Дурное место

      Андрей не мог дождаться того времени, когда больше не придётся бывать в селе. Не то чтобы никогда, в любом случае изредка это неизбежно. Но чем реже, тем лучше. Теперь чувства были смешанные. Он снова сидел на базаре. Не столько затем, чтобы продать мёд, сколько для ответов на вопросы. Нужно было пустить верные слухи, рассказать нескольким сплетникам, что его родня собралась-таки да уехала в город. Было страшно, легко ошибиться, чего-то не учесть, сказать не так, потому что во всех этих человеческих делах он ориентировался плохо даже на уровне села. Боялся, что попадётся милиционер, но его не было, да и тётушки спрашивали в меру, больше радовались, что родители Андрея взялись за ум. Андрей как мог играл в ответ, отвечал скупо и простодушно, как устроились в городе пока не знал, ехали через соседнее село, потому что оттуда ближе, и тамошний знакомый сестёр подбросил до станции… Улыбался и кивал на пожелания поскорее свернуть всё это хозяйство в глухомани, которое на него оставили, да присоединиться к своим и, даст бог, выбиться в хорошую жизнь.       Нашлись в базаре и свои плюсы теперь. С такими новостями Андрею было уже не так стыдно и страшно, в целом уже почему-то всё равно, что о нём думают. А главное — он отвлекался от частых навязчивых воспоминаний и мыслей. Как мог старался не думать, но они донимали, если не само убийство, которое прошло как страшный сон, то бесконечные случайные возвраты в какие-то старые ситуации, голоса родственников, размышления, верно ли поступил, хоть и знал, что верно… Но и знал, что плохо. А почему плохо, если правильно? Андрей гнал эти мысли, снова поднимал глаза и всматривался, вслушивался в людей. Они ему не нравились, и в последний на тот год свой день на базаре он не всегда мог сдержать усмешку, глядя в толпу, думая о том, что увидит всё это странное дурно цивилизованное стадо ещё нескоро, а дома ждёт полная свобода. Некоторые девушки ловили его взгляд и кроткую мечтательную улыбку, засматривались и улыбались в ответ, но он их не замечал.       А её заметил. Она появилась к вечеру, когда многие уже разошлись. Андрей не спешил, потому что дорога, ведущая к дому через поля, долго шла прямо в запад, и солнце бы постоянно слепило глаза. Хотел дождаться захода, тем более последняя банка мёда оставалась. Когда он заметил идущую к нему Риту, его сердце сотворило внутри такой рывок, что он непроизвольно схватился рукой за рубашку. Напал неприятный ступор, ещё хуже, чем те, которые возвращали его в память кровавого дня. Теперь стало страшно не на шутку. Он поднялся и удивлённо обнаружил, что стал значительно выше Риты, но никакого успокоения ему это не дало. Хотелось исчезнуть. Только бежать было поздно.       Рита изменилась, раздобрела, потеряла свою ведьмовскую остроту и мрачноту. Лицо её было светлым и открытым, только губы всё такие же насыщенно красные, а глаза тёмные и загадочные в чёрной обводке. В руке — рука маленькой девочки. Андрей посмотрел на неё и тут же отвёл взгляд. Рита шла к нему с улыбкой, а вот ребёнок, по возрасту, наверное, лет восьми, смотрел исподлобья, злыми пронзительными глазами, что называется — прямо в душу, в которую Андрей вроде бы не верил, но в тот момент как будто что-то такое внутри ощутил, в чём эта мелкая тварь ковырялась своими грозными зрачками.       — Здравствуй, Андрей! — с мягкой радостью сказала Рита, остановившись перед ним.       — Не здравствуй. Дурной. — Угрюмо произнесла девочка, продолжая на него таращиться.       Андрей растерялся, молчал, пока Рита укоряла свою дочку и просила её пойти погулять, но та упиралась, говорила, что будет охранять её от него. Странно было видеть, что мать не кричит на ребёнка, как бы тот себя ни вёл, а уговаривает и объясняет до последнего. В конце концов Дара сдалась, обиженно скрестила руки на груди и пошла прочь, но всё оглядывалась каждые несколько шагов, пока не встретила знакомых сверстников.       — Натворил? — спросила Рита, глядя на него с печальной улыбкой.       — Что? — нервно спросил Андрей, с ужасом понимая, что здесь ему не сыграть и не выиграть.       — Что-то дурное. Я же тебя предупреждала.       Он ощутил спазм горла и резь в глазах. Опасно пробрало и пробило. Захотелось высказать всё, оправдаться, объяснить, поделиться всеми навязчивыми мыслями, чувствами, страхами, опасениями. Держался как мог, щурился, моргал, глядя в затоптанную землю. Дёрнулся и отступил назад, когда Рита ласково дотронулась до его щеки.       — Найдут меня теперь? Придут?       — Почём знать, — тихо ответила она. — Боишься — сдайся. Страх хуже тюрьмы.       — Не боюсь. Не для того к свободе рвался, чтоб теперь бояться или сдаваться.       — Легче стало?       — Да.       Рита покачала головой, оглянулась на Дару. Андрей медленно выдохнул, немного попустило. Вспомнил вдруг свою обиду на несбывшееся предсказание о друге. Но предъявлять не рискнул. В конце концов она здесь ни при чём. Перевела на людской язык, что карты сказали. Да и теперь, глядя на неё, всё ещё молодую и красивую, но уже совершенно иначе воспринимаемую, он снова ощутил себя мальчишкой, а жизнь свою только начатой, и начатой почти что заново. В ней ещё было место для друга. Много места и много времени. Нужно было ждать.       — Я постараюсь так сделать, чтобы не нашли, — сказала Рита.       — Как?       — Придумаю что-нибудь. Народ у нас доверчивый.       — Возьми мёд. Ты говорила, чтобы сбывалось, нужна плата.       — Болтовня не магия. У меня сил больше нет. Отказалась сама, но… Всё ещё чувствовала… А потом… — она вздохнула и снова посмотрела на дочь. — Родила её и опустела. Не чувствую, не могу. Всё к ней ушло. Даже не знаю, хорошо ли, плохо…       — Хорошо, — без сомнений сказал Андрей. — Тогда хоть так, в подарок возьми.       — Ну, спасибо, — она с улыбкой приняла у него банку.       Стоять без мёда смысла не было, а с Ритой у них на том разговор и кончился. Пришлось идти домой в закат, щурясь, низко опустив голову, чтоб растрёпанная соломенная шляпа прикрывала глаза. Солнце искрилось в просветах абрикосовыми вспышками. Встреча была неожиданная, не укладывалась в голове. Вроде бы, он слышал, что Рита вернулась в село, даже про дочку что-то слышал, то ли от матери, то ли на базаре. Но не задумывался, не обращал внимания, а может, не был уверен, та ли это Рита. В его представлении она была всегда тонкой особенной девушкой, таинственной колдуньей, которая не для всех, как и он, хоть она и ближе к людям, гадалка, ведалка, но не для кого из них. Как она могла стать чьей-то женой? Отказаться от дара, родить… Дару. Это было странно. Понять он не пытался, знал её слишком плохо.       Зато попытался понять себя. Почему никогда не думал о создании своей семьи? Знал же, что есть хорошие семьи, знал, как не надо себя вести. Но не знал, как надо. Даже представить себе что-то подобное было трудно. Андрей вообразил Риту своей женой, а Дару дочерью, вспомнил страшный ясновидящий взгляд и раздумал. Просто всего этого не хотелось. Всегда проблемы будут. Зачем нужна семья? Род людской и без него не иссякнет. Идея друга была намного яснее. Два схожих равных человека, взаимопонимание, внимание, общение, разделение обязанностей и впечатлений… Идея ясна. Судьба только темна.       Сентябрьское солнце во второй половине дня было уже не горячее, но без шляпы в затылок пекло. Он долго не моргал, и всё вокруг темнело, заливалось антисолнечными пятнами. Терпеть не мог эти ступоры. Выходить из них было несложно, но почему-то зачастую он этого не делал. Это требовало одного единственного усилия, пускай слабого, но не было воли даже на такое. Андрей просто стоял и ничего не делал, а может и делал, неосознанно пытался сконцентрироваться на звуках вокруг, стереть все свои мысли, осознание того ощущения, которое накрывало его периодически, напоминая о том, что он сделал летом. Вокруг ещё звенели насекомые, поменьше, чем тогда, но пока что дружно, много. В основном это кузнечики разных видов на разном расстоянии выдавали стрёкоты, скрипы, сухие трескучие трели.       «В траве сидел кузнечик…» — прозвучал у него в голове голос то ли Алёны, то ли Лены, как будто ещё детский, когда они пели ему эту песенку, уже тогда умудряясь издеваться в куплете про лягушку: «Но вот пришёл Андрюшка, прожорливое брюшко…»       Он всё-таки заставил себя двинуться, потёр пальцами пересохшие глаза, разгоняя тёмные засветы, и пробормотал вслух, чтобы перебить навязчивые голоса своим:       — Не думали, не знали… Не думали, не знали… Никак не ожидали… Такого вот конца…       Это вызвало нервный смешок, который отозвался внутри вспышкой боли, страха и тошноты, но только на секунду. Потом Андрей открыл глаза, часто моргая, щурясь, и по неясным, но ярким в буроватой осенней степи белым пятнам нашёл коз, которые разбрелись далеко, ещё и в разные стороны. Рядом с ним был только Жив, самый мелкий слабый козлёнок. Он был к тому же ленивым, либо просто доживал последнее, хотя днём выглядел ещё бодрячком, но по утрам лежал и не вставал, и Андрей так привык тормошить его, вопрошая: «Ты жив? Жив?», что приклеилось кличкой. Обычно приходилось выносить его на руках, растирать, тыкать носом в зелень, и только тогда сдыхля включал хоть какую активность.       Андрей подозвал коз свистом, дошёл с ними и собрал тех, которые среагировать и вернуться не пожелали, и побрёл домой. В такое время коз пасти не полагалось, было ещё слишком жарко. И Андрей себя за это корил, в очередной раз подумал, что надо брать себя в руки, возвращать ответственность. Животных он любил, страданий им не хотел. Но никак не мог прийти в себя. Сам не понимал, что с ним делалось. Стало легче, как и хотел. Хорошо, тихо. Но такие находили тяжёлые неприятные мысли, воспоминания в этой пустой тишине, опять звучали в голове ненавистные голоса, как будто и с того света доставали его. Особенно по ночам, и спать хотелось, и глаза слипались, и ни страшно, ни жалко, ни стыдно ему не было, просто лезли мысли, вызывали раздражение. И заснуть часто не выходило до самого рассвета, когда уже пора была вставать.       