Дурное место

      Дождь то прекращался, то снова моросил, то пускался лить стеной. Меня сильно раздражал этот звук. Как будто от него становилось холоднее и больнее, трясло, я опять чувствовал на себе эти мерзкие ледяные капли, хотя уже второй день лежал под одеялом. Противно ныло всё тело. Нельзя передать уровень моей обиды и злости на Андрея. Я и сам не мог это выразить. Просто лежал и молчал первые сутки, не потому, что хотел наказать его таким образом, а потому что не знал, что и как сказать, чтобы он понял. Может быть, он и сам понимал. Он обо мне заботился, даже, я бы сказал, подлизывался, хоть и молчал так же. Топил печь, менял грелку, приносил чай, миски с горячей водой, чтобы парить ноги, что-то вроде пасты Амосова сотворил — разные сушёные ягоды, фрукты и орехи в меду, чтобы я не заболел. Мне назло ему хотелось заболеть. Слечь в лихорадке и чуть ли не умереть, чтобы он понял серьёзность, поволновался. Он же даже не извинился, был уверен, что всё сделал правильно.       Но вышло не по-моему. Уже на третий день мне стало легче, ясно было, что я не заболел и ничего не простудил, мышцы ещё ныли, но в основном при движении, теперь не так сильно. Силы возвращались, во всяком случае в это утро я подхватился очень активно и бросился к окну, выглядывая там свои ночные кошмары. Вчера тоже кошмары были, но вскакивать не было невмоготу. К утру дом заметно остыл, от мокрого с той стороны окна веяло холодом, и никаких наполовину людей, наполовину деревьев я там не увидел, так что выдохнул сонный испуг и вернулся под одеяло. Намеренно как бы случайно ткнул Андрея локтем в бок и отвернулся от него в другую сторону. Можно было бы ещё поспать, из-за пасмурной погоды время непонятно, если Андрей ещё в постели, скорее всего рано. Но когда прикрывал глаза, опять видел эти странные жуткие образы, опасался, что сон продолжится, и снова глядел на окна.       Веки слипались, постельное тепло разморило, затянуло в сон. Мерзее всего в нём было то, что я как будто так и стоял, прикованный к тому дереву, и ничего не мог поделать. А они пытались выкопаться из земли. Вросшие в неё люди. Почему-то девушки. Худые, с длинными грязными волосами, все в земле, кожа походила на тонкую, как пергамент, облезающую кору, зеленоватую, а под ней — красные то ли мышцы, то ли просто раны… Я видел такие деревья, когда ездил на море, и меня всегда забавляло их народное название — «бесстыдницы», научно они назывались как-то по-другому. Но во сне мне забавно не было. Ноги и руки девушек ветвились корнями, которые они пытались вырвать из земли, и волосы тоже уходили в землю, не пускали повернуться, потому я не видел их лиц. Они звали на помощь, но не меня, который был рядом, хоть и беспомощен. Они звали Андрея. Тогда оглядываться начал я, и уже мне казалось, что это я зову Андрея, а не они. А когда обернулся — на их месте были только разрытые ямы, зато я ощутил на себе прикосновения холодных лохматых корней, сыплющих землёй, не успел даже взгляд опустить, проснулся от испуга.       Дёрнулся резко, в первую секунду попытался сбросить с себя эти корни, но на мне была только живая тёплая рука Андрея, которая тут же погладила меня по скачущей от бешеного дыхания груди. За окном шумно лило. Я опять расслабился и тяжело вздохнул, пытаясь успокоиться. Выходило не очень, потому что полезли дурные мысли. Про дурное место. И девушек, и ямы в саду. Дед ничего не говорил о том, что в дурном месте пропадали люди. Но это, может, было давно. Так и Андрей намного старше меня. А может, и ненамного. Чёрт его разберёт, у него почти нет мимики, нет показательных морщин, он худой, кожа просто гладко натянута на мышцы и кости. По манере поведения тоже ничего про возраст не скажешь. В общем, я не аналитик и не Шерлок Холмс.       — Сколько тебе лет? — снова спросил я, хотя помнил его ответ.       — Не помню, — повторил он.       — Подумай. Примерно хоть.       — Тридцать с чем-то, может. Может, сорок.       — Покажи документы.       — Потом.       — Ты ещё кого-то сюда приводил? — задал я самый пугающий вопрос.       — Нет. Тебя ждал. Знал, что придёт друг.       — И сам никто не приходил?       — Мимо ходили иногда. Вдоль реки. Домой не приводил.       — Откуда ты знаешь, что именно я этот друг? Может, это был кто-то из них. Я тоже вдоль реки шёл.       — Если бы так, тут бы лежал не ты. И ты Андреев. Всё же ясно.       — Да ну, просто совпадение… А ты, значит, веришь в судьбу?       