходить не холодно, а драять всё время — скоро протрётся.       Его самого уже тошнило от одной только мысли про сестёр, хотя это было ещё с детства. Не столько отвращение, сколько раздражение, обида, злоба, которые душили его изнутри, зажимали кишки и горло неподконтрольным напряжением, и хотелось его хоть как-то из себя выбросить. Пока вытаскивал из-под мебели ковёр, слушал усталые осипшие остатки рыданий Лены и монотонные безжизненные напевы Алёны каких-то бездушных песен. Даже не возникало желания посмотреть на них и запомнить. Только не этих. С ними только — сделать и забыть.       А потом мать просила Лёшку помочь ему с ковром, чтоб он не дёргал её ни руками, ни вопросами. Лёшка мешал, как всегда, и Андрей по привычке, которая уже трещала по швам, терпел его. Мать всегда говорила в утешение всем, что юродивые и слабоумные — ближе к богу. Но что это за бог, зачем он нужен и почему это хорошо — было непонятно. Где-то в детстве, вместе со смертью бабки, затерялись и церкви, и какие-то обряды, дни, церковные праздники, кресты, свечи, иконы, а главное — смысл. Иконы были и теперь в доме. Но никто их не замечал, даже когда стирал пыль.       Протянул несколько дней, промаялся, весь извёлся своей решимостью. Переобдумал много вариантов. Но никак не мог сделать. Даже когда доводили, а это было часто. И держаться стало труднее, хотелось просто сорваться, выкричать всё это, рассказать, что задумал… Чтобы что? Этим их уклад не переломить. Себе же хуже сделает, ещё выгнать додумаются… Андрей не страдал трусостью, но теперь страх колотил такой, что не спалось ночами. И даже чего боялся не знал. Всё ждал знака и всё больше волновался, что так его и не будет. А ждать родов Ленки не хотел. Надо было делать. Сделать и забыть. Уже в открытую у природы начал знак выпрашивать, но она затихла под сплошным солнцем на долгие засушливо жаркие дни. И ветра не было, Степан не показывался, и тучи ни в какую не откликались, да Андрей особо и не звал. Он только просил. Он не хотел тогда колдовать, он хотел знак. Своей воли и ответственности на такой поступок не хватало, хоть сомнений и не было.       Он уловил намёк на знак, когда услышал ворчание отца, что водка опять кончилась, а никто не уследил. Это был верный признак очередного приступа. Конечно, не гарантия, иногда успевали достать водку, иногда отец просто замыкался и страдал в одиночку, не выходя из комнаты. Но чаще срывался и начинал сходить с ума, лютовал несколько дней в бреду и гневе, потом силы иссякали, ложился в лихорадке, во время которой все боялись, что он больше не встанет. Раньше этого опасался даже Андрей. Когда ещё не всё знал, не всё мог делать сам. Да и теперь — отец мог собраться и как-нибудь придумать, как достать денег в случае чего. Вот, перекрыл долг Алёны. Но со временем Андрею стало всё равно. Сильнее пугала перспектива терпеть всё это ещё много лет. Смерть представлялась решением всех проблем. Для начала убрать свои главные проблемы. А там по мере поступления. Станет совсем невмоготу — уберёт и себя.       Эти несколько дней, когда отцу становилось всё хуже, были самыми тяжёлыми. В тревоге и страхе сёстры объединялись, как будто добрели, делались тише, незаметнее. Андрей наблюдал за ними, пытался найти повод не убивать. Но был достаточно злопамятным. Отворачивался и снова пытался решиться. Продумать действия. Настроить себя на нужную реакцию. И настройка сработала. Он осознанно схватил со стола нож, ещё и хватило ума не применять его в доме. Отец бросался как медведь, орал неразборчивый мат, Андрей отбивался и толкал его к выходу. Мать кричала, пыталась выхватить у него нож, вот это было проблемой. Лишить отца сознания ударом у Андрея не хватило то ли умения, то ли силы. Он только расшиб ему нос, мать дико заорала и крепко схватила сына за руки сзади. Разъярённый отец бросился на них, Андрей в последний момент сумел вырвать из хватки матери руку с ножом и с размаху сразу попал в горло. Всё было слишком быстро, чтобы что-то чувствовать, но думать он успевал. Рванул нож так, чтобы сильнее порвать шею, и тут же вырвал, чтоб не перекрыл выход крови.       