До того однажды умаялся, что начал вспоминать, как хоронили бабку, что там делал священник. Может, и тут какой-то специальный обряд нужен был… Попробовал перекрестить могилы, поверх которых стояли новые саженцы, но не помнил точно, как это делается. Нашёл дома Библию, пролистал, не вычитал ничего толкового и решил, что учебник по биологии несёт в себе больше божественного, чем эти странные истории про какую-то непонятную древность. Но всё это сподвигло его сделать хоть что-нибудь. Поначалу не хотелось совсем ничего, он как мог автоматически выполнял необходимые по хозяйству дела, ничего не менял и не трогал. Потом подумал, что если прибрать дом от лишних напоминаний, станет легче. Перебрал вещи родственников, сжёг лишнее, не пригодное ни к чему, и то, что по логике они забрали бы с собой, уезжая в город. Это нужно было сделать давно. Если бы кто-то что-то заподозрил, решил проверить, узнать, проведать, если бы Рита рассказала… Но никому не было дела.       Тогда стало лучше, наведение своих порядков наконец дало ему почувствовать себя хозяином. Ступоры, мысли и бессонницы ещё долго его терзали, но он приучился отвлекаться: читать, слушать радио, готовить, выдумывать, что и как ещё можно улучшить вокруг, распланировать свои дни, чтобы успевать сделать всю работу и хватало времени на блуждания в природе, изучение её и своих возможностей. Когда стало холодать, он взял в дом Жива. Было так уютно лежать вечером в тишине, обнимая тёплого козлёнка, слушать его дыхание, треск дров в печи. В противовес приступам неприятных ощущений его накрывала эйфория. Когда он осознавал, что больше люди не будут ему мешать, нет этих надоедливых голосов, раздражения, принуждения, отвращения, не приходится бесконечно терпеть всё и давить злость. Свобода пилась легко и сладко, как свежая родниковая вода, но иногда сковывала горло ледяным одиночеством.       В зиму работы стало меньше. Оставалось только приглядывать за живностью и печью, всех кормить и глядеть, чтоб не помёрзли. Он не любил зимы с семьёй, потому что все постоянно были дома, мать суетилась, придумывала дела себе и ему, тормошила отца, он злился, Лёшка донимал всех со скуки, а если ещё приезжали девки… Теперь другое дело. Лирический покой. Книги, радио, прогулки… Правда, гулять было холодно, природа дремала и не желала его развлекать, потом и вовсе укрылась одеялом снега и уснула наглухо. Красиво было до слёз, примерзающих к щекам. Так всё бело, чисто, сонно и тихо. Только злой дух мороза потрескивал в деревьях, лопая кору, сковывая наледью пустые ветки. Андрей стоял за садом перед степью, закутанный во всё, что можно, и всё равно уже замерзал, хотя только вышел. День был редкой ослепительной яркости — пронзающая зрачки январская лазурь, и много ровная, и местами волнистая бархатная белизна заснеженной степи под ласковым низким солнцем.       У духов зимы были какие-то свои отношения. Снег и лёд он считал братьями, эти были хорошие, они были дождями, духами воды и неба. Но их сковывал и обращал в это странное состояние суровый мороз. Вот его Андрей опасался. Мороз его не слушал. Андрей потратил много времени на то, чтобы его ощутить, понять, найти подход, изобрести ритуалы. Но чувствовал только его неизменную враждебность, угрозу, насмешку над всеми попытками. Всё это можно было спокойно терпеть, в конце концов Андрей главенствовать ни над чем в природе не собирался, и нужна была ему не власть, а скорее взаимодействие, чувство контакта, связи, влияния. Но когда мороз его чуть не убил, пришёл настоящий страх.       Река тогда замёрзла прочно, но была на самом скором участке течения продолговатая тёмная полынья. Подходить к ней близко Андрей не рисковал, забрасывал удочку издалека, небольшую рыбу умудрялся выдёргивать и так, а с большой приходилось повозиться, она часто срывалась, зацепляясь за кромку льда. В тот раз Андрей почему-то рискнул. И день был снова радостный, и солнце отогнало мороз, и он, пока шёл долго быстро по глубокому снегу, согрелся и расслабился, и рыба вдруг сходу глубоко клюнула на мастырку. Он дёрнул резко, думая, что это мелочь под живца, и вылетит сейчас легко, но леска натянулась до звона, нагнув удилище. Андрей замер и приспустил натяжку, не хватало ещё удочку сломать. Начал медленно подматывать, ощущая на конце рывки, пока леска не врезалась в ледяной край полыньи.       Азарт победил, подпитанный радостью от неожиданной быстрой удачи. Если сейчас постараться и вытащить эту махину — можно не ловить дальше до замерзания, тем более без уверенности в успехе. Зимой рыбалка неоднозначная, капризная. Да и мороз несколько дней уже стоял крепкий, лёд был должен держать. Андрей осторожно пошёл вперёд, прислушиваясь, расчищая ногой снег перед следующим шагом. Он подматывал, но леска вдруг ослабла, пугнула — вдруг сорвалось? Андрей подкрутил, опять ощутил резкий рывок. Рыба уже металась, надо было доставать и не сорвать о край. Как назло края полыньи не выходило толком рассмотреть под насыпавшимся за ночь новым снегом. Рыба затянула леску под лёд ему навстречу, и он пошёл вокруг, не приближаясь к воде метра на полтора. Потом психанул, пробежал и подскочил почти к краю, вроде и не прям к воде, и лёд не трещал… он просто враз сломался, не успел Андрей и удкой махнуть.       