Я перевернулся к нему лицом, встретил его омутный взгляд. С ним хорошо, когда он спокоен. И мне это не нравится. Он поступил неадекватно, может быть, не безумно, просто по своей одичалой логике и языческой вере, но однозначно ненормально. Продержать человека сутки в холоде, шутка ли? Я чуть не рехнулся в ту ночь. Боль была ужасная. А если бы схватила какая-нибудь пневмония или что-то ещё? И теперь я пытаюсь просто забыть это и оправдать его. А может, это правильно. Другого выхода нет. Я смогу сбежать, только если он поверит, что всё сработало. Или меня наконец найдут.       — Не всегда, — ответил Андрей после раздумий, когда я почти забыл за своими мыслями тему. — Знаю, что много зависит от наших действий. Но не всё. А это… Не знаю. Поверил в детстве. Как будто знал, что и как должно быть, вот и ждал. И сбылось.       — А если бы не сбылось?       Он сжал челюсти, опустил взгляд, и глаза потемнели.       — Смирился.       Мне снова стало его жаль, я приластился к нему, прижался, обнимая, мягко зацеловал лицо. Какое-то время он просто расслабленно лежал, принимая мой приступ нежности, прикрыв глаза и улыбаясь. Потом перехватил губами мои поцелуи, повалил на спину. Мы игрались, как щенки, кусая и облизывая друг друга, хватаясь и отбиваясь лапами, пока не устали. Вернее, я устал, ещё не совсем оклемался. Андрей бы и дальше, но я его остановил. Он замер надо мной, лёжа сверху, постепенно ослабляя крепкие замки наших переплетённых пальцами рук. По сути он меня обездвижил, ещё и в глаза смотрел тяжело и тёмно, но я чувствовал себя в этот момент очень хорошо, спокойно, безопасно. Может, потому что в постели, а может, действительно на меня влияли его настроения. Когда он злился, расстраивался, напрягался — я считывал и перенимал раньше, чем понимал головой. Вот только в обратную сторону это вряд ли работало, в смысле он меня так не ощущал, через себя. Но это не беда, есть же слова. Я перевёл дух и собрался с мыслями, чтобы навести ясность.       — Ты понимаешь, что плохо поступил? Я имею в виду этот твой ритуал. Это было прям слишком. Мне было очень плохо.       — Так было надо, — категорично ответил он, отпустил меня и сел рядом.       — Надо было меня калечить и мучить?       — Я не хотел так. И я бы тебя выходил. Ты же здоров.       — Вообще мне до сих пор не очень. Слабость такая, ноет всё.       — На солнце прогреешься — пройдёт.       — Какое солнце? Обложило, вон, всё, льёт уже который день, ночью вообще мороз. Ну, разве что ты наколдуешь.       — Само завтра выйдет на бабье лето.       — Ты это по каким признакам определил?       — Не знаю. Чувство такое. Может, небо светлее. Тучи реже, дождь разный. То есть, то нет. Ветер налетает, значит, снесёт тучи. Тёплый ветер.       — А если ошибся?       — Значит, ошибся.       Сомнений он имел явно меньше, чем я, судя по тому, что не стал растапливать печь в тот день. Мне уже надоело валяться в кровати, встал к завтраку, хотя мышцы ещё тянуло от движений. Андрей грел на буржуйке сготовленную раньше овощную запеканку, а я начал вспоминать очередные истории из жизни, хотел ему рассказать об одном мультике, но спохватился. Мне подумалось, что это даст не тот настрой. Даже если он не подумает, что меня всё-таки тянет обратно, лучше ему пока вообще о городе не напоминать. Пусть считает, что я втянулся в здешнюю жизнь, что ритуал сработал, что никакого города вообще нет, и я никуда не собираюсь. Весь день мы играли в морской бой на листках моего блокнота, сидя спиной к спине и передавая друг другу карандаш. Потом читали по ролям стихотворные сказки Пушкина. Вернее, читал я, Андрей отвечал мне наизусть. У него была книжная полка, заставленная книгами в ряд и сверху пирамидой, но на всю жизнь этих книг однозначно мало.       Вечером он собирал какой-то новый чай из сушёных трав, хотя старый был отличный, но немного надоел. За более активный, чем предыдущие, день я конкретно устал, после горячего чая в тёплой постели разморило, а Андрей ещё сидел около меня, щекотно водил по моему лбу веточкой зверобоя и напевал колыбельный заговор от кошмаров. Но меня и это жутью взяло. Потом, когда я проснулся на следующее утро. Потому что кошмаров действительно не было, я очень хорошо спал, не просыпаясь и не тревожась по привычке последних дней. А разбудило меня яркое тёплое солнце. Я был готов уже поверить во всё на свете. Как он это делал? Но осадил себя, запретил терять здравомыслие. Человек всю жизнь живёт в одном месте, знает климат наизусть, действительно чувствует его, ну и в чае были сонные травы. Никакой мистики.       