Не мгновение всё застыло, потом мать начала бить его сзади, а потом бросилась к отцу. Андрей стоял и смотрел, как он хрипит, клокочет и захлёбывается, оседая на колени, в ужасе, в момент потерявший всю ярость, направленную вовне, и ушедший в себя и своё последнее состояние, пытаясь зажать разрез и удержать кровь. Тянуть время было некуда. Начал — заканчивай. Сделать и забыть. Преодолев охвативший ступор, Андрей наклонился к матери, которая сидела перед отцом, с криками пыталась помочь ему закрыть рану, крепко схватил её за челюсть, поднял голову и так же вставил в горло нож с размаху, дёрнул в сторону, вытащил из плоти и отпустил, отступая назад. Нож был кухонный, неудобный, тонкий, гнущийся, туповатый для такого дела, требующий слишком большого усилия. Но Андрей это понимал и бил со всей дури, чтоб наверняка.       Снова одолела какая-то окаменелость, пока он смотрел на кровавые конвульсии родителей. Но движение сбоку встревожило внимание, и он увидел бросившуюся бежать Алёну. Ещё одно преодоление, и он сорвался за ней. Она что-то кричала ему, но Андрей специально пропускал мимо. Не хотел ничего запоминать, воспринимать, хотел только сделать и забыть. Догнал в поле, схватил за волосы и несколько раз врезал ножом в горло, пока не успела выкрутиться. Бросил, но она снова рванулась бежать, как курица с отрубленной головой. Пришлось перехватить. Он хотел дотащить её до дома, чтобы там приглядеть за всеми в одном месте, чтобы точно никто не выжил. Но она слишком яро отбивалась, а ждать было не по себе. Могли убежать в другие стороны Ленка и Лёшка. Ленку он видел мимолётом, когда побежал за Алёной, она блевала возле дома. Лёшка во время скандалов обычно прятался, но что сделает, если увидит всё это, неизвестно.       Андрей, прижав сестру к земле, попытался перерезать ей связки на ногах, чёрт знает почему именно это первым пришло в голову, но нож не справился. Алёна продолжала извиваться, хрипя с присвистом через рваное горло. Андрей психанул и ещё несколько раз ударил её в шею, потом в глаза, рассчитывая достать до мозга. И скоро она совсем ослабла, хотя ещё дёргалась. Лёгкий тёплый ветер прошёлся по мокрой одежде холодком. Душный запах крови начал бесить, а руки и ноги — дрожать. Он чувствовал, что даже его нервы могут сдать. Быстро вернулся во двор. Родители уже не двигались. Ленка нашлась по громким рыданиям. Пыталась уползти, но было слишком плохо и тяжело. Тут он не выдержал, бросил непутёвый кухонный нож, быстро заглянул в сарай, взял охотничий. С Ленкой вышло быстро. Шок, слабость, бессильная истерика, острый нож и наверняка вскрытая артерия. Её он прирезал со знанием и ощущением, как козу, так же придержал, чтобы истекла за пару минут. Пока ждал, оглядывался и прислушивался в поисках Лёшки. Было тихо. Тишина и солнце, жаркая мирная степь успокаивали. Подумал ещё, что будет с ребёнком внутри неё, когда она умрёт. Но этот хотя бы сам не убежит. Плевать, что. Ни из матери, ни из-под земли сам не выберется.       