Зато испугаться успел. Эти мгновения падения в воду растянулись в восприятии достаточно, чтобы хватить полный вдох ужаса вместе с морозным воздухом. Причём испугался больше всего, что потеряет удочку, в голове мелькнуло — батя шею свернёт. Да ладно батя, но это пусть не единственная, а лучшая удочка, дорогая. А до дома километра три. А одежда быстро промокает насквозь, тянет его вниз, а неверная кромка подмёрзлой воды крошится под руками, царапает бесчувственные от холода и страха пальцы. Пока дорвался кое-как до крепкого льда, одежда вымокла, холод больно вцепился в тело, жёг, сковывал мышцы, прогрызал до воя костей. Выкарабкался и первым делом схватил удочку, обрубил леску, повезло — удилище упало так, что угол льда не позволял рыбине затянуть его под воду. А тогда начал поспешно раздеваться, изо всех сил выкручивать вещи и натягивать обратно. Трясло и колотило так, что было даже смешно, и радостно, что выжил.       Домой Андрей бежал во весь дух, свободной рукой на ходу пытаясь растирать мёрзнущую под мокрой шапкой голову. Ветра не было, но от бега обдувало, морозило. Тело ещё ничего, согрелось, бежать было сложно в потяжелевшей одежде по неровной степи, покрытой кочками, высоким хрустящим сухостоем, невидимым под сугробами. Ноги только не могли согреться, и студило голову. Сразу разболелось горло, скорее всего от сбитого дыхания. Мороз влезал в поспешные глубокие вдохи, царапал, холодил его изнутри. Андрей сжимал губы и пытался дышать носом, чтобы меньше мороза впускать, но тогда ужасно болела переносица, а от неё и вся голова, дыхания не хватало, становилось страшно, что застудит голову, станет тупым, как Лёха, а то и вовсе…       — Врёшь, не возьмёшь… Отойдёшь, подождёшь… Отомрёшь, как под нож… Ни на грош ты не гож… — бездумно начал бормотать Андрей, отбиваясь от клятого мороза хотя бы так.       Осилив этот неприятный тяжкий путь, он влетел в тёплый дом, стащил с себя всё мокрое и бросился к горячей печи. Вцепился там в спящего на коврике тёплого Жива, который в его внезапной сильной хватке натужно мекнул, скрутился вокруг козлёнка и попытался отогреться. Это вроде и получилось, точно было неясно, тепло распределялось как-то неверно. Хуже было, что боль из тела никуда не ушла, как и периодическая судорожная дрожь. Болело вообще всё, сильно противно ныло, местами пекло, хотя признаков тяжёлого обморожения у себя он не нашёл, только краснота, боль, припухли ободранные пальцы в тепле. Движения давались непривычно тяжело, горло тоже болело, гудела и голова. Пересилив мучение, он влил в себя полстакана водки в качестве лекарства, накормил печь дровами, оделся в сухое и лёг в постель. Водка приглушила и боль, и тревогу, и дрожь, затянула в глухой пустой долгий сон.       В таком кошмарном состоянии, в каком Андрей проснулся, он не был ещё никогда. Всё, что мучило его перед сном, только усилилось, да ещё началась лихорадка. Он не знал, сколько проспал, за окном было светло, но пасмурно. В любом случае нужно было встать, обойти коз и кур, самому если не поесть, то хотя бы воды напиться. Но встать не выходило, тело болело, дрожало, а двигаться отказывалось. Андрей умел пересиливать себя, и любые болезни обычно переносил на ногах, даже легче было, отвлекаясь на работу. И то, что было теперь, испугало его достаточно сильно. А если тело отнялось совсем? Ладно, сам тут сдохнет. В мучениях… А животные? Но пока что болезненную тяжесть в мышцах едва-едва преодолеть можно, просто будто не хватает сил. Андрей решил, что если ещё немного полежать, отдохнуть, должно стать лучше, ведь ничего страшного не случилось. Даже не отморозил ничего, просто промёрз насквозь, но не насмерть же.       Сознание в горячке легко падало в дремоту, в бредовые сны, снова выныривало, металось в тревожных мыслях, опять стихало, засыпая, и так долгими мучительными кругами. Плохо не заканчивалось, в мысли лезло отчаяние. Как это началось он не вспоминал, но ему казалось, что причина в справедливости. Что во всём, конечно, виноват страшный мороз, но сделал он это с Андреем в наказание за его проступок. Не даром ходил по пятам с конца ноября, пугал, доставал. А если убьёт? В панических метаниях Андрею всё казалось, что с визгливым скрипом раскрывается входная дверь, и входит мороз. И закрыть её некому, потому что друг не пришёл, а других он убил. Зато пришёл мороз, мнётся там, в сенях, страшный, но дальше пройти пока боится — печь ещё не остыла. Но остынет быстро.       