Андрея рядом не было. Его сторона постели была холодная, подушка не примята, будто и не ложился. А я и не помню, как он ложился, раньше уснул. Меня снова затревожило. Может, ушёл по делам? Вдруг смогу улизнуть? Но в голове ещё так сонно, и тело тяжёлое, еле-еле вытащил себя из постели, заставил одеться, выполз во двор. А тут радость такая после сумрачного холода: в пожелтевшем саду воробьи щебечут, лужи отражают лазурное небо, пахнет остро сырой землёй, горьковато-сладкой осенью. Под ботинками скользко и мокро, воздух ещё холодный, ветер пробирает сквозь свитер, пока иду к туалету. Хорошо-то оно хорошо, а вот пока Андрея не видно, не слышно… А вещи-то разобраны. И с нагрузкой медленнее пойду. Чёрт с ними, быстро одеться, ухватить ружьё, и сматываться. Самое смешное, что теперь не хочется. Но это глупости. Всё равно вернусь потом, и разберёмся, как и хотел.       Я не успел даже натянуть куртку, когда услышал скрип двери. Вышел в сени и встретил Андрея, что уже почти привычно — без одежды, зато в грязи, в земле, каких-то соринках, листьях, как будто в лесу где-то в берлоге валялся. Тут мне пришло в голову — вдруг он ещё и оборотень? Я нервно усмехнулся, пытаясь придумать шутку и подавляя раздражение от незадавшегося побега.       — С добрым утром. А где добыча?       — Будет потом. Завтра сходим.       — Это что ж там такое? — удивился я. — И почему ты голяком?       — Грибы, — ответил он, оглядывая себя. — Колдовал.       — Что ж ты грязный весь…       — Это не грязь. Земля, листья. — Подумал и добавил: — Грязи тут нет.       — А в туалете? — в шутку уточнил я.       — Ну разве что. То-то и оно. От людей вся грязь.       — Так звери тоже…       — А я не только про грязь… — он запнулся, пытаясь подобрать слово, и потёр пальцами, будто показывая что-то между ними. — Которую потрогать можно.       — Вещественную?       — Да.       — А ещё какая есть? — я понимал, конечно, о чём он говорит, но мне было интересно поговорить.       — Которую думаешь и говоришь.       — А ты что ж, святой тут?       — Я не человек по-твоему?       Я пожал плечами, Андрей прищурился.       — Ты меня за кого принимаешь? — как-то будто насмешливо спросил он, а я пытался понять, кто из нас шутит и где.       — За медведя, конечно. Они, правда, тоже гадят не только вещественно. Вот, съест какого-нибудь зайца, так для семьи этого зайца он сразу самый главный гад. И думает очень грязно — только бы пожрать ещё зайцев да поспать в удовольствие. Никакой чистоты духовной. Не то что там люди какие-то, монахи и вегетарианцы или эти самые… Грин пис…       — Ну ты не равняй, — оборвал меня он. — Зверя с человеком-то зачем? Им природой назначено. А нам горе от ума.       — Так ум тоже от природы у нас. По сути вообще всё от природы.       — Ты уверен? — просто спросил Андрей, и я засомневался.       Пока молчал и думал, он взял тряпку и вышел. Я шагнул следом и остановился на пороге, глядя, как он идёт к колодцу.       — И что ж мыться, если земля не грязная?       — Земле в земле место, а не в доме. Ей там тюрьма бесплодная, а нам и правда как грязь будет. А ты говоришь — люди от природы.       Я вздохнул и подошёл к нему, чтобы слить из ведра. Вода, конечно, ледяная, я бы уже зубами стучал. Сложно представить, как работает закалка, чтобы вообще не было реакции на такой холод, тем более на контрасте нагретой солнцем кожи. Потом я его растёр этой тряпкой, которая была вместо полотенца, мы погрелись на солнце и занялись обычными делами — завтрак, проверка хозяйства, просушка ульев, уборка огорода, сбор нападавших яблок и орехов. Тут я что-то притормозил и начал внимательно вглядываться в сад между деревьев. Мне вспомнились те жуткие сны о девушках из земли. Иногда они бродили вокруг дома, почти всегда звали на помощь или Андрея. А бывало, что как будто таких силуэтов и теней было много, разных, или много голосов, а я сидел в доме в кромешной темноте, хотя по ощущениям была не ночь, слушал, как они зовут, ругаются злобно, плачут…       Мотнул головой, отгоняя жуть. Причин для неё не было. Сад как сад. Только вот могила брата точно где-то здесь. Но мне почему-то уточнять и шарахаться потом этого места не хочется. И так с опаской подходил к ореху, помня, что Андрей в его сторону тогда махнул, но там точно неясно было, может, он просто на сад показывал… Я потёр о свитер жёлто-розовое яблоко, понюхал его тонкий