Отпустив затихшую сестру, Андрей поднялся, осматриваясь внимательнее. Лёшка с дуру бегал очень быстро. Но в эту сторону было не видать, в сторону Алёны заметил бы по пути оттуда, до лесополос добежать бы не успел. Он вошёл в дом, намереваясь искать малого по всем нычкам, но брат сидел в сенях, растерянный и напуганный. Андрей уже не ощущал ничего, кроме усталости, раздражения и судорожной дрожи. Подошёл, собираясь, как и всех, обойти и прирезать сзади, да вовремя сумел сообразить, вспомнить, что не надо заливать кровью дом. Хотел позвать Лёху выйти, но почему-то не мог ничего сказать. Тогда взял за руку, потащил, но тут и этот начал орать и вырываться. Андрей повалил его на пол, прижал всем весом, обхватил ладонью крикливое горло, нащупывая, как бы так взять, чтобы перекрыть воздух. И держал, держал, долго держал, подавляя отчаянные рывки, выверты, судороги, пока Лёшка не потерял сознание. А потом ещё немного. А потом вынес его наружу, положил рядом с родителями, на всякий случай тоже взрезал артерию. Чтоб наверняка.       Сделал. Хотелось перейти сразу к «забыть», но до этого было ещё очень много изнурительного «убрать». Хотя бы страха больше не было. Как и воли. Постоял ещё немного, глядя в никуда. Надо было, наверное, идти за Алёной. Почему-то до сих пор было тревожно, что могла ещё подняться. Но ведь был уверен, что нет. А с другой стороны — спешил. Ему бы просто упасть и забыться, снова вернуться в нормальное состояние, прервать эту заступоренную прострацию, накопить новые силы. Но бросать всё вот так казалось ещё более безумным, чем всё, что он уже сделал. Побрёл в поле, по примятой их беготнёй траве нашёл сестру. Ею уже заинтересовались муравьи и другие насекомые. Андрей перевёл дух, сбросил кровавую футболку, которая подсохла и стала местами жёсткой. Штаны тоже были в крови, да и руки. Но отмываться не было сил. Отошёл немного и лёг в траву переждать приступ слабости.       Солнце нагревало тело и гасило дрожь, которая даже в жаре давала обманчивое чувство холода. Мысли и картинки Андрей гнал из головы, внимательно вглядывался в траву, пытался думать только о ней. Успокоился довольно скоро. Теперь встать было тяжело из-за солнечной истомы, не из-за нервного ступора. И всё-таки он встал, вернулся к Алёне, поднял и отнёс к остальным, затем Лену. Вымылся от крови и замочил одежду, надел чистую, взял лопату и пошёл искать место под ямы. Ходить далеко в степь не видел смысла, но и класть очень близко не было желания, хотя было по большей части всё равно. Начал копать сразу за садом. Поначалу думал просто выкопать глубокую яму, сложить всех и закопать. Но в процессе этого скучного дела отвлёкся на очередные размышления о смерти и природе, подумал, что было бы хорошо последнее благо из них извлечь. Положить отдельно, как удобрения для новых деревьев. На сухой песчаной степной земле они принимались не очень хорошо, особенно водолюбивые.       Но всё же на второй яме Андрей уже ощутимо сильно устал. Третью кончил с закатом. И так в первую яму легли родители, позже над ними он посадил вишню, принёс саженец из села. Во вторую — сёстры, им досталась яблоня. Вообще-то он хотел грушу, яблони в саду уже были, но откуда-то помнилась фраза «яблоко раздора», и это было точно про них, так что он просто пересадил к ним выросший росток из-под одной из садовых яблонь. В третью положил брата и посадил над ним грецкий орех из рощи. Скорлупа ореха была такая же непробиваемая, как тугоумость Лёшки, и впечатления у Андрея были похожие. Когда он много лет назад впервые нашёл в той роще ореховое дерево и орехи под ним, долго мучился, пытаясь расколоть первый, и нужно было именно ему оказаться внутри пустым. Остальные орехи были нормальные.