Мороз всё не заходил, но Андрей слышал, как он там хрустит и потрескивает, и откуда-то знал, как он выглядит — белые круглые глаза цвета снега, зрачки в них кривые и чёрные, как мелкие полыньи, а остальное сухой острый прозрачный воздух, по силуэту которого изредка пробегает изморозь или кристальная наледь, когда он касается ещё тёплой влажности в доме… Андрей всё ждал, что этот ужас к нему войдёт, будет стоять, смотреть и забирать тепло, медленно и мучительно. И страшно было до слёз, которые обжигали глаза, виски. И начинало казаться, что вон он — уже стоит, и это от него так остро больно в теле, так колко знобит, а последние приливы жара — бесполезные попытки борьбы тела с тем, что заведомо сильнее него. Вот ещё немного, и тепло кончится, и станет ещё больнее, и придёт ещё смерть, будет топить его в этих чёрных полыньях, а он хоть и плавает хорошо, а уже ничего сделать не сможет… Уже ничего и никого…       Но когда печь остыла, а температура в доме действительно упала, ему напротив стало легче. Сознание прояснилось, но осталось отчаяние, уже не суеверное, а жалостливое, жалкое. Он думал — если бы за ним сейчас пришли… Пусть бы и забрали в тюрьму, а только б дали воды, только б больше не один… Лучше, конечно, чтобы пришёл друг, спас его, это давно надо было. Пришёл бы раньше, вовремя, может, Андрей бы и не сделал того… Но теперь же правда надо, теперь совсем невмоготу… Он вспомнил о животных, стыдливо больно зажмурился. Встать не мог. Со своей смертью почти смирился. А этим-то за что? Не было сил даже подняться и выглянуть, не вставая, что там Жив, который спал у печи. Печь-то остыла. Надо было к себе брать. Почему не взял? Не подумал. Не собирался же вот так… Помирать… И опять слабовольные слёзы полезли, умотали последние силы, и он заснул надолго и крепко, как потерял сознание.       Совсем очнулся уже в холоде. Ничего, вроде бы, не прошло, но шевелиться стало возможно, он себя заставил, и стало ещё стыднее. Как будто можно было и раньше напрячь волю. И Жив бы… остался жив. А может и нет. Всё равно в последнее время ел всё реже, а падал в каких-то странных судорогах часто. Вода в ведре была ледяная, так прошлась по больному горлу и дрожащему нутру, что на несколько мгновений скрутило в клубок на холодном полу. Потом долго растапливал печь, спичку было тяжело держать, не то что дрова поднимать. Огонь разгорелся, надо было срочно идти проверять хлев, как назло самая тёплая одежда валялась, где он её оставил, — в сенях, и была ещё сырая. Пришлось натягивать всё, что оставалось в доме, через каждые несколько движений замирая, чтобы отдышаться, пережить вспышку боли, скопить ещё немного сил и воли.       Добрёл, держась за стены, до входной двери. Веяло стужей, страшно было открывать. Откроешь — а там стоит мороз. Андрей выглянул в приузоренное белыми веточками окно. Мороз, очевидно, стоял, но не буквально, не как в его бредовых снах. А всё равно было жутко, немощно, трудно себя заставить. Тут вспомнил про Жива. Вздохнул, вернулся, подобрал его, остывшего и твёрдого, вынес в снег, жмурясь от дикой головной боли. Снаружи всё так же было, будто и дня не прошло. Но одну ночь Андрей помнил точно в чёрном окне. И солнце уже не сверкало, небо затянулось сплошной ровной туманной мутью. Он добрался до коз и кур, выдохнул с облегчением — все живы. Прибрал, как мог, надо было ещё корма задать хоть какого. Справился и, возвращаясь в дом, чтобы снова упасть отлёживаться, у двери развернулся, обвёл взглядом заснеженный двор, вдохнул колкое враждебное присутствие и выдохнул живое тепло в мороз.       — Пугнул, сволочь? Не дождёшься. Не жди.       Приход весны и тепла воскресил в нём радость, лёгкость, надежду и свет. Отделался от тёмной холодной скуки, жутких ночей, последних приступов паники, ступоров, кошмаров и тревожной осторожности. Для Андрея новый год начинался весной, просто по логике начала нового цикла жизни природы. Он чувствовал это вместе с ней, дикие влажные весенние запахи воскрешения растительности сводили его с ума по вечерам, гоняя носиться по степи до одури, до ночной росы, искрящей мелкими алмазами под луной и последними зимними звёздами. Часто было так хорошо, так распирающе вольно, что от радости хотелось кричать, разрываться и делать что-нибудь сумасшедшее… Но хотелось этого с кем-то, а вокруг были только сверчки и холодные мокрые улитки.       Отоспавшись за зиму на год вперёд, он ложился поздно, просыпался рано, сразу срывался с постели, быстро управлялся со всеми делами, выводил животину, поливал засеянный огород, и бросался в помолодевшую нежно-зелёную степь. Рассветная роса обжигала холодом, переливалась яркими радугами, и он валялся в ней, упиваясь живительной свежестью. Привык, что вокруг никого, по всей степи, бывало, носился, не одевшись. Когда потеплело, так и на речку шёл после росы. С самого утра до полудня входил и выходил в стылую за ночь воду, стараясь замечать, как с каждым часом заходить всё приятнее, — вода прогревается солнцем.       В одно такое утро, уже почти в жару, лежал, накупавшись, у реки, протягивая руку к небу и разглядывая её со всех сторон. Теперь она была взрослая и сильная, стройная, прямые росчерки костей и сухожилий, плавные изгибы мышц, тонкие длинные пальцы. А небо сверху по-прежнему недосягаемо далеко. Но теперь это не так впечатляло, свыкся. И красиво, и радостно, а кому показать? И откуда эта охота без конца — делиться всем с кем-то? Всё твоё — одному тебе весь край, всё солнце, небо, река и степь. И радость вся тебе, а кажется, будто с кем-то её только больше будет. Не разделится пополам, а двоими преумножится. Он поднялся и побрёл домой вдоль берега, поглаживая кончики травы. Высыхая под солнцем, осыпался с гладкого смуглого тела светлый песок.       