освежающе сладкий запах, глядя на невысокую приземистую и разлапистую яблоню, разветвившуюся на два отдельных ствола почти у самой земли. Они оба были подпёрты балками, чтобы не клонились совсем низко, но яблоки почему-то росли в большинстве на одном. После холодов листья пожелтели в яркий весёлый цвет, и на солнце как будто сияли. Между ними мотались говорливые воробьи, во всём саду стоял щебет. Особый, осенний, тоже активный и бойкий, но не такой, как весной. Мне стало интересно, как тут всё после зимы оживает, как сходит снег, как зацветает сад. Я обернулся к Андрею, он поставил ведро с яблоками и выпрямился, посмотрел на меня, потом куда-то вверх, глаза вобрали холодную лазурь и взглядом передали мне.       — Летал когда-нибудь на самолёте? — спросил он.       — Летал, — гордо ответил я. — На море.       — И как?       — Красиво… — протянул я. — Странно так, когда облака внизу, как ватное одеяло без пододеяльника. А под одеялом, когда оно кончилось, — города, поля, земля лежит, так далеко, и вся на кусочки поделена. А потом море — большущее, синее.       Он опять посмотрел вверх, я тоже задрал голову и увидел очень маленький далёкий самолёт, оставляющий белый след. Я уже собирался начать агитацию ещё и с этой стороны, позвать его в цивилизацию хотя бы на самолёте полетать, раз уж ему интересно. Но меня, похоже, одолела лёгкая паранойя. Я заподозрил, что это проверка.       — Но я речку больше люблю, чем море, — заявил я убедительно. — Какая-то она более понятная, что ли. Море иногда пугает: и волны сильные, и дна не достать, если далеко отплывёшь. Глаза печёт от соли, запах специфический, медузы жалятся. В общем, не тот компот. Старая добрая чистая река всегда лучше, всегда рядом, и рыбалка есть, и раки, и вода пригодная, и вообще… А тут на зиму замерзает?       — Редко. Ненадолго. В самый лютый мороз. Давно не было, чтобы вся в лёд.       — Ну да, в последние годы зимы тёплые. И снега почти нет. Вот за это я города не люблю, зимой они просто грязные и холодные. Тут должно быть морознее, снежнее. Красиво, наверно, зимой.       — Увидишь.       — Хорошо, что мы теперь вдвоём, нескучно будет.       Андрей смотрел на меня без выражения на лице, но я и тут заподозрил, уловил какой-то скепсис или насмешку. Как будто он знал, что я это всё нарочно, неискренне. Он говорил как-то, что знает, когда я вру. Но я толком и не врал нигде. Что я люблю больше — речку или море, я на самом деле не знаю. Можно и так рассуждать, как я сказал. Но вообще трудно сравнить, потому что атмосфера разная, другие ощущения и дела. А то, что мы вдвоём, действительно хорошо. И скучно нам не будет, по крайней мере в ближайшие дни. Потому что потом я или сбегу, или меня найдут. А потом я его очень сильно наругаю. Свяжу и увезу в город. Ладно, не увезу, конечно, не хочет — не надо, сам буду приезжать. Или не стоит…       Такой хороший день, что я забываю, что по сути нахожусь в плену. И пока об этом лучше не думать, не хочу опять тревожиться. Меня в любой день, в любой час могут найти. Может, это наше последнее время вместе. Я хочу запомнить его классным, адекватным, таким, каким я его люблю. А ведь я люблю… Ведь мне же правда уезжать не хочется… Ну, хочется всё как-нибудь решить и устроить, самый удачный компромисс найти, чтоб и вашим, и нашим. В конце концов, разве больше — не лучше? И город, и природа, и квартира, и дом, моя работа больше там, его больше здесь. Или всё-таки провести интернет и свет и тут работать… Да нет, лучше нормально там заработать на машину, быстрее будет. Как тут без машины? Если вдруг что с кем из нас, а отсюда чёрт знает, сколько до людей. И то просто до людей, до села, в которое скорая не всегда вовремя доезжает из райцентра. И зачем я это снова кручу в голове, если Андрей меня даже слушать не хочет? Интересно, что он сделает после моего ухода и возвращения. Обидится или задумается? Примет или пошлёт?       Мы поднялись на чердак с двумя вёдрами яблок, сидели там, протирали их после влажной земли и травы, рассыпали по полу досушиваться. Там стоял крепкий пьяный яблочный дух, немного бражный от залежалых, сидровый. Мне, конечно, просто сидеть скучно было, а валять дурака я хорошо умел. Придумал пытаться так съесть вместе одно яблоко, чтобы не трогать руками и не ронять. Когда один кусает, другой держит зубами. Но это было очень сложно, а яблоки всё попадались кислые, и я попросил Андрея принести мёд. Пока он ходил, я сидел, свесив ноги и глядя с небольшой, но всё-таки высоты, на округу. Сверху всегда всё интересно. Вокруг простор, дышится свежо, полно, а солнце всё греет. С детства не было так хорошо, так легко и задорно, не смотря ни на что. Мама вечно меня укоряла за легкомыслие. А я думаю, что иногда это дар. Когда вовремя.       А потом мы ели яблоки с мёдом, перемазывали друг друга, целовали, облизывали, прилипали, дурачились. Даже не знаю, что может быть в прямом и поэтическом смысле слаще поцелуев намазанными мёдом губами. Это ощущение густой склеивающей липкости, замедляющей движения, остро приторный вкус на языках среди яблочной кислоты. И потом так трудно отлипнуть друг от друга, и не хочется, но мы делали это так долго, что устали, да и мёд растворился, слизался, только губы горели и были сладкие ещё долго. И ещё долго нам пришлось отмываться, и там я тоже баловался, потому что было очень холодно, хотя вода немного подогрелась на солнце, мы её специально в вёдрах выставили. Толкаться, шутливо драться и бегать было веселее, чем просто стоять на ветру. Он был незаметен в одежде на солнце, совсем лёгонький, но раздетых и мокрых ощутимо студил до дрожи.       Мне очень хотелось обратно согреться, так что мы и одеваться не стали, сразу забрались в постель. Любились до вечера сначала под одеялом, пока не стало жарко, потом под ярым алым закатом, льющимся в окна. Я тогда, наверно, полюбил его ещё сильнее, потому что просто не ожидал, что он согласится местами поменяться. Он сказал, что ему интересно, что я чувствую, и меня это почему-то тронуло, как будто дело было именно во мне, а не в его интересе. Чёрт знает, может, так и было, в конце концов он проявлял ко мне достаточно внимания и любви. Но была в нём и отстранённость, он всю жизнь прожил внутри себя, и месяц жизни со мной не мог его так просто вывернуть наизнанку. Реакции у него как всегда были очень спокойные, и мимика почти никакая, но выдавали глаза, перебивки дыхания, пульсация в теле, которую я ощущал, замирая внутри него и кусая от удовольствия всё ещё сладкие губы.       Мы так устали и разомлели, что не встали даже поужинать и уснули слишком рано. Последними моими мыслями перед сном были какие-то одуревшие от счастья и горя рассуждения о судьбе, вроде — бросить всё и остаться, и будь, что будет… И ни я уже, ни он не имеет значения, а только то, что мы не можем друг без друга. А потом я снова вскочил посреди ночи от кошмара, задыхаясь от ужаса, усиленного кромешной темнотой. Она была и во сне, и только голоса, голоса, а я ничего не мог увидеть, было холодно, в ноги кололась степь, не выходило открыть глаза, определить направление. Голоса звали Андрея, Андрей звал меня. И когда я наконец вырвался от них в реальность, было так же темно, будто и не просыпался, и остался этот ужас, и мучительно хотелось включить свет, но под рукой не было даже спичек или моего походного фонарика.       — Витя, — снова услышал я голос Андрея ко мне и содрогнулся, но он был мягкий и тихий, не как во сне. — Что ты видел?       — Да в том и дело, что ничего. Темно было, как и сейчас.       — Страшно?       — Ага…       — Я тебе сонный чай сделаю.       — Да не надо, замёрзнешь, — я остановил наощупь его движение и уложил обратно, ложась вместе с ним. — Лучше ты мне сказку расскажи. Я в детстве любил засыпать под сказки.       Андрей обнял меня, подумал несколько секунд, и заговорил:       — Там за речкой тихоструйной есть высокая гора, в ней глубокая нора; в той норе, во тьме печальной, гроб качается хрустальный на цепях между столбов. Не видать ничьих следов вкруг того пустого места; в том гробу твоя невеста…       — Господи, можно не про гробы? — возмутился я, хотя вспомнил, что он просто продолжает с того места, на котором мы остановили свои театральные чтения.       — Так он же её сейчас достанет.       — Бедная, только отдохнуть прилегла, и в гробу достают…       — Так что, доставать? Или другое?       — Доставай уж.       Он дочитал стих до конца, а с меня и страх сошёл, и сон. Я просто вслушался и задумался.       — Странно, я вроде бы точно помнил, что он её поцеловал, и только тогда она ожила. А тут просто гроб разбил.       — Не целовал. Ты просто этот…       — Кто?       — Выдумщик.       — Кто бы говорил.       