Шёл уже минут десять, задумался о чём-то травянистом, не сразу заметил впереди движение. Среагировал быстрее, чем что-то сообразил, — юркнул в прибрежные кусты, как пуганый зверь, сползая осыпающимся крутым склоном в камыши. А ну как за ним пришли? Дом видали, теперь ищут вдоль берега? Он притаился и ждал, примостившись к склону, прислушиваясь. Думались всё какие-то глупости, вроде — сейчас в тюрьму забирать будут, а он гол как сокол, хоть листком прикрывайся. А если поведут так через село? Да нет, машина же должна быть. Ну а там участковый, и всё равно срам. Андрей упёрся лбом в прохладную землю, пропахшую рекой, крытую сырой зеленью. Идут, тихо шуршит трава. Неторопливые, двое, молчат, не понять ничего. Он дождался, когда шаги притихнут подальше, выкарабкался, выглянул из зарослей. По одежде так вроде просто рыбаки-охотники. Вряд ли бы ходили с удками да ружьями ловить его. Скорее всего просто место ищут.       Тут у Андрея возникло обратное желание — подойти, хоть словом обмолвиться с живыми людьми, указать им хорошие места. Но надо же было именно сегодня вот так взять без единой тряпки выйти. Он досадливо махнул рукой и снова спустился в берег, чтоб не светиться, если обернуться надумают. Продрался через камыш и холодный ил, вклинился в течение и поплыл ему навстречу как можно быстрее. Всё равно надо было отмыться от приставшей земли. Выбрался из реки поближе к дому, побежал напрямик. Бродить больше не хотелось, состояние всё ещё было странное. Не то чтобы стыдно или обидно, в конце концов он решил, что друг бы его не упустил, а просто волнительно. От того, наверно, что задумался, как он выглядит, как его другие видят?       Вон, животным всё равно. Они его не за внешность любят. В человеке вообще очень много всего можно любить и кроме внешности. Он прошёлся по двору, оглядываясь. Козы лениво паслись на привязи в стороне от дома, кругом греблись свободные куры, на открытом утоптанном месте у колодца свернулась на солнце гадюка. Андрей вспомнил, как в отместку сёстрам приносил и показывал им змей и говорил — это ты, а это ты… Они смешно визжали, но в ответ такая гнобля прилетала, что забавлялся он недолго.       Вошёл в прохладные сени, зашёл в комнату и огляделся, вспоминая, куда засунул вещи сестёр. Там были журналы, о которых он зимой почему-то забыл, больше слушал радио, хотелось ощутить присутствие нормальных людей. Порылся в ящике, полистал глянцевые страницы. В основном на них были фотографии будто бы ненастоящих девушек в странной одежде, много неинтересных статей про городскую жизнь и каких-то известных миру, но не ему, личностей. Дойдя до мужчин он замедлился, внимательно рассматривая каждого. Долистал до более откровенных фотографий, на чём прервался и начал искать настольное зеркало, которое мать обычно хранила в бельевом шкафу, куда не лазил никто, кроме неё, и где оно лежало в мягкой безопасности.       Отражение в зеркале показало ему обычного парня. Он снова пролистал журнал, снова посмотрел на себя. Что не так? Почему урод? Здоровый, не изувеченный, не кривой, нормальное тело, всё на месте. Он вытянулся, поднял руки, натянулись мышцы, проступили рёбра. Опустил руки, отвёл плечи назад, расслабился, обозначилась ровная, обманчиво хрупкая стать тонкого тела. Ну, худой, да, мужчины в журнале не так светили костями, были более широкими и внушительными. Зато он лёгкий, быстрый, достаточно сильный, чтобы со всем справляться. Почему не додумался тогда спросить у этих дур, кто же вообще не урод? Шагнул ближе к зеркалу, присматриваясь к лицу. Простое, ровное, ничего особенно уродливого, прямые черты, разве что скулы выпирают, и переносица широкая, и брови тяжёлые, и цвет глаз какой-то непонятный — мрачная холодная грязь, а тёмно-русые короткие жёсткие волосы торчат как перья у встрёпанного воробья. Надо бы найти отцовскую ручную машинку и сбрить. Всё равно сделать так аккуратно, как у мужчин из журнала, не выйдет, да и возиться смысла нет. Не урод, но и красивого ничего. Он перевернул страницу, посмотрел на крупный портрет парня со светлыми голубыми глазами, редкой ясности небесного оттенка. Потом Андрей устремил взгляд себе в глаза и вздрогнул. Выражение у него было какое-то неприятное, диковатое и хищное, не злое, в целом будто спокойное, но настороженное до угрозы, если приглядеться.       Настроение слегка испортилось, хотя он решил всё-таки для себя, что не урод, а сёстры были просто зловредными тварями. Зачем вообще нужна человеку красота? Ума, что ли, мало? Главное, что красота природы кругом. Ничего другого Андрею не надо, а если тот заветный друг правдивый, если назначен понять его, стать верным компаньоном, разве не всё равно ему будет? Пусть смотрит вокруг. Не птицы же они, чтобы завлекать друг друга красивыми перьями, да и завлекать нечего, никто не собирается размножаться. Андрей усмехнулся, но как-то невесело, потому что правильные мысли не слишком справились с расстроенными чувствами. Убрал глупые журналы, спрятал на место зеркало. Он не знал, какую синеву отражают его глаза, когда он смотрит в чистое высокое небо, как они серебрятся серыми дождливыми днями под стальными тучами, какая в них яркая глубокая зелень у речной воды или в гуще распустившейся с весной рощи. Он не знал, и некому было ему рассказать.       Потом, пока он неторопливо с удовольствием перебирал пахучие свежие травы, собирая сбор на чай, ему пришёл в голову возможный ответ. Может, урод — это не внешнее? Но его внутреннее сёстры не знали и не понимали, да и он сотню раз слышал их болтовню. Для них все люди делились на красивых и уродов, а ещё на классных и поганых. Первое, выходит, про внешнее, второе — внутреннее. Вот он был урод поганый. А что в нём такого плохого? Теперь, конечно, тот поступок… Но часто Андрей, вливаясь ощущениями в природу, в реку, траву, степь, рощу, землю, воздух, дождь, чувствовал себя частью этого всего, таким же природным, прекрасным, живым и чутким к миру. Но внутрь смотреть намного сложнее, чем на наружность. Главное, чтобы друг его понял и принял. Главное дождаться. И он дождётся. Теперь никто не говорит ему ничего плохого, всё тихо и спокойно, светло и зелено, небесно и воздушно, пряно и травно, вечерне-сонно и музыкально-соловьино.       И таковы были вёсны. Выстроилось всё в ровные круги, весной — одни настроения, мысли, желания, идеи, в другие времена — другие, и всё стабильно, хотя ощутимо зависимо от настроений природы. Сам себя Андрей волновал всё реже. Он знал точно, для чего остался здесь один. Корни, стебли, шаги, дожди, ветры, руки, крики, свист, вдох, взмах, ветка… Порой ему казалось, что он делает глупости. Что природа — всё равно что дом. Можешь рисовать на стенах сколько угодно, разрушать, восстанавливать, и ничего. Ничего она тебе не скажет. Ничего не сбудет. В ней слишком много голосов, как ей всех услышать? А потом что-то открывал, улавливал, замирая с трепетом, неясную закономерность, ухватывал, разбирал: как растения реагируют на погоду; как меняются температуры и запахи воздуха; как всё живое и стихийное реагирует на слова, звуки, присутствие, отсутствие, наблюдение, безразличие, заботу, разные эмоции; где какие живут энергии, как их можно менять, применять… Заниматься этим можно было вечно, тем более что природа не стояла на месте и не ждала его, и часто за один раз изучить что-то не получалось, всё ускользало, выводы были неоднозначны, требовали повторных опытов и подтверждений. Снова и снова он убеждался — слышит, она слышит все голоса, и все эти голоса есть — она, и все они перекликаются и друг друга чувствуют.       Некоторой значительной точкой в потоке жизни стало отключение электричества. К тому моменту Андрей уже почти прекратил слушать радио, но вот к свету и электрической печке был привыкший. Чинить всё, что связано в доме с электрикой, вплоть до ближайшего столба, отец его научил. Он проверил проводку, но неполадок не нашлось. Вспомнил, что могли выключить за неуплату. В этом всём Андрей не разбирался, пропускал мимо ушей, когда объясняли. Там было слишком много каких-то бумажек с таблицами, сложных расчётов, терминов, ни к чему не привязанных в его реальности понятий, людей, действий и денег. Денег у него было мало.       За несколько лет Андрей побывал на базаре всего пару раз, когда срочно были нужны спички, мыло, соль, которых он набирал сразу полный чемодан, чтобы вернуться как можно позже. Торговал он теперь не в своём селе, не хотел там лишний раз привлекать внимание, ходил в другое, которое оказалось даже чуть ближе. Но и в своём бывал, незаметно, по ночам. Раз в год приносил к дому Риты банку мёда, связки ягод, грибов. Сам толком не знал — в благодарность ли за то, что его до сих пор не нашли, в знак уважения её доброте или просто напоминая о том, что он ещё где-то существует.       Никто так и не появился, и электричество не вернулось. Трагедии не было. Всё, что работало в доме от него, можно было продать. А там пришла в голову шальная мысль, когда гулял с козами степью среди ряда бетонных столбов. Казалось бы — свыкнуться за всю жизнь, что столбы? Но Андрей свыкаться не любил, и не со всем ему это удавалось. Пока от столбов ещё был прок в виде электроснабжения — пускай. Но когда и польза отпала, и одно только презрение осталось к уродливым тёмным росчеркам цивилизации посреди воздушного пейзажа… Он решил, что нужно что-то делать. Что он мог сделать? Проверить свои теперь значительно более обширные знания и силы. Договориться с природой. Она не должна быть против.       Первым делом он прошёл вдоль ряда столбов — поглядеть, куда это всё ведёт. Но не дошёл до конца, нашёл место в паре десятков километров, где провода обрывались. Судя по звукам — рядом была трасса, какое-то село, но их не было видно, потому что степь тут уже холмилась и уходила в гору. Побродив тем краем, Андрей услышал неподалёку многоголосый собачий лай, и тревога вернула его обратно в родные места. Следующие несколько дней он провёл у столбов поблизости от дома, слушал землю, договаривался с ней. Правда, это было в конце мая, и больше он отвлекался на цветы, насыщенные солнцем, ещё молодые и свежие, но уже окрепшие к лету, с потемневшей зеленью. Рассматривал их, такие одинаковые в общих чертах одного вида, но если присмотреться к каждому… Пробовал разную пыльцу кончиком языка, вкус и текстуру лепестков, знал, какие горькие, какие сладкие, от каких дурно бывает. Наблюдал за насекомыми, гладил своих пчёл по пушистым рыжим спинкам. Потом настраивался на дело, поворачивался к столбу, ткнувшись лбом в бетон, запускал пальцы в землю среди корней, прикрывал глаза и вникал в энергии. Земля была бы рада избавиться от этих инородных заноз, но уж больно крепко вросли за столько лет. Ей нужна была помощь.       