Я пустился в болтовню о взаимосвязях сюжетов сказок разных стран, и пока вспоминал, целовал ли принц Белоснежку, незаметно уснул. И опять эти проклятые кошмары, которые я попытался выбросить из головы как только проснулся утром. Но какая-то тревога осталась. Скорей всего от того, что я не мог прекратить думать, почему меня до сих пор не нашли. А вдруг это место дурное, потому что здесь что-то вроде Бермудского треугольника? Слепая зона какая-то, не знаю, чем это можно объяснить… Прошло не так много дней, конечно, может, полиция тормозит, или дед сначала ищет по друзьям, у меня их много… Если он вообще помнит обо мне. Ну ладно несколько лет, но не мог же он за несколько недель забыть, что я приезжал. Я ему лекарства привёз, кофе, чай хороший. Эх, сейчас бы кофейку… Но он мог забыть, куда я шёл. А сколько вообще прошло времени? Я уточнил у Андрея, сколько я валялся после ритуала, вроде бы всё верно помню, но до того, с момента, как мне надо было уходить, сколько дней прошло? Запутался. Андрей за днями недели вообще не следил, а тут и я без чётких отметок потерялся. Как легко выпасть из цивилизации… Тем более мне, который весь этот сельский быт знает и любит с детства. Некоторые неудобства меня не смущали, так было только интереснее. Вдруг это правда судьба? Ему нагадали, у меня фамилия… Как оно так…       Неопределённое состояние преследовало меня всё утро. Мы собирались в лес за грибами, я ещё решил прихватить ружьё — вдруг кого заохотим. Дурные мысли лезли в голову — я могу угрожать ему оружием и так попробовать сбежать, может, даже стрельнуть на запуг… Но это дробь, она разлетается, нельзя даже близко в направление человека стрелять. Да и это уже совсем. Мы оба с ним прекрасно знаем, что я не смогу его ранить. А если просто улучить момент… Но это было невозможно. Он за мной следил. Как и раньше, не смотрел в упор, не связывал, но не выпускал из поля зрения и не отходил дальше пары метров. Это меня начало подбешивать. Значит, я зря эти пытки ритуальные терпел? Он всё равно не верит мне, то есть, даже не мне, а своей магии. Не выдержал и озвучил это я, когда мы уже ходили в роще, кланяясь земле в поисках грибов. Я предложил ему разделиться и пойти параллельно метрах в пяти-десяти, перекликаясь, так бы больше взяли площадь и быстрей набрали, чем вдвоём рядом толкаться. Он отказался, и меня понесло в упрёки о недоверии и неверии.       — Я верю, — сказал он. — Но не знаю. Я верю в силу природы, в ритуал. Но я не знаю точно, сработал он или нет. Как и сколько она будет тебя держать. Она своевольная. В ней законов больше, чем можно понять. Я ей не хозяин. Просто попросил и верю. Ритуал это намёк, просьба. Языком её законов показал, что мне нужно. Энергиями. Она понимает и делает обычно.       — Вот скажи мне — ты нормальный человек? Ты понимаешь вообще, как мне обидно, что ты замучил меня впустую? Ходишь теперь, следишь. Мне что, вечно быть под стражей? Знаешь, не самое приятное чувство, хоть мне и нравится быть рядом с тобой. Но любовь держится на доверии. А ещё каждому человеку нужна личная свобода.       Андрей прищурился, я ощутил его раздражение. То самое тёмное хаотичное чувство, которое замечал в моменты обострений. Мне это не понравилось, захотелось тут же всё это свернуть, пока не наделал глупостей, но он ответил.       — Ты свободен вместе со мной. Что может быть свободнее природы и жизни здесь? Всё наоборот. Я тебе не даю вернуться в клетку.       — Умный, да? Наизнанку вертим, манипулируем? А услышать меня ты не хочешь. Сколько раз я говорил, что решу дела и вернусь? Нужно же хотя бы важные вещи из клетки забрать.       — Твои важные вещи и есть клетка.       — Вот не надо, — скривился я. — Тебе бы блог в интернете вести. Собрал бы поклонников своей идеологии такими заявлениями.       — Мне никто не нужен.       — Что ты тогда в меня вцепился всем когтями, клыками, как зверь?       — Другие не нужны. Ты нужен.       — Это ненормально. Ты же всё портишь. Ты мне сам мешаешь тебя любить. Так же хорошо началось, да даже после твоих этих маниакальных игр в связывание, в ритуалы… Мне же всё равно хорошо с тобой, я же люблю тебя. А ты мне что? Жизнь ломать? Ну какая любовь в плену?       — Я знаю этот проклятый город. Туда все хотят, все считают, что жить надо там, что там хорошо, а здесь… Не знаю, что им плохо здесь. Но что-то не так. Я знаю. С городом что-то не так. Он привяжет и затянет. Документы какие-то, не знаю… Ты оказался здесь и ты понял. Ты свой, ты здесь так, как нужно. Если ты уйдёшь, город не отпустит обратно. Или сам не захочешь. В городе другие люди. Даже теперь он тебя тянет, держит, все эти твои дела, вещи… Но ты не должен поддаваться. Не вернёшься туда, и всё будет хорошо здесь.       — Вот ты сейчас говоришь какие-то свои суеверные выдумки, дикарские фантазии, и снова обижаешь меня недоверием. Но я тебе так скажу — удерживать человека против его воли незаконно. За это судят и садят. Думаешь, просто так? Думаешь, закон зря написан? Чем эти законы хуже законов твоей природы?       Тут Андрей перестал излучать угрозу и посмотрел на меня снисходительно, как на ребёнка. Сквозь ветки в рощу заливались лучи солнца, переливались в золоте и зелени листьев всеми оттенками осени, мелькали по лицу Андрея, как будто меняя его настроения, выражения, возраста, цвета. Пригретая потеплением сырая земля пахла своей особой свежестью, приглушённой медвяно-терпким мягким духом опалой листвы в звенящей хвойной чистоте лесного воздуха. Отдельно улавливался тонкий, намёковый, вкусный запах грибов. Где-то неподалёку стучал дятел, по верхушкам крон периодически пролетал лёгкий, но слышимый ветер. Вот такая моя золотая клетка…       — Тем, что люди свои законы придумали насильно. Они сами по себе не работают. Это всё глупости. Ради власти, денег, не знаю, что там у вас. Манеры ещё всякие, приличия. Смотрят все друг на друга, ищут, кто что нарушает. Зачем? У природы такого нет. Всё просто живёт. Никто не судит. Нет вины, потому что и смысла в ней нет. Желания всегда понятны. Они природны. А когда от них удерживаешься, терпишь что-то, это ты только мучаешь себя. Зачем? Потому что тебя осудят, накажут? Потому что кто-то придумал, что это неправильно? Природа тебе такого не скажет. В ней допустимо всё. И всё — она. Без суда, без вины. Убей кого-то — что тебе природа сделает?       Я слушал внимательно эту длинную сложную речь, пытаясь осознать в деталях и в целом, найти контраргументы, но последняя фраза мне отрубила всё, когда дошла её суть. Я ещё не испугался осознанно, потому что это были просто теоретические рассуждения, но холод по спине побежал, вернулась тревога. Вспомнил кошмары, сад, какие-то свои подозрения, которые тогда казались глупыми. Надо было, наверно, хоть сейчас как-то грамотно допросить его, подловить, выудить из него всю правду… Но я похолодел от какой-то физической паники, что даже мыслить стало трудно. Усилием воли пытался сохранять спокойствие, но Андрей как будто почуял, что со мной творится, а может, было хорошо видно, и застыл неподвижно, как зверь, чуть опустив голову и глядя на меня жутко пристально из упавшей на глаза тени.       — Кого ты убил? — выдавил я из поджатых связок, не придумав ничего лучше и не выдерживая больше тишины.       — Это неважно. Так было надо.       Моё спокойствие до того момента держалось только на отчаянной вере в то, что он сейчас просто всё опровергнет, убедит меня в обратном, даже если это не так, но лучше редкие суеверные сомнения, чем знание, что он убийца. Я увидел только, что он сдвинулся и приподнял голову, глаза опять поймали солнце и зеленоватую синь, он раскрыл губы, чтобы сказать, что-то ещё, но я уже сорвался с места и побежал, перехватывая ружьё из-за спины в руки. Всё моё внимание сосредоточилось на беге через ветки, кусты, деревья, страх сделал меня быстрым и внимательным. Но мне казалось, что я двигаюсь слишком медленно, я помнил, как легко он ловил меня раньше. Все задетые ветки за моей спиной и вокруг шелестели, я был уверен, что он прямо за мной, схватит в любую секунду, и гнал себя ещё быстрее, уворачиваясь от лезущей в лицо листвы, петляя между деревьями.       Меня сильно удивило и воодушевило, что заросли кончились раньше, чем Андрей меня поймал. Бежать стало легче, и я рванул так, как не бегал даже в армии нормативы на скорость, хотя ради интереса всегда представлял там, что бегу на войне от вражеской стрельбы в укрытие. Впервые обернулся, когда уже промахнул молодой подлесок, деревья поредели, пошла степь. Он всё-таки бежал за мной, но был ещё у высоких деревьев. Новая паника сжала нутро, мне снова показалось, что я бегу слишком медленно, а быстрее уже не выходило никак. Надо было что-то делать. Я от него так больше не оторвусь. Он меня поймает и не отпустит. Какое там отпускать. Он меня убьёт, как и остальных. У меня в руках оружие, но… Не могу же, чёрт возьми, я его убить. Чем я лучше буду? За это посадят уже меня. Но мне так страшно, что я бы лучше в тюрьму сел, чем остался наедине с убийцей. Остановиться, вернуться к нему и притворяться, что всё нормально, я понимаю и принимаю, у меня уже не хватит нервов.       