Андрей выточил из прямой палки длинный кол, а на нём желобок, по которому его кровь стекала из разреза на руке. Так он обходил по кругу каждый столб, очерчивая распределяющими энергию линиями, передавая земле свою силу. На это ушло много боли, крови и полуобморочных утомительных часов. То ли это Андрея шатало в конце, то ли столбы уже еле держались в готовой их выбросить почве… Природа как будто настроилась вместе с ним, и зазывать тучи издалека не пришлось, показались сами. Андрей только принёс ведро собранной в прошлый раз дождевой воды, полил столбы, зная, что вода воду притягивает, и таким образом отмечая, куда нужно литься основным массам дождя. Уже налетал предгрозовой ветер, гонимый циклоном, вместе с ним примчался Степан, потрепал Андрея по плечу. Закончив с водой, Андрей побежал наперегонки с духом обратно к дому, по пути уговаривая его нагнать побольше туч, сбить и разъярить их, уронить ливень весь в это место. Степан подурачился с ним, закручиваясь пыльцовыми вихрями, подразнил, срывая рубашку и вырывая дыхание из груди, и влился в порывы ветра.       Дома Андрей взял длинную палку, связующую с небом, забрался на крышу контролировать приближение грозы. Было волнительно, как-то задорно, дышалось глубоко буревестным воздухом, всё вокруг напрягалось, трепетало, нервное, но смиренное. Он впился вниманием в массив туч, притягивая его, направляя к линии столбов, заговорил заклинание, не выбирая насильно слова, хватая их отовсюду интуитивно, задавая настроение, направление, расширяя мощь и объём стихии.       — Ширься, клубься, марься, высся… Развернися, разъярися… Собирайся, расстилайся, как взлетел — назад отдайся… В землю падай, разливайся, пропитай насквозь, останься, лейся долго, бейся сильно, промочи, что было пыльно… Вымой чуждое из почвы, где дела её непрочны… Влейся в русла вод и крови, но моей не трогай кровли…       Гром вторил ему издали, отзывался, подтверждал, что слышит, может быть, спорил, но Андрей продолжал заклинать. Заблестели белые корни молний над рощей. К первым каплям, застучавшим по крыше и плечам, он уже едва держался на ногах, опустился вниз, борясь с головокружением. Сидеть в грозу на крыше да испытывать удачу он не собирался, но накатила сильная слабость, на глаза напала тьма. Выложился так, как сам от себя не ожидал. Благо на крышу лазил столько раз, что мог это делать и ощупью, кое-как спустился и закрылся в доме. За окнами быстро стемнело, низкие увесистые тучи заслонили ясный солнечный взгляд, бойко застучал дождь, пока не слился в шум, переросший в грохот. Ветер не стих, швырялся ливнем в окна, сквозил из всех щелей, холодно посвистывая. Стёкла дребезжали, звонко зацокали, когда полетел белый горох градин. Андрей, всё ещё слишком настроенный на внешнее, придавленный и ошеломлённый этой мощью, сидел на полу, прижимаясь спиной к кровати, и напряжённо смотрел в окно. Казалось — перестарался, дом не выдержит. Такой разъярённый стоял шум, рёв, свист, гвалт, так бил гром, раскалывая слух, что руки невольно взлетали к ушам.       Бояться Андрей не хотел. Набоялся за зиму проклятого мороза, всё остальное пугало его крайне редко. Но эта буря заставила сердце потрепетать, а разум отчаянно выдумывать молитвы о пощаде и защите. Уж слишком сила природы была люта в стихиях и погоде, а его жизнь случайна, как и все, и значительна не более, чем другие. Иногда безразличие природы обижало его, как в своё время безразличие матери. Но в природе он это почему-то любил, как будто ей было можно по праву масштаба и могущества, и только придавало божественности. Вот бы только был рядом сейчас друг… Если радость в воображении Андрея вместе с кем-то умножалась, как и всё хорошее, то страх и всё плохое — наоборот, делились на два и переносились вполовину легче. Но друга не было.       А радость была. Гордость такая, когда спустя четыре дня вышел в просветлевший после беспрерывного дождя мир, в насквозь мокрую степь, что ноги тонули в земле. И увидел свободу. Будто не было никогда уродливого забора столбов через весь простор. Потом он обнаружил, что упали не все. Ближайшие два к дому пришлось подкопать, завалить, разрыть под ними землю и похоронить их там, чтоб не лезли под ноги, не напоминали о себе и людях. Ещё несколько перекошенных были около рощи, постепенно он уложил их тоже. Андрей не зазнавался и не упивался могуществом, но влюбился в природу ещё сильнее. Слушала. Делала. Только казалась безразличной, но влияние, просьбы, волю его принимала, поощряла. Не один день и не один год он ещё застывал посреди степи, глядя в чистую хрустальную даль, пытаясь осознать этот дар, это чудо, затопляющее его восторгом через верх. Веру такой степени, которая давала ему счастье и спасение всю жизнь.