Андрей начал сокращать расстояние, и я не выдержал. В первый раз обернулся и стрельнул намного выше, надеялся, тормознёт. Но его не остановили ни выстрел, ни мои крики. Второй раз был уже в истерике, я выстрелил в него, но особо не целился. Почему-то был уверен, что попаду и убью, просто не вынес душащий и гонящий меня ужас. Слёзы мутили взгляд, но я увидел, что он жив. Более того. Он даже не остановился. Стало ещё страшнее, полезли какие-то идиотские мысли — а вдруг он оборотень, и его только серебром уложить можно? Это объясняет и то, что его до сих пор не нашла полиция. Но я ещё был в здравом уме и выбросил это из головы. А вот опытным охотником не был. Предположил только, что расстояние великовато для дроби. Между нами метров двадцать, разлёт большой, заряд выдохся, да и куда он полетел — неясно. Попытка зарядить ружьё заново меня погубила. Я отвлёкся от земли и споткнулся о лежащий в сухостое столб, сильно ударился о землю, растерялся на пару мгновений. Довольно быстро вскочил, но тогда уже он меня схватил, швырнул вниз и прижал сверху.       Несколько минут я отчаянно дёргался, пытаясь вырваться, кричал, просил отпустить, ругался, задыхался, то злился, то пугался, пока не выдохся. Проморгался от слёз, посмотрел на Андрея, который был до ужаса спокоен. В первые секунды он ещё уговаривал меня успокоиться, но понял, что это без толку, дальше просто ждал, когда я заткнусь сам. И злила, и пугала меня больше всего его абсолютная невозмутимость. Я просто не знал, что с этим делать, как быть, что говорить и как себя вести. Вот бы он сказал, что пошутил… Не поверю, но…       — Рассказывай, — хрипнул я, ощущая, что сорвал голос, ещё и от бега во рту пересохло.       — Идём домой, расскажу. Ты меня поймёшь. Только не дёргайся, повернись.       — Куда? Пусти меня!       Он осторожно отпустил одну мою руку, я выждал момент и тут же попытался сбросить его, но он спутал ногами мои ноги, перевернул меня и прижал уже сзади лицом в колючую траву, пытаясь поймать и связать мои руки. Таскал в кармане верёвку, гад. Ему это удалось, и мы пошли обратно к лесу. Осознание полной беспомощности повергло меня в какой-то лёгкий физиологический шок. Я не мог ничего сказать, послушно переставлял ноги рядом с ним, хотя он придерживал меня только легонько за рукав. Я вообще ничего не могу сделать. Ничего. И найти меня здесь почему-то всё никак не могут. Должны были уже найти. Но ведь и других не нашли. Почему? Он всё равно не скажет. Надо понять самому. Сейчас другое важнее.       — Когда ты убьёшь меня? — спросил я, немного успокоившись.       — Что? — Андрей оторвался от своих мыслей и посмотрел на меня, теперь какой-то разбитый, усталый, мрачный и печальный. — Никогда. Зачем?       — Остальных же убил. Я теперь всем всё расскажу. Сбегу как только получится. Только убить остаётся.       — Не сбежишь. Я их убил, потому что они мне жить не давали. А с тобой мне хорошо. Если б ты ещё прекратил бегать.       — Тебе со мной больше не будет хорошо.       — Будет. Ты сам знаешь, как хорошо. Плохо, только когда ты про свой город думаешь. Но ты забудешь, привыкнешь, и всё будет хорошо.       — Классный план, — раздражённо сказал я. — Серьёзно думаешь, что я собираюсь привыкать к жизни с убийцей? Серьёзно думаешь, что жертве хорошо в плену у маньяка?       — Ты не жертва. Я не маньяк.       — Кого ты убил?       — Семью.       Я уставился на него. Андрей смотрел под ноги, эмоций ноль, только напряжение. Мы уже зашли обратно в рощу, под ногами шуршали листья. Абсурдно светлый золотой день.       — Свою? Ты убил свою семью?       — Да.       — Господи, что ж они тебе сделали?       — Ничего особенного. Скорее не давали делать.       — Что? Колдовать?       — Жить.       Это была уже не та тема, от которой я готов был отступиться. Обыденность, с какой он мне рассказывал свою историю, ввела меня в ступор. Обыденность такого уровня, что он спокойно продолжал собирать грибы на поляне, где мы оставили наши вёдра, рассказывая о том, как прирезал пятерых самых близких людей. Не совсем так, больше он пытался объяснить, что его к этому привело. Там, конечно, была неприятная обстановка, может, даже тяжёлая, но ничего такого на мой взгляд, что могло бы оправдать этот поступок. В конце он сказал просто — не смог больше терпеть и убил. Я сам прицепился с вопросами, как именно. Наверное, я делал это, чтобы знать, чего ждать. И это было глупо. Потому что с того момента я каждую минуту ждал встречи своего